Пацанские подкаты

      — Слушай, Лёх, а ты не знаешь, чё Рама на меня бычит? Я его девку тронул или чё?       — Не знаю. Если бы ты его девку тронул, Рама тебя уже бы утрамбовал в асфальт. Может, какой косяк за тобой? — Лёха сплюнул на землю и присосался к стеклянному горлышку жигулей.       — Да вроде нет, — я тоже выпил уже теплого пива из нольпяхи и затянулся сигаретой. — Я его вообще мельком пару раз видел на вписках, чё я ему сделать-то успел?       — Да он же ебнутый. Ты, может, посмотрел косо, вот он и залупился, — Лёха хмыкнул.       Конечно, не ему же грозила скорая смерть от мощных лапищ местного берсерка. А умирать, скажу я, совершенно не хотелось и не планировалось. Я ещё жить хочу, у меня же нет нихуя, я ничего ещё не добился: дом не построил, дерево не воспитал и сына не подсадил на сигареты и пивас.       — Пиздец, и чё мне делать? — совсем погрустнел я от безрадостных перспектив моего будущего.       — Отсидись где-нибудь недельку-две, — посоветовал Лёха со знанием дела. — За это время его кто-то другой выбесит, и он про тебя забудет. На районе не светись, на вписки не ходи. А там видно будет.       Лёха был своего рода экспертом по особенностям поведения Рамы в дикой природе. Он был его двоюродным братом, более миролюбивым и добродушным громилой нашего района, который прежде, чем бить в торец, говорил: «давай, еба, нападай первый, даю тебе шанс». Ну чисто Будда на минималках.       — Ладно, спасибо, Лёх, за мной должок, — я вручил ему бренчащий пакет, выкинул бутылку с недопитым пивом и потопал из гаражей, поглубже натянув капюшон толстовки на голову.       Пересидеть дома — это не так страшно, как удобрить асфальт своей кровью и соплями. Рама у нас тот ещё садовод-натуралист.       Пацаны, наверное, спросили бы: «Слепой, а ты чё так зассал-то? Ты чё, петух? Обосрался? Иди и разберись с этим упырём по-пацански!»       А я им ответил бы так: «Идите-ка нахуй, умные тут нашлись, блять!»       У Рамы не просто так погоняло «Рама». Он здоровый, как памятник Ленину на главной площади: два метра роста, плечи в размахе в дверной проем не проходят, грудак такой широкий, что если стукнуть, звук будет, будто в пустую бочку хуяришь. Эта тварина ещё и железо тягает лет с тринадцати, а характер имеет буйный и залупистый.       Короче, все в нашем и соседних районах знают Раму. Точнее, все знают, что если видишь Раму, вести себя надо тихо, вежливо, а лучше вообще сразу перейти дорогу и ухуярить от него подальше.       Я с ним практически не пересекался, хотя жили мы всего в десяти минутах ходьбы друг от друга: разные школы, разные компании, разные интересы. Общались лицом к лицу от силы раз пять, на вписках. И вот после очередной вписки две недели назад Рама и начал на меня странно коситься и скалить зубы. Перестал здороваться, провожал долгим сердитым взглядом, высматривал в общих компаниях. Я прям жопой уже чувствую, когда он на меня лупит. И всё пытаюсь понять причину, да нихуя не помню: на той вписке я нажрался до поросячьего визга, а очнулся на диване в чьей-то комнате, в засосах и с кончей в трусах.       Путем нехитрых детективных шевелений извилиной я пришел к выводу, что или а) я шевельнул девку Рамы, или б) девку, которую он сам хотел шевельнуть. Но почему тогда он не разбил мне ебальник сразу? Вот тут непонятка.       Может, у него доказательств нет? Может, он пока только подозревает? Девку, с которой я развлекался, найти не удавалось. Все так ужрались, что никто толком не помнил, кто с кем ебался по углам. Там даже тройничок в ванной случился. Вот Рама и не пиздит пока меня, выжидает, ищет доказательства.       Я уже все фотки и видео пересмотрел, опросил свидетелей, но никто ничего не знал. Моя таинственная незнакомка, с которой я провел очень горячую и страстную ночку, убежала от меня, как настоящая Золушка, оставив лишь хрустальную туфельку в виде брелока с ключами от хаты и открывашкой для пива. Брелок, видимо, выпал из её кармана, когда я с нее штаны стягивал, и застрял в моих джинсах.       Если я не могу её найти, то и Рама доказать ничего не может.       Прав Лёха, надо переждать. Потом он новую бабу подцепит и забудет про меня. А мне даже полезно поменьше бухать и по впискам шляться. Раз уж я начал забывать, что творю по синьке, надо тормознуть. Не хочу подцепить сифак или СПИД от пьяного секса без презика.       