Петля

Стискиваю зубы: мне сводит шею резкой судорогой, и я замираю в одном положении, упираясь лбом в тёмную ткань. В голове — туман, а перед глазами — пелена. Шумно выдыхаю и медленно-медленно двигаю напряжёнными мышцами, стараясь расслабить всё тело. И снова — боль. Эта боль стучит в голове. Стучит в сердце. Стучит в каждой клетке кожи. И от этого даже дышать тяжело. Я то и дело останавливаюсь на несколько минут, переводя дыхание, и отстранённо замечаю, как сильные руки мягко ложатся на плечи. И только сейчас разум немного проясняется. Я неосознанно сжимаю коленями его бёдра — так тесно, словно зажимая в тиски, — и его пальцы неторопливым движением массируют место, соединяющее шею и плечи, разминают затёкшие мышцы. В висках бешено стучит. Пульс потихоньку перестаёт бить молотом по голове, и гул в ушах испаряется. Я слегка отстраняюсь, выпрямившись. И ещё — на три пальца назад. Отклоняюсь только телом, но сама остаюсь сидеть на месте и, когда поднимаю голову, кончиком носа задеваю щеку магистра. В его бездонных глазах — плавится тёмный янтарь, обволакивая теплом, и играют блики солнечных лучей, укутывая набегающей на берег волной. От увиденного и осознанного вспыхивает кожа и трещит сознание. Голову сдавливает тугим обручем, и я хочу отвернуться. Или зажмуриться — что-то в этом духе. А ещё очень хочется пить. Но я лишь трусливо рассматриваю три красные луны на звёздном небе и не понимаю: — Что это за место? — я не узнаю собственный голос: тихий, измученный, почти бесцветный. — Мы на территории Хаоса. — Я взглядом за взгляд цепляюсь, ведь в нём спрятана бездна. И она точно так же, жадно, разглядывает меня. Лорд Эллохар мягко прикасается пальцами, выводит лёгкие узоры по выступающей линии кости — мурашки пробегают по телу, и я неосознанно передёргиваю плечами, случайно скидывая тяжёлый камзол. Он удерживает его и как-то незаметно, почти играючи, подхватывает меня на руки. Направляется неспешно к ровному проёму в стене: с высоты его роста я различаю самое настоящее песчаное море — дюны под гнётом обжигающе горячего южного ветра перемещаются неторопливыми и несокрушимыми волнами. Это так ярко напоминает безудержный шторм в его взгляде, обрамлённый льдом радужки. Я инстинктивно держусь руками за его шею, хотя в этом нет совершенно никакой необходимости: он передвигается так свободно и плавно, даже изящно. И я внезапно провожу кончиками ногтей по его шее, поднимаясь к уху и выводя невидимые узоры — скорее интуитивный жест, чем осознанный. Он чуть опускает голову и ослабляет хватку, усадив меня на каменный подоконник. С одной стороны пространство ограничивают стены и ураганный ветер за спиной, с другой — мужчина, ладонями упирающийся в эти самые стены по обе стороны от меня. И я поднимаю к нему лицо. А лорд Эллохар смотрит прямо. Не зло, даже не остро — просто в упор. В его кристально-голубых глазах — круг ада. — Это пустыня Нахесса, одно из самых опасных мест в Мирах Хаоса. — Он, сощурившись, переводит взгляд на меня, отвлекаясь от грозно ревущего ветра, и пару секунд явно раздумывает, стоит ли продолжать. Потом усмехается эдак вальяжно и проговаривает с отчётливой сталью в голосе: — Здесь Тьеру до тебя не добраться. Я вновь смотрю в окно, не в силах оторвать взгляд от завораживающего танца песка и ветра. — Спасибо, — неожиданно благодарно киваю, сама не понимая за что, и судорожно провожу пальцами по спутанным волосам, цепляясь за оборванные пряди. — Это ещё что… Я дёргаю свободной рукой, и на ладони остаётся какая-то мелкая тёмная шелуха, похожая на засохшие хлопья грязи. Я замираю, набирая полную грудь воздуха, и застываю напряжённым