На этой волне надежды я покатился в супермаркет, затарился жратвой и пивасом, урвал последнюю банку тунца по акции и, совсем расслабившись, попиздохал домой, бодро насвистывая себе под нос.       Как говорится: пацан к успеху шел, но наступил в говно. У падика меня поджидал не кто иной, как Рама, во всём своем рамовском боекомплекте: в синем адике, с бритой под единичку черепушкой и заклеенным пластырем носом. Сам не знаю, почему, но мне пиздец нравилось, как он выглядел. Было в нем что-то такое угрожающее, давящее, сильное и дикое. Я из-за него пару лет назад тоже себе купил адиковский костюм, побрил башку под единичку и старался смотреть исподлобья, как он. Но в моем исполнении это не выглядело так… ТАК. Поэтому из спортивного костюма пришлось вылезти, а волосы росли быстро и лень было ходить их сбривать каждые две недели к соседке.       В грудак бухнуло кувалдой, ладони вспотели, а коленки затряслись, как у целки перед первой брачной ночью. Эх, никакой жратвы под кинчик, придется скорую вызывать и чиллить в стационаре минимум неделю. А может, и отмахаться смогу, кто знает? Я тоже пацан крепкий и не пальцем деланный.       При мысли о том, что я могу завалить Раму, мне вдруг стало как-то необычно. В животе что-то дернулось и стало жарко, потные ладошки чуть не выронили пакет с хавкой.       Я бы сел на него сверху, заломил бы руки ему за голову и торжествующе оскалился в рожу, показывая, что это я тут альфач, а не он. А потом наклонился бы поближе, чтобы увидеть в его глазах смирение. Я бы заставил умолять меня отпустить его, я бы…       Бля! Чё. За. Хуйня.       Пока я думал о какой-то неведомой хрени, ноги сами принесли меня к падику, прямиком под ясны очи Рамы. Есть у меня такое свойство: в минуты опасности я теряюсь и зависаю, как поломанная прога.       — Даров, — пробасил Рама, перегородив мне дорогу. В уголке его губ дымил бычок.       Фу, бля, там же фильтр уже горит.       — Даров, — точно так же пробасил и я, протянув клешню для пожатия.       Я думал, что вот тут-то моя клешня и треснет, что Рама сожмет её и сломает, как сухую ветку.       Но нет! Он просто крепко сжал мою ладонь и сразу же отпустил, даже слишком быстро.       — Чё как? — Рама выплюнул бычок в яму на асфальте и засунул руки в карманы штанов.       — Да норм. Ты чё как?       Происходило что-то странное. Я не знал, чего ждать, а потому очковал всё сильнее и сильнее. Когда в таблетку прилетит? Сейчас? Или вот сейчас? Или теперь?       — Тож норм. Покурим? — моя таблетка оставалась в целости, а Рама не проявлял явных признаков агрессии.       Ну, хмурился, как обычно, смотрел исподлобья, будто мысленно уже вырвал мои почки и печень и сожрал их вприкуску с хренодером и черным хлебом. Но это его обычное состояние.       — Ага, — я достал пачку сиг из кармана и дрожащими пальцами вытянул одну. Хоть бы пронесло! Хоть бы пронесло! А вдруг он сейчас возьмет и всю пачку мне скормит? Батя так однажды делал, я потом блевал дальше чем видел, желудок промывали.       Рама сел на лавку у подъезда, достал сигу и подкурил, глядя исключительно куда-то в загадочную даль.       Я упал рядом с ним, потому что ноги уже не держали, мышцы превратились в эноки по-корейски. Сигаретный дым обжег горло, потому что я слишком сильно затянулся, и я чуть не закашлялся, но удержал перханье в себе, на глазах чуть слезы не выступили.       Блять, ну и что дальше? Когда меня пиздить-то будут? Лучше уж сразу в драку, ненавижу это ожидание. По ебалу получить совсем не страшно, там просто отбиваешься и потом расхлебываешь последствия, а вот пока ждешь, очкуешь, придумываешь себе всякие ужасы — вот это говнище.       — А это, — спустя минуты две напряженной тишины Рама решил сжалиться надо мной. — Ты помнишь… Ну, вписку у Шалая?       Вот оно! Началось. И спиздеть не получится: все же видели, с какими засосами я проснулся.       — Ну так… — осторожно ответил я, подбирая слова с такой тщательностью, что в башке от напряжения что-то заскрипело. — Местами. Нахуярился и уснул, да и всё.       — Да я тоже, — Рама смачно сплюнул на асфальт и уставился на меня так, что яички поджались. — Сильно перепил. Шалай, наверное, водяру паленую поставил.       — Стопудово! — ухватился я за соломинку. — Я ещё думаю: ну не было такого никогда, чтобы я нажрался и наутро нихуя не помнил! А тут как чистый лист. Не помню, как уснул и че делал, и никто не помнит!       Лицо Рамы расслабилось, и мои булки тоже расслабились. Никто меня пиздить не собирался.       — Да, хуйня получилась, — кивнул он своей бритой башкой, отправил щелчком пальца бычок в кусты и поднялся с лавочки. — Лан, давай.       — Ага, давай, — я снова пожал его руку, всё ещё не веря в свое счастье.       Рама замер на пару секунд, рассматривая моё лицо в желтом свете уличного фонаря.       — Слушь, а почему Слепой? — вдруг спросил он, засунув руки в карманы. Его пристальный взгляд заставил меня зарумяниться.       — А, — от неожиданности я ляпнул правду. — Да это дружбан мой еще в детстве тупанул. Он думал, что у меня глаза такие, потому что я слепой. А это называется гетерохромия. Мы поржали, а кличка прилипла.       Один глаз у меня был синим, а второй наполовину рыжим, как будто кто-то в океан надристал. Вот с детства и прилепилась кликуха Слепой, хотя зрение у меня стопроцентное.       — Прикольно, — выдал Рама, таращась поочередно то на левый мой глаз, то на правый. — Лан, я погреб, — он резко развернулся и быстрым шагом пошел прочь.       — Ага, — растерянно бросил я в спину убегающего Рамы. — Ну и чё это было?       Я теперь помилован? Раз уж водка паленая была, я и не виноват, получается? Фигня какая-то. Всё это не имело смысла, потому что помню или не помню, а бабу-то я точно помял, четко помню, как было кайфово, и как я кончал в чужую руку.       Я не претендовал на звание умника, но и тупым себя не считал. Тормозил частенько — это правда, но всё же не являлся настоящим тупорезом.       Пока что Рама отстал, но он ведь дальше будет копать. И рано или поздно что-то всплывет. Девчонка-то была с огоньком, после неё моя шея напоминала резиновую собачью косточку.       Может, он так себя вел, потому что… Бля, да не может такого быть! А вдруг он влюбился в неё? А тут я!       — Да ну нахуй! — я в панике вскочил с лавочки и бросился домой, повторяя про себя скороговоркой «сукаблятьпиздецебать».       Дома закрылся на оба замка, будто Рама мог в любой момент начать выламывать мне дверь, и бросился в ванную. Как дурак замер перед зеркалом, рассматривая единственное напоминание о той ночи: почти уже заживший след от засоса на шее. Если Рама влюбился в ту девку — мне хана. А если она ему изменила со мной, то мне не просто хана, можно сразу гроб заказывать.       От ужаса я чуть не начал седеть. Это ведь не то же самое, что намять бока какому-то шнырю, который опередил тебя и первым присунул девке. Есть особая категория, в которую лезть посторонним не стоит: любовь пацана к этой самой девке. За любовь и прибить можно.       Только у него пока доказательств нет, вот он и не торопится меня душить, тут ведь нужно четко знать, что душишь именно того, кто заслужил.       А девка была так хороша, что даже Раме запасть не грех. В голове мелькнуло смутное воспоминание: как на меня наваливается чужое тело, и как я скулю, толкаясь в чужую руку. Я помнил это ощущение, было так охуенно, что я реально скулил, а чья-то ладонь зажимала мне рот.       Вот и сошелся пазл. Мне точно пизда.       Ощущение вселенского ахуя пригвоздило меня к старой кафельной плитке. Из зеркала смотрел пересравшийся чувак с разноцветными глазами и выражением тотального ахуенеза на щетинистой морде.       Сколько себя помню, я всегда был бабником. С малых лет таскался за каждой юбкой, сколько их у меня было — даже сосчитать не смогу. Я по жизни как ветерок: той сунул, той сунул и дальше полетел юбки задирать. Но к чужим девкам я никогда, ни разу в жизни не лез! А тут вдруг — прокололся! И это был не просто левый пацан, а ебаный РАМА!       Я был весь до безобразия обычный: обычное крепкое телосложение, обычный голос, обычный рост. Самый среднестатистический пацан с района. Против Рамы у меня не было шанса.       — Никто ничего не помнит, — сказал я своему отражению. — И ничего не было. А раз не было — значит и убивать не за что.       Это сработало, и я немного успокоился. Понапридумывал себе, накрутил. Если девка не дура, она будет молчать; свидетелей нет, доказательств, кроме брелока — тоже нет. А брелок я выкину где-нибудь подальше от дома, и всё будет заебись.       Для убедительности кивнув самому себе, я поплелся на кухню варить пельмени. От переживаний жрать захотелось просто зверски.