изваянием из плоти, костей, мяса и сосудов: это не грязь — кровь. Это моя засохшая кровь, когда… И я мысленно себя обрываю, запрещая себе сейчас это вспоминать. — Дэя. Всё позади. Я рядом. Слышишь? Его пальцы — такие длинные, с чуть изломанными линиями — твёрдо переплетаются с моими, скрывая горящий огнём кровавый след, который хочется выдрать с кожей, лишь бы избавиться от этого зудящего по нервам ощущения. В глазах предательски темнеет, и меня удерживает лишь ощущение стальной хватки на тазобедренной кости. Невидимая игла простреливает затылок, когда он с нажимом проводит рукой по всё ещё болезненным мышцам шеи. И тело, наполненное истомой, тяжелеет, затягивая нервы в узлы. — Я… — поднимаю на него глаза. — Я исцелил раны, восстановил повреждения, воссоздал заново кожу. Я тебя переодел и убрал некоторые следы, но помыть волосы, не разбудив, было невозможно, — поясняет он совершенно тихо. И, сказав это, впивается пальцами в мой подбородок, заставляя запрокинуть голову. Ещё не больно, но почти уже. И смотрит мне в глаза. А чернота его собственных непроницаема — бездна подобралась к самому краю. — Я приму душ, — чиркнувший, как спичка, голос царапает слух. А потом просыпается мозг и напоминает, кто я, где нахожусь и с кем разговариваю. Опустив глаза, я едва слышно прошу дозволения: — Можно? И меня пробивает бесконтрольная дрожь: всё-таки у него очень страшные глаза, особенно когда зрачок вот такой узкий и вытянут в тонкую ниточку. Может быть, читать его эмоции по лицу невозможно — магистр контролирует себя совершенно. Но вот глаза… Глаза никогда не лгут. Серые, словно гладь незамёрзшей реки зимой, с расширенными и чуть пульсирующими зрачками — значит, у него хорошее расположение духа. А тихую ярость выдают лишь суженный до толщины волоска зрачок и пляшущее внутри радужки самое настоящее синее пламя. И цвет меняется: серость стали превращается в обжигающую лазурь. — Тебя заносит, Риате. Я не Тьер, а ты не личность второго сорта, — грубо обрывает магистр, и в его интонации отчётливо просвистывает металл. Кристально-голубые глаза изучающе, будто впитывая каждую чёрточку, блуждают по моему лицу. — Я и раньше был уверен, что убью Риана Тьера. Теперь же понимаю, что сделаю это ещё и с удовольствием. От него это звучит как гарантия: он произносит это плавно и вкрадчиво — одна только его интонация уже расставляет всё по местам. Его черты лица ужесточаются, а в голубых глазах воздвигаются ледяные айсберги — это всего лишь встроенная в характер сталь, которая не позволяет пробиться уступчивости. Я вздрагиваю — меня буквально прошибает потом от таких слов. Дыхание сбивается, голова кружится, поэтому я на секунду теряю контроль над своим телом: вскидываю голову, и в сторону магистра Смерти летит острый, виноватый взгляд, который приходится на его шею — выше смотреть я не решаюсь. Вместо этого я лишь отворачиваюсь, прислонившись к обжигающе-холодному камню, ведь стоит ему отойти на один-единственный шаг — я упаду. И снова нависает тишина: тяжёлая, плотная, наэлектризованная. Без согласия, причин и мотивов. Без слов и оправданий, без вдоха и выдоха. Он неподвижно замирает, будто ожидая чего-то. Стоило об этом подумать, чуть повернув голову, как сразу появилось предположение — чего именно. Простое «он ваш друг» тяжёлым комом стоит в горле — так, что я первый шаг делаю сама, отчаянно и наотмашь перерубая собственное прошлое. В итоге стою перед ним совершенно потерянная, ощущая позади пустоту вместо каменной опоры. В глазах напротив — злость и усталость. Никто и никогда не читал меня так беспрепятственно, не разгадывал уловки в два счёта и тем более не