***

      Врать себе я умел с самого детства. Мать после смерти отца слишком быстро нашла себе нового хахаля? Ну, это же не значит, что она не любила отца и перестанет любить меня. Новый отчим обращается со мной, как с дерьмом? Да это просто он такой дерьмовый, а не потому что мама ему позволяет. Мама просит съехать из хаты к деду в соседний дом? Ну это потому что она залетела и нам вчетвером будет тесновато в двушке.       Я наблюдал из окна, как они с новым мужем гуляют с коляской во дворе, и говорил себе, что она мне не звонит, потому что мелкая тугосеря — это тяжело и времени не хватает.       Я до сих пор говорю себе, что не подхожу во дворе к шестилетней сестре, потому что не хочу быть для нее плохим примером: алкаш, еле окончивший одиннадцать классов, который работает обычным кладовщиком в супермаркете — явно плохой пример для маленькой девочки.       Когда пару лет назад умер дед и я остался один в квартире, то сказал себе, что это заебись, потому что старый хрыч вечно пытался меня воспитывать вместо родителей.       И когда я заподозрил, что мог покувыркаться с девкой Рамы, я сказал себе, что он ничего не узнает. И продолжил жить спокойно. Ходил на работу, после работы тусил с корешами на районе, по выходным — на вписки или в местный блядушник, называемый клуб.       Две недели я жил свою обычную пустую и никчемную жизнь спокойно. А потом вечером в дверь кто-то позвонил.       Я только помылся после работы и собирался наварить пельменей, гостей я точно не ждал: ко мне просто некому было приходить. Я не таскал своих знакомых в свой же дом, полагая хату своей крепостью, где нет места пьяным мордам, мало кто знал мой адрес. Ни друзей, ни семьи у меня не было, с соседями я не общался.       Поэтому я распахнул дверь резко, думая, что это опять какие-нибудь сектанты или продавцы чудо-средств. Даже футболку не накинул, остался в одних трениках.       Но на пороге стоял Рама. В своем неизменном темно-синем адике, с бритой башкой, с зажившей уже царапиной на носу и с серым пакетом в руке.       — Даров, — он протянул свободную руку, и я на автомате её пожал, чувствуя, какая она потная и горячая.       — Здарова, — промычал я, снова впав в ступор.       — Я тут это, — Рама потряс пакетом, и я услышал шуршание.       — Чё? — не вдуплил я.       — Ну эт, пиваса взял. Разливного, — на широком лице Рамы было написано, что если я сейчас начну его расспрашивать, он мне переебет этим пакетом.       — Ну… — неуверенно проблеял я. — Заебись?       Он что, пришел ко мне похвастаться, что пивка себе купил?       — Будешь? — неожиданный вопрос совсем меня поломал.       — Чё? — тупо переспросил я.       — Пиво, чё. Буш пивас? Разливной? — терпеливо пояснил Рама и вдруг достал из пакета кулек. — Я тут ещё воблы взял сушеной. И кальмаров. А, ещё сухарики.       Даже если бы я не хотел, то побоялся бы сказать ему нет, потому что это же Рама. Его лучше не расстраивать. Да и воблы с пивком разливным хотелось дико. И с кальмарчиком, да…       — На, — Рама пихнул мне пакет и засунул руки в карманы. — Ну… Я тогда… Пошел?       — Куда? — я растерянно прижал тяжеленный пакет к ноге. — А ты пивас не будешь?       — Так я это, — Рама глядел исключительно на пол, раскачиваясь с пятки на носок с руками в карманах. — Это… тебе, короче, взял.       — Бля, спасибо? — я охуел ещё сильнее и не придумал ничего лучше, чем проявить вежливость. — Так одному неудобно как-то… Бухать, в смысле.       — Да нормально. Мне прост на работу надо, — Рама как-то повернул голову, и в тусклом свете подъездной лампочки я заметил, что рожа у него багровая, а лоб блестит от пота. — Лёха спрашивал, чё я на тебя бычу. А я вроде не бычил. Ну и… Ладно, давай, я погреб.       И он быстро сбежал вниз по ступенькам, скрывшись из виду.       Я стоял на пороге, прислушиваясь к гулким шагам на лестнице, прижимал к себе пакет с пивом и рыбой и слушал, как неясным эхом доносится снизу «бля-бля-бля».       И какого хрена это было?!       Я заглянул в пакет и увидел две золотистые полторашки разливного пивка и ворох всякого закусона. Ну просто идеально! За такой пакет я мог бы подраться с каким-нибудь бомжом, бля буду. Но с хуя ли Рама мне организовал этот подгон?       Потому что зря меня заподозрил? Извинился за подозрения? Я же сильно перетрухал.       «А вдруг он в пивас яда насыпал?» — похолодел я от ужаса.       Точно. Теперь всё сходилось. Он отравил пиво и жратву, чтобы я помер и никто не смог его заподозрить!       Я поставил пакет на стол в кухне, достал все отравленные подарочки и разложил на старенькой клеенке.       И чем он их отравил? Мышьяка насыпал? Или что? Как? Всё выглядело таким манящим, вкусненьким, что в какой-то момент мне даже захотелось плюнуть на риск быть отравленным, выпить этот пивас и сожрать рыбу, но я быстро опомнился.       На глазах буквально слезы выступили, когда я выливал золотистый пивасик в унитаз и выкидывал одуряюще пахнущие свежие закуски в мусорку.       Ну Рама, ну сука!       Надо реально затихариться и дверь никому не открывать. Может, подумает, что я помер.

***

      Притвориться мертвым сусликом не вышло: Рама у кого-то достал мой номер и написал мне в телеге на следующий же день.       Рама21: привет, зацени.       И скинул мем с котом.       Я от неожиданности засмеялся, потому что мем был смешным, но потом смех резко застрял у меня в горле, когда я осознал, кто мне пишет. На аватарке Рама красовался топлес перед зеркалом, в одних черных штанах, прикрывая лицо телефоном.       Ух и прессак у него был! На таком прессе можно отрабатывать удары молотком! Без одежды оказалось, что его широченные плечи и широкая грудина-рама переходят в узкую талию таким охуительным образом, что лучше только у чуваков в тиктоке, где тонна фильтров. Я залип на его аватарке на добрых десять минут, пока не сообразил, что Рама, наверное, просто проверяет, помер я или нет от его подарочка. А я, дурак, открыл и посмотрел, и теперь он видит две галочки прочитанного сообщения.       Я: АХАХАХА       Сообщение сразу отметилось прочитанным, будто он сидел и ждал ответа. Ну конечно ждал! Он же отравить меня хотел! Но хуй ему, я так просто не сдамся!       Я: спасибо за подгон охуенная рыбка была и пивас зачетный       Рама21: Понравилось? Хочешь еще притащу?       Я содрогнулся. Блять, ещё раз вылить пиво в унитаз? Нет, моя нервная система не выдержит такой жуткой пытки. Всё, что угодно: хоть побои, хоть на лицо мне пусть нассыт, но пивас в унитаз больше не вылью!       Я: не, я на таблах, бухать нельзя       Рама 21: А че такое? Заболел?       Блять! Вот же упорный какой!       Я: вирус подхватил какой-то       Рама21: Ну ты это, поправляйся давай там       Ебать, спасибо! Заботливый какой! Сука, может, переехать отсюда? Продать дедову квартиру и купить современную студию где-то поближе к центру? Чтобы точно с Рамой не пересекаться.       Но кто тогда за сеструхой мелкой приглядывать будет? Райончик у нас неспокойный. Мне, конечно, на неё пофигу, я с ней даже не разговаривал ни разу, но всё равно как-то стремно… Привык уже в окошко за ней наблюдать и всяких говнарей от двора отпугивать. Просто по-приколу.       Я: ок       На этом переписка была окончена, и я трусливо хотел заблочить Раму, но потом подумал, что это будет выглядеть подозрительно. Надо просто делать вид, что я ничего не помню. Я и не помню на самом-то деле, но подозрения надо скрывать и притвориться ветошью, чтобы Рама не перешел от отравления к удушению голыми руками. Буду делать вид, что я тупое чмо.       Уже вечером Рама снова притащился ко мне домой. Не знаю как, но, услышав звонок, я сразу понял: это не сектанты и не соседи, это Рама.       И точно! В глазок отчетливо было виден бритый темный череп и какой-то уебанский белый спортивный костюм.       Лучше бы свидетели Иеговы пришли!       — Привет, — я всё же открыл дверь, потому что очень хотелось посмотреть на Раму в белоснежном костюме.       — Даров, — тот с серьезной мордой пожал мне руку, а я чуть не обоссался, так сильно сдерживал рвущийся смех.       Рама в белом адике — это зрелище не для слабонервных! От него пахло какими-то резкими духами, причем так, что у меня глаза заслезились, свежеобритая башка ровной формы блестела в свете лампочки, а белоснежность костюма слепила меня не хуже ксенона.       Это он куда такой красивый собрался? На свиданку? Неужели он простил свою возлюбленную изменщицу? Пиздец, не повезет той бабе, которую он возьмется окучивать. Невозможно без смеха смотреть на этот парадно-выгребной наряд. Он как свидетель из Фрязино.              — Чё как сам? — задал вопрос этот жених на выданье, глядя на меня своими темными глазами так, будто мысленно уже расчленил и раскидал по мусоркам на районе.       Глаза у него реально страшные, как у маньяка: темные, непроглядные, какие-то гипнотические. Смотришь и кажется, что кроме них ничего вокруг больше не существует.       — Нормально, — неохотно ответил я и шмыгнул носом, типа болею.       — На, — Рама вытащил из-за спины очередной серый пакет. — Там эта… варенье, короче, морсы чтоб нахуевертить. И лимоны, витамины, вся хуйня.       Я посмотрел на его руку с пакетом, и в голове возникла неуклюжая мысль: «Какие пальцы у него пиздатые».       Лицо мгновенно налилось краской, я дрогнул, как будто повестка в армию пришла. Но правда, У Рамы пальцы такие… Красивые, длинные, не сосиски какие-то, а такие прям… стройные, блять, как у врача какого или пианиста.       — Спа-спасибо, — я заикнулся, засмотревшись на его пальцы с аккуратно обрезанными ногтями. — А с чего… С чего такая щедрость?       Вот нахуя я спросил? Меньше знаешь — крепче спишь. На нашем районе это золотое правило!       — Ну… — замялся Рама, снова засунув руки в карманы. — Я тут подумал… Я, типа, напугал тебя, и, типа, вот. Я ж реально… Никаких претензий. Ты не ссы, не трону. Ну и вот, — он кивнул на пакет, и я с подозрением уставился на его опять покрасневшую морду.       Выглядел он очень честным. Может, и правда я себе всё придумал, и он совсем не хочет меня устранить? Надо выяснить. Потому что жить с поджатым очком двадцать четыре на семь — такое себе удовольствие.       — Да я не в обиде, не надо, — я заглянул в пакет и увидел банку домашнего варенья, лимоны, апельсины, и почему-то пакет семечек. — О, семки.       Обожаю семечки. Лузгаю их при каждой удобной и не очень возможности. Откуда он узнал вообще?       — Ну типа чтобы скучно не было, — неловко повел плечом Рама. — Короче… Не в обиде, да?       — Да, бля буду, всё ровно, — я прикинул, можно ли посыпать мышьяком семечки, чтобы это было незаметно.       — Ну и всё тогда, я погнал, давай, — Рама неловко дернул рукой, будто хотел хлопнуть меня по плечу, но передумал, развернулся и снова сбежал по ступенькам, как будто я за ним со стволом гнался.       Быстро закрыв дверь изнутри на два замка, я прошел на кухню и выложил подарочки на стол, снова разглядывая их, как следователь улики. На упаковке семечек не было никаких надрезов и проколов, да и варенье домашнее с аккуратно перемотанной веревкой бумагой на крышке не внушало опасений. Может, он в апельсины что-то шприцом закачал? Или в лимоны?       В итоге фрукты я выбросил, а вот семечки и банку варенья навернул. Варенье оказалось таким вкусным, что я за пару дней всю банку приговорил, и даже не продристался ни разу.       А Рама в это время скидывал мне мемы и тиктоки и интересовался, как моё здоровье. Я все больше и больше недоумевал, путался в своих догадках и не понимал, как должен вести себя. Поэтому решил забить и делать вид, что всё нормально.       И некоторое время всё и правда было нормально, но потом…       Рама21: Доброе утро!       И смайлик улыбающийся.       Я спросонья даже не поверил. Протер глаза, перезагрузил приложение, но сообщение от Рамы никуда не делось.       Он пожелал мне доброго утра. Рама. Тот самый, который однажды битой ноги сломал одному типу. Что-то ему там не понравилось, он взял биту и сломал ему ноги.       Тот самый Рама, который устроил махач на тридцать человек из-за того, что ему в маршрутке какой-то тип на ногу наступил.       И вот эта тварина пишет мне «с добрым утром»? И смайлик ещё скидывает?       — Блять, пиздец, — я так пересрался, что весь сон слетел мгновенно.       Сидел и пялился на смайлик, уговаривая себя не паниковать и не переезжать в другую страну.       Это ведь угроза? Может, он, не дождавшись, что я траванусь и двину коньки, решил действовать радикально? Типа: доброе утро, утырок, скоро оно не будет таким добрым.       Я ничего не ответил. Собрался со скоростью света и побежал на работу, лихорадочно размышляя, куда свалить. Может, попросить перевести меня на другую точку? Дедову квартиру сдать, а себе снять комнату?       Но как же Аленка тогда? Кто за ней присматривать будет? Да и кому сдавать квартиру? У меня там целая мастерская, перевезти всё это в комнатушку не получится. Да и жалко, от деда столько всего осталось!       Весь день я провел как на иголках. Постоянно всматривался в толпу людей, вздрагивал из-за резких звуков и даже пожрать ничего не смог — не лезло. К вечеру я так себя измотал, что уже смирился и готов был принять любую кару небесную.       Кара обнаружилась за углом супермаркета. Стояла у мусорных баков, попинывала камушек на асфальте и курила, засунув руки в карманы неизменного синего адика.       Всё внутри рухнуло, как будто мой внутренний фундамент подорвали динамитом. Бежать было некуда: с одной стороны забор, с другой — стена супермаркета с гудящими блоками вытяжек. А впереди Рама с грозным ебалом.       — Привет, — протянул он, перегородив мне дорогу.       — Привет, — голос сорвался, получился какой-то крысиный писк.       — Чё не отвечаешь? — вместо кулака в нос прилетел неожиданный вопрос.       — Куда? — брякнул я, тупо пялясь на насупленные густые брови Рамы.       — Чё куда? — брови взлетели, отчего вид у него сделался очень забавным.       — Ну… — я сам запутался в нашей словесной баталии.       — Я утром писал, а ты не ответил, — Рама внес немного ясности, но только на полшишечки, потому что я всё равно нихуя не понял.       — Да я это… на работу опаздывал, — соврал я бодро.       Так я ещё и ответить должен был? Типа: и тебе доброе утро, Рамочка, спасибо, что предупредил, что хочешь меня прикатать!       — А-а-а, — протянул тот, кинув взгляд на супермаркет. — Проспал, что ли?       — Ну да, — я, кажется, за минуту этого разговора наполовину поседел. — А ты откуда знаешь, что я тут работаю?       — Так это… — Рама вдруг опустил башку, — Лёха сказал.       Он выглядел пиздец смешно: двухметровая Рама в синем адике, шаркающая ножкой с опущенной головой, как наказанный пятиклассник.       — Ясно, — я не знал, что ещё сказать.       Бить меня явно не собирались, и от облегчения я снова затупил. Стоял и молчал, разглядывая Раму будто впервые.       Я ведь столько баек про него слышал, одна другой страшнее, а как там на самом деле — не знал. Какой он вообще? На меня вот ни разу голос не повысил, никакой агрессии не проявлял вроде. А то, что смотрел с угрозой — так это глаза у него просто такие, глубоко посаженные, темные-темные, и брови широкие над ними нависают. Поэтому и кажется, что он убить тебя хочет, когда смотрит.       — Хочешь… по пивку? — спустя тонну неловкого молчания спросил Рама хрипло.       — Можно, — кивнул я, очкуя отказать ему.       — Пошли тогда.       И мы пошли. Точнее шел Рама, а я хвостиком семенил за ним следом, судорожно пытаясь придумать, как выяснить, какого хрена ему от меня надо.       Мы догребли до ближайшей наливайки с несколькими столами. Рама заказал нам по полторашке, взял два стаканчика и спросил:       — Закусь какую хочешь? Угощаю.       Я посмотрел на витрину с закусками и вспомнил, что не ел ничего весь день.       — Скумбрию горячего копчения, колбаски охотничьи и сыр лапшу, — перечислил я, чуть не капая слюной на витрину. Жрать захотелось зверски. Тут он меня отравить не сможет, я же всё вижу.       — Семок надо? — поинтересовался тот, с кривой улыбкой наблюдая за мной.       — Надо, — я решил, что раз он угощает, то можно и понаглеть. — И сникерс.       — Сникерс? С пивом? — удивился Рама.       — А чё? Я всегда так делаю.       — Да ниче, — кривая улыбка проступила четче на скуластом лице. — Сладкое любишь?       — Ага. Я и торт с пивом ем, пиздато же, — смущенно почесал я в затылке, переминаясь с ноги на ногу.       — Странный ты.       Продавщица ловко взвешивала закуски, а я не знал, куда себя деть от неловкого волнения. Я слышал, что заключенным перед смертной казнью дают право заказать себе последний ужин. Типа то, что они хотели бы съесть перед смертью. Может и Рама решил мне прощальный ужин устроить?       — С вас восемьсот девяносто рублей, — гаркнула продавщица, и Рама молча пикнул карточкой по терминалу. — Чек нужен?       — Нужен, — я рассудил, что должен буду скинуть ему за пиво.       — Нет, не нужен, — Рама сгреб пакет с прилавка и кивнул на закуток с парой столиков.       Мы приземлились на пластиковые стулья за такой же пластиковый потрепанный жизнью столик с логотипом карлсберга. Рядом с нами оказались два пьяных мужика, на повышенных тонах обсуждающие планы НАТО.       Рама достал стаканчики и пиво, разложил пакеты с закусками и уставился на меня немигающим взглядом.       — Давай тебе налью, — сказал он резко.       — Да не, я сам… — проблеял я испуганно.       — Не, давай я, — он взял мой стакан, подышал в него, открыл пиво и осторожно налил, наклонив стаканчик так, чтобы пены не было. Потом налил и себе. И никакой пены! Ну чисто ювелир!       Я сидел и не знал, куда себя деть. Чё я, баба что ли, чтобы мне пиво наливали? Хотя и приятно, я сам наливал по-пидорски, вечно пены полстакана.       — Ты не понимаешь, ебанько, да мы для НАТО как кость в горле! — заорал вдруг мужик за соседним столиком. — Они там завидуют нам, нефть нашу хотят отжать!       Я поморщился от громких криков. Терпеть не могу этих пьяных политиков, отец мой точно таким же был. Вечно у нас на кухне велись дебаты о Чечне и Америке, а потом отца один из его политических оппонентов зарезал ножом.       — Э! — рявкнул вдруг Рама так, что я немного дернулся от страха. — Съебались отсюда нахуй!       Мужики как по команде замолчали и посмотрели на Раму с предвкушением, но потом разглядели и оба спали с лица.       