бросал разоблачение в лицо с вымораживающей душу снисходительностью. Это и пугает. Я не знаю, что делать — будто расплавленный свинец по капиллярам пустили. Пламя взметается ввысь с рёвом, столб огня окружает, и сквозь него я вижу саму Смерть: с оледенелыми радужками и мрачным выражением лица, с сильными руками и ужас каким вымораживающим взглядом — таким, что невольно кажется: прикоснёшься — и покроешься толстым слоем могильной, непробиваемой вечной мерзлоты, замерзая заживо. Оно вспыхивает в шаге от меня, словно мне предоставляется выбор — войти в круг огня или нет. И я вкладываю свою дрожащую руку в его раскрытую ладонь, шагнув прямо в костёр. Всполохи огня скользят по стенам — багряно-красный гранит, чёрный обсидиан и серебряные жилы, словно швы. Шандалы из платины и живое пламя, отражённое в чаше искусственного бассейна: шёлковая гладь воды замирает без движения. А в трёх шагах от меня голубым отсветом искрится зеркало в полный рост стоявшего рядом магистра. Я смотрю туда тупо и мрачно, болезненно и с воспалённым мазохизмом препарируя собственные черты, и вижу изъеденное морщинами лицо, тёмные круги под глазами, болезненно-сухую кожу под тенью мужского камзола и потемневшие от чужой крови волосы. Сжимаю кулак так сильно, что кисть руки начинает ныть. Пальцы мечутся беспорядочно, лишь сильнее путаясь в обожжённых до плеч колтунах и обнажая голую кожу чуть ниже затылка. — Отвратительно, — и что-то ломается в голосе, трещит, как лёд на едва начавшем крепчать морозе. Слёз нет. Только мелкая дрожь. Холод? Или нервы? Я не знаю. На запястье ложатся бледные пальцы, что отрезвляют лучше ушата холодной воды. Они сжимаются крепче — возможно, останутся синяки, но это беспокоит меня в последнюю очередь. А может, мне это просто кажется. Он смотрит из отражения бездонными глазами в самое нутро, копается там, будто в груде хлама, и всё ищет, ищет, ищет ответы. — Нужно смыть кровь. Я закрываю глаза и молю лишь о том, чтобы всё это — горячее и надломленное, абсолютно неправильное чувство — оказалось лишь ошибкой, ведь это так знакомо. Это очень, очень необходимое ощущение, пробуждающее вязкое чувство в животе от этих властных ноток и безотказного тона. Но меня лишь мягко тянут за запястье, напоминая о необходимости шагнуть в бассейн, и я наивно жмурюсь, даже не пытаясь освободиться от чужой хватки. Вот-вот и вода обдаст холодом, тонкой плёнкой стягивая кожу. И я почему-то даже не сомневаюсь, что лорд Эллохар расцепит капкан пальцев сразу же, стоит мне только дёрнуть рукой в ярком несогласии. Но вода, словно в насмешку, оказывается тёплой, даже горячей. Стоит мне окунуться по самую шею, как вмиг намокшая рубашка сковывает движения. И вот уже и в висках не так стучит, а языки пламени по позвоночнику не носятся. Наверное, мне должно быть страшно. Но отчего-то не стало. — Если верить древним преданиям, когда-то давно здесь жил сильнейший во всех мирах маг. Эта история написана кровью, и о ней поют пески Хаоса, эту кровь поглотившие. Быстро тру волосы, отчего вода приобретает розоватый оттенок, от вида которого всё внутри переворачивается и тошнотворным комом двигается вверх-вниз, и лишь сильнее затягиваю колтуны. Но тут чужая рука вцепляется в обнажённую в вырезе ключицу — властно, но совсем не больно; я понимаю, что стало бы с моим плечом, сожмись та немного крепче, — дёргает, разворачивая меня спиной, и перехватывает сзади за шею. Вторая ладонь ныряет под сбитые в жёсткие комки пряди, проходится до затылка по жаркой коже, откидывая волосы. Это прикосновение студит кожу, и в горле крик застывает комом — я словно жду удара. — Говорят, однажды дараи объединились и уничтожили его в страхе за собственную власть, а может, и жизнь. Но пески Хаоса беспощадны в своём равнодушии, и они поглотили непобедимую крепость этого мага. И крепость стала призрачной: тенью в сказании и образом несбыточного. Иногда кто-то видит её среди изменчивых дюн, но чаще — нет. И лишь сильнейшие маги Хаоса способны отыскать её. Но войти не может никто. По телу проходит волна дрожи. И эта дрожь рождает то самое странное ощущение. Я выдыхаю и прикрываю глаза. Чужие ногти снуют по затылку, слегка царапая зудящую от пота и крови кожу, и аккуратно, не причиняя и малейшей боли, распутывают слипшиеся пряди. Ни мать, ни подруги, ни помощницы леди Тьер — ещё никто так не следил за моими волосами: тщательно и неспешно, почти скрупулёзно. — В юности я потратил много лет, скитаясь по пустыне, чтобы найти неприступный бастион величайшего из магов. Я хотел доказать самому себе, что… я сильнейший. Большой палец слегка сдавливает изломанную линию у основания черепа. Вскоре мучительное ожидание неосторожных, тупых рывков из-за какого-нибудь особо неподатливого колтуна сменяется приятной расслабленностью; напряжение распадается толпой мурашек — те пробегают по бокам, высыпая под рукава. Голова тяжелеет, и я сама, с внезапной покорностью, чуть склоняюсь вперёд, удобно подставившись под руки магистра. В груди медленно расцветает бесконечное доверие к тому, кто до сего дня являлся эталоном беспримерной жестокости и коварства. — И что было дальше? — горло першит и дерёт, ведь узнать ответ почему-то очень важно. — Я доказал, Риате, — с усмешкой уточняет магистр, приближая лицо к моему плечу и плотнее окутывая своим запахом. — Я обошёл всю пустыню Нахесса и нашёл. И даже сумел войти в легендарную крепость… Я бродил здесь, среди сокровищ давно погибшего мага, восхищённый, восторженный, с чувством победы в груди, — с его губ срывается змеиное шипение, довольное донельзя. Чужие пальцы растирающими круговыми касаниями спускаются к вискам, и я различаю в зеркальной глади лицо лорда Эллохара. Отстраняюсь, лёгким движением плеча скидывая руку, и окунаюсь в воду. Она наполняет нос, и вокруг танцуют мелкие пузырьки. Время идёт медленно, вязко, словно разбавленное в темноте среди голубых отсветов его пламени. Я держусь без кислорода в лёгких целых тридцать семь секунд, прежде чем вынырнуть лицом к мужчине и сделать судорожный вдох. Я до сих пор помню то, своё самое первое впечатление: яркое и обжигающее восхищение магистром Смерти, смешанное со страхом, стоило только представить, как это само воплощение скоропостижной кончины с мечом наперевес обрушивается лавиной неукротимой ярости. Даже вспоминая его собственные слова, я не могла не восхищаться. — Пока не поднялся в самую высокую из башен. И сидя в кресле напротив вечно горящего огня в камине, я смотрел на выжженный, истрескавшийся, покрытый пеплом камень и выцарапанную надпись: «Мир принадлежит мне». И понял самое главное — маг позволил себя убить сам. Он просто дико устал от одиночества. Я же слышу его боль. Она вплетена в его голос острыми переливами. И той злостью, которая исходит от бессилия: прошлое не изменить. Он не ждёт в ответ ни жалости, ни сочувствия, ни ещё каких-либо эмоций. Он просто сухо перечисляет факты своей биографии, желая отвлечь от мечущихся под черепом мыслей, и у него получается — я неожиданно чувствую себя так, словно мне оказали доверие, которое сложно оправдать. А я в ответ разглядываю его жадно и, пожалуй, впервые не стесняюсь своего любопытства, а позволяю себе просто не думать. Он не похож на Тьера. И на лорда Мероса тоже. На нём тёмно-синяя сорочка с распахнутым до середины груди косым воротом и закатанными рукавами, обнажавшими сильные мускулистые предплечья и увитые переплетениями вен запястья, — его руки надёжны, как опора мира. И я хватаюсь за них, боясь потеряться. У него застывшие плечи, напряжённая поза и чуть насмешливый, но тёплый взгляд — зрачки сужены до толщины волоска, а внутри радужки пляшет настоящее дьявольское пламя. Его взгляд режет острее мечей. Я тяжело сглатываю скопившуюся во рту слюну, веду плечом и хочу отшатнуться, а он смотрит своими заледенелыми глазами, будто в самую душу. Он просто ждёт, смотрит. Улыбается. И я выхожу из воды, чувствуя на своей спине чужой взгляд: тяжёлый, пристальный. Идти под ним нелегко, но так необходимо — дороги назад больше нет. А ещё меня отвлекает зыбкая стылость, прокатывающаяся тугими иглами под кожей, отчего холод пронзает насквозь, и собственный сорванный шёпот через плечо напоминает лишь карканье полудохлого ворона: — Зачем? И ответ воистину Эллохаровский. — Прихоть. Мне показалось, что это будет забавно. Голос у магистра Смерти сейчас такой низкий и неприятный, почти вязкий, и режет по ушам, как в те моменты, когда ему лучше не перечить. И из меня вырывается нервный, бесконтрольный смешок — такой же хриплый и сорванный, как и предыдущий вопрос. Я хотела знать ответ — я его получила: болезненно-честный и прямолинейный. Впрочем, что бы кто ни говорил, лорд Эллохар никогда мне не лгал — если кто-то превратно понимал его слова, включая меня, то были не проблемы директора школы Искусства Смерти. Забавно, что я осознаю это только сейчас. И всё же: — Спасибо. Ведь ответ — не всегда в чётко сформулированном предложении. Он спрятан в снисходительном изгибе твёрдого рта, в каждом осторожном касании к оголённой коже, в тонкой нитке на запястье и даже в горячем, но не обжигающем пламени, когда встреча с каменным полом уже неизбежна. Я не успеваю вовремя заметить, как мир переворачивается, и сознание растворяется во тьме — совершенно неотвратимо, его не получается удержать никакими уговорами. Десятитонным грузом наваливается дикая апатия, мозг не работает, хочется уснуть в своей комнате и на своей кровати, а не в этой темнице без права выбора. И потом проснуться в одиночестве, умыться, позавтракать, пойти на учёбу… В общем-то, жить, как жила до встречи с Тьером и никого не трогать. Но первое, что я вижу после переноса, — это надпись: «Мир принадлежит мне!». И сонливость уходит — я словно прозрела. Одна и та же надпись на всех известных мне древнейших языках, абсолютно везде: изломанные линии стелются перед камином, искажаются на тёсаных стенах и покрывают даже потолок. Безупречно ровный и до боли знакомый почерк впаян в каменный пол у самой кромки огня, и я словно наяву вижу отблески синего пламени, что неторопливо выжигают страшные слова. Вспыхивает мрачная уверенность: магистр Смерти не подстраивается под окружающую действительность, он эту действительность ломает и выстраивает по собственному желанию. Пальцы дёргает, и мучает жажда. И я не без труда поднимаю стоявший у кровати кувшин с водой, мною ранее незамеченный. Вкуса не ощущаю, выпиваю всё до капли, но жажда остаётся царапающей сухостью в горле. Кажется, что ещё чуть-чуть — и от меня останется лишь тихо тлеющий пепел. Рот внезапно накрывает тёплая мозолистая ладонь, стирая с губ холодные капли, а над ухом раздаётся тихий зловещий голос, пустивший по позвонкам очередную змейку бесконтрольной дрожи. Тугой узел стягивает затылок, вздёргивая за хребет, отдаваясь напряжением на уровне живота и спускаясь ниже. — Тихо. Я только высушу одежду и волосы. Лорд Эллохар убирает руку, медленно-медленно оказываясь передо мной, но я продолжаю молчать. При всём желании сейчас я не в состоянии что-либо сказать: закусив губу, стискиваю пальцы на широких плечах — щёки пылают, но взгляда не отвожу, точно приворожённая. Мне бы испугаться — помня незавидную участь фарфорового чайника в руках лорда Тьера, — но мне не страшно. Я замираю, моргаю заторможенно и дышу часто-часто. Прижатая к кровати и мокрым простыням, окружённая его руками и душным мужским запахом — запахом дыма, трав и ещё чего-то неуловимого, — я чувствую себя так, словно надышалась дурманом. Мозги плавают в вязком тумане. — Для меня все эмоции, все ощущения и состояния имеют свой запах: гнев, обида, ложь, радость, болезнь и боль… Пристальный взгляд звериных глаз опять цепляется за меня, и я не могу отвести оторопевшего взгляда, не могу одёрнуть задравшуюся до ляжки рубашку и даже просто дёрнуться, когда от горячей ладони магистра, прижатой к чёрному шёлку на изгибе талии, исходит пар. — Когда ты впервые заговорила со мной, в нашу первую встречу, от тебя за версту несло волнением. И немного страхом. Такая будоражащая смесь. А ещё болезнью. Я прикасаюсь к нему — и едва кривлюсь от боли. Краснота расползается по коже, но жар, странное дело, стихает, несмотря на исходящее от руки пламя. Наверное, мне должно стать страшно, но я лишь наслаждаюсь происходящим, пребывая в непонятном трансе усталости и блаженства. — Поверь мне, этот запах я ни с чем не перепутаю. Тебе было интересно. Щекотно, тревожно и чуточку страшно, но ты хотела. Ты ведь сначала узнала, что я — магистр Смерти, и лишь после подошла ко мне. И я лишь прикрываю глаза, когда синий огонь пляшет по большому ложу и нательной рубашке, согревая окоченевшее тело, и так ярко, на контрасте с Тьером, не причиняет ни малейшего вреда. Нет, меня не удивляет, что тёмный лорд обладает большой физической и магической силой. Он же, в конце концов, магистр Смерти, для кого умерщвление организмов — это искусство. Меня скорее удивляет собственная реакция на проявления этой безграничной силы. Почему-то лорд кажется раскалённым. Или холодным. Просто жгучий холод. А в горле саднит и дерёт, как будто кто-то забросил в него крючок и изо всех сил дёрнул, вырывая внутренности через глотку. Магистр склоняет голову, и я вижу его лицо так близко, что без труда могу пересчитать его ресницы, но лишь ощущаю призрачным инеем проступающий под кожей мороз. И вздрагиваю от бесконтрольной дрожи, когда на щеку сползает насквозь мокрая прядь заиндевелых волос — потемневшие на несколько тонов, они отливают влажной сталью. Вдоль сонной артерии, словно по оголённым нервам, обжигает холодом одинокая капля и тут же испаряется от нестерпимого жара. — Я всё о тебе знаю, Дэя, — хриплым шёпотом добавляет магистр, пропуская вишнёвые пряди сквозь невозможно горячие пальцы. — Даже больше, чем ты сама. Стыдно-стыдно-стыдно. Правда, на смену стыду приходит неприятное волнение, завязывающее в животе тугой узел. То ли плакать хочется, то ли истерично смеяться, но лишь бы не чувствовать эту поглощающую пустоту внутри. Он меня подначивает. Специально провоцирует. Откровенно насмехается, чтобы я сорвалась. Я буквально каменею, напряжённо следя за магистром. И лишь несогласно мотаю головой из стороны в сторону, прокручивая последнюю фразу. И следующие слова — через силу. Как будто я не должна их говорить. Они с нажимом и через синий огонь. Через внутреннюю боль в лёгких и трахее — через каторгу и эшафот. — А ещё вы знаете, что лорд Тьер ваш друг. И это важнее. Я не хочу даже находиться здесь с ним наедине, когда он смотрит на меня таким изучающим взглядом, словно уже давно вскрыл мне череп и видит все потаённые мысли. Потому что с каждым моим тяжёлым вздохом кислород как-то слишком быстро заканчивается, а я в порыве волнения начинаю почти задыхаться, ведь он продолжает смотреть на меня не отрываясь. Смотрит на меня, и аж яд сочится по венам, обжигая внутренности. Напряжение, повисшее в воздухе, крепко обхватывает меня со всех сторон, и я слегка отворачиваюсь, желая скрыться от этого дьявольского взора. Такого пустого, бесцветного и безжизненного. Ни один мускул не дёргается на его лице, черты не искажаются, никакой эмоции передо мной не показывает, но только глаза — пустые зеркала — его и выдают. Смерть старше, умнее, хитрее, и в разы опаснее всех гениальных умов в этом мире. — Я знаю, — его голос становится нехорошим, тяжёлым, и он с надменной иронией ведёт плечом, скидывая мою руку. Вторую я отнимаю сама. Сжимаю ладони в кулак от своего же бессилия и стыдливо прячу глаза, рассматривая пролетающие в лунном свете пылинки. Вкус вязкой золы ощущается на кончике языка, а он молча оставляет меня на уже совершенно сухой кровати, механическими движениями укутывая в одеяло. И от этого ещё больнее. — А ещё я могу намотать ему позвоночник на шею, словно гирлянду. Или не делать этого. И это только мой выбор. Так какое у тебя право решать за меня? — от него буквально несёт скрытой угрозой. Ведь он не просто зол: за невозмутимой маской — голое, испепеляющее и свирепое бешенство; мгновенно вспыхнувшая ярость до содранных костей; жестокость в исступлённо ревущем пламени и неприступность во всём его облике. Отчего меня снова прошибает острой дрожью от осознания того, что если его вынуждают убивать, то убивает он без расчёта, точно, молниеносно и грубо. Никакой эстетики, никакой рисовки, пафоса и стиля — только бойня, оторванные конечности и внутренние органы всмятку, а также смачно хрустящие под напором нечеловеческой силы кости. — Никакого. Я перестаю смотреть. Совсем. Просто сверлю глазами внутреннюю поверхность век и жду неизвестно чего, ощущая предательское давление в грудной клетке. Как это убрать? Хоть ненавидь и сопротивляйся до смерти, хоть кричи, но ничего не изменится: у меня никогда не было выбора. И каждое его слово лишь собирает раскалённые угли над головой. В глазах защипало: боль стекает и копится в уголках глаз, оседает на ресницах. Его вымученный вздох режет слух, и я чувствую, как прогибается кровать под чужим весом, твёрдую хватку под коленями, прожигающую даже сквозь толщу одеяла, пока меня снова с невозможной невозмутимостью устраивают на его бёдрах, позволяя спиной упираться в подставленные колени, и так надёжно прижимают ближе, обхватывая руками. Он предоставляет мне точку опоры. Я чуть сильнее поворачиваю голову, рассматривая магистра. Сосредоточенный. И… злой. — Сегодня ты испугалась, услышав треск огня в камине. И вот, вокруг нас самый настоящий пожар, но я не чувствую страха. Почему? Я обескураженно хлопаю ресницами. Это неожиданно. Ведь всё должно быть совершенно по-другому. Я его разозлила, довела до самого настоящего бешенства, поставила под сомнение всё происходящее. Разве он сейчас не должен психануть или, наоборот, нацепить эту свою маску безразличия, а может, накричать или уйти без слов и объяснений, да вообще сделать что угодно, но не обнимать меня снова, причём так по-идиотски — обвивать руками поверх массивного одеяла, — а также так невозмутимо и нахально спрашивать о чувствах? Как будто ничего не произошло. Внезапно в груди селится какое-то неприятное чувство, и, возможно, именно поэтому из меня вырывается непроизвольно самое искреннее: — Вы рядом. И в этих двух словах слишком много всего: бесстыдно-честного и прямолинейного. Я смущаюсь от такой несвойственной мне несдержанности. Мышцы спины деревенеют от липкого ощущения неловкости, и хочется окончательно исчезнуть, чтобы не видеть этот чуть насмешливый взгляд и задиристо изогнутую чёрную бровь, ведь в глазах его, на дне вертикальных зрачков, — пламя заиндевелой бездны. Я лишь старательно и упрямо прячу лицо в изгибе его шеи, сжимая веки до разноцветных кругов перед глазами, и различаю тихое: — Ни от одного существа в мире не пахнет так, как от тебя, когда ты рядом со мной, Дэя. — И чем от меня пахнет? — бормочу сиплым шёпотом, с невозможным нажимом размыкая губы, и лишь сильнее утыкаюсь переносицей в сонную артерию: громкий, ритмичный стук отдаётся тяжёлым набатом, откликаясь давлением в перепонках. И слегка задеваю определённо чувствительную кожу ресницами, сбив чужое дыхание. А от самого лорда пахнет северным ветром и снежной ночью — совсем как дома, в Приграничье, — а ещё давно потухшим пеплом, металлом и измельчёнными травами. — Доверием. Под веками пляшут красные точки — наверняка отблески того пожара, что пылает вокруг, а не находится под кожей. И даже не знаю почему, но я вдруг чувствую себя так спокойно в капкане его рук — в абсолютной безопасности, — ведь рядом есть кто-то, кто заступится, защитит и станет непреодолимой преградой между мной и угрозой. И это при том, что магистра Смерти я боюсь больше, чем всех тёмных лордов вместе взятых. Откуда же это глупое и совершенно не рациональное чувство защищённости? — Дэя, послушай, — слетает с губ тихое, обжигая дыханием тонкую кожу за ухом. — Я понимаю, ты устала. Знаю, что каждый твой день — это постоянный стресс. Тяжёлая учёба и изнуряющая работа день и ночь. Это животный страх угодить в долговое рабство у земельного лорда и проклятие десятого уровня. Это новый мир, эльфийское вино и расследование с риском для жизни; обезумевший Тьер, практически изнасилование и даже собственная смерть. — Обнимает крепче, буквально вжимая в себя. — Да, я злюсь. Но я бы всё отдал, чтобы этого не было в твоей жизни. Однако всё это неважно, так как поступок уже совершён, и ты его не исправишь. Просто вбей себе в голову, что другие не могли по-другому. И ты тоже не могла изменить хоть что-то. Единственное, что можно сделать, — это извлечь урок и сделать определённые выводы. Я свои уже сделал. — Плечо под головой отчётливо напрягается, напоминая собой живой камень. — И возобновление дружбы с Тьером в этот перечень не входит. И я вновь плачу не потому, что больно, а потому, что устала. Тихо-тихо. Без криков и истерик. Я устала быть старшим ребёнком, нести эти сковывающие оковы под названием «ответственность», что тянут к земле, в самую Бездну, где одна сплошная тьма, и не видно даже кончиков пальцев. Мне просто до дрожащих пальцев не хочется больше думать, беспокоиться, анализировать и искать выход из ситуации, которого никогда и не было. Поскольку он так играючи это всё, покрытое гноем, вытаскивает из глубин души, когтями вскрывая уже давно воспалённое, — ведь рядом тот, кто сильнее меня. И перед кем не стыдно быть слабой. Снова молчание. Без слов и эмоций, почти безмятежное. Он переворачивается на бок, укладывая меня на мягкий матрас, и оказывается у меня за спиной. А я, тщательно укутанная в одеяло, словно в кокон, одними кончиками пальцев робко обхватываю его широкое запястье и тяну на себя. Чувствую, как он подбородком утыкается в мои волосы, переплетает пальцы — словно капкан захлопывается. Теперь можно не думать. Можно просто отключить мозг ненадолго, заснув, ведь правда?

Умоляю, не трогайте веки. Мир застыл на одном человеке.