Ну конечно. Рама поднялся во все свои два метра, набычился и стал казаться еще больше.       — Да ладно тебе, мы ж так, потихоньку… — жалобно протянул один из политиков, тощий мужичонка с залысинами.       — Я сказал: съебались нахуй! — рявкнул Рама.       Мужички сгребли со стола газетки с рыбой, прихватили стаканчики и учесали на выход.       Я посмотрел на Раму с тихой благодарностью.       — Нормально ты? — спросил тот совсем другим голосом, приземлившись обратно на стул.       — Норм. Спасибо, — я сделал большой глоток холодного пшеничного из стакана и прикрыл глаза от удовольствия. — Не люблю таких. У меня батя… Зарезали его вот так, короче. В споре из-за политики.       — Хуево, — проявил сочувствие Рама, тоже отпивая пива. — А мой сам зарезал кого-то. Потом сел, и там уже помер в драке.       — Пиздец, — я тоже посочувствовал.       На этом разговор иссяк. Мы молча пили пиво, я жрал свою скумбрию, чуть ли не постанывая от удовольствия. Хлопали двери, пропуская новых посетителей наливайки, тихо играла музыка по радио, и хриплый голос рассказывал нам «какая осень в лагерях».       Я немного расслабился и начал исподтишка рассматривать Раму.       Теперь, когда я к нему привык, он не казался таким уж пугающим. Адекватный пацан, беспредела не творит, херню не несет, понты не кидает. Может, он не хочет меня убивать? Может, ему правда стремно, что он на меня бычил, вот он и старается косяк загладить?       Напрямую такое не скажешь, это же пидорство. А вот проставиться — это норм.       — А тебе сколько лет? — вдруг спросил Рама.       — Мне? — я захлопал ресницами, пытаясь вернуться в реальность. — Мне девятнадцать. А тебе?       — Двадцать, — Рама пил так быстро, что успел высосать половину полторашки. — Я в техникуме учусь, на нефтянке.       — Нихуя себе! — удивился я. — Так ты умный, получается?       — Ну… — Рама опустил темные ресницы. — Не тупой. В Газпром хочу устроиться.       — Круто! — восхитился я искренне. — Там бабла можно нормально поднять, говорят. А я вот тупой слишком, еле школу закончил, потом сразу в супермаркет устроился. По физике двойка, по матеше двойка.       — Так ты мож гуманитарий, епт, — улыбнулся Рама. — Я граффити твои видел, прикольные. Художник прям.       Я покраснел до самых ушей.       Откуда он знает? Был у меня период лет в шестнадцать, когда я увлекался уличной живописью. Очень мне это дело нравилось, но потом меня поймали менты, сдали отчиму, тот всыпал пизды и отобрал все баллончики с краской. Так я и не стал граффитистом, рисовал дома в блокнотике. А потом понял, что лучше всего мне дается скульптура.       — Да ну, какой я художник, так, самоучка-криворучка, — с досадой ответил я. — Упрашивал мать в художку отдать, она ни в какую, хотела, чтобы я военным стал. Ходил в бесплатный кружок рисования, но там ничему и не учили, только пейзажики мазюкали.       До сих пор обидно. Я так хотел рисовать, а мать всё дрочила, что настоящие мужики такой хуйней не занимаются. Отчим, опять же, пилил за это. И я перестал проситься в художку, бросил кружок и снова к рисунку вернулся только когда к деду в шестнадцать переехал. Дед научил меня резьбе по дереву, отливке из гипса и лепке, но я никогда никому не показывал свои работы. Потому что это же пидорство, настоящие мужики таким не занимаются.       — Ну и зря, щас художники такое бабло поднимают! — поделился Рама. — У меня сеструха веб-дизайнер, по сто-ка в месяц срубает, макетики в программке рисует.       — Нихуя себе! — я чуть челюсть не уронил. — Правда? Расскажи!       И Рама начал рассказывать про сестру. Под пиво беседа полилась бодрее, исчезло неловкое молчание. Рама охотно делился подробностями своей жизни, а я слушал, развесив уши. Он многое знал, везде у него были какие-то знакомые и друзья, во всём он разбирался и оказался действительно сообразительным и интересным пацаном.       Не то что я. Дальше родного района раз в сто лет выезжал и даже близких друзей не смог завести, только собутыльников-корешей.       А Рама вырос в коммуналке с матерью и отцом, которые постоянно уходили в запои. У него было две старших сестры, и все они жили в маленькой комнатушке на двадцать пять метров. Рама начал подрабатывать ещё в школе, сестры ему помогали, он снимал комнату у пожилой женщины, учился, работал и стремился выбраться с района.       Я невольно начал уважать его. При таких исходных данных он не скатился, как я, не спился и не сторчался. А ведь мне куда проще: у меня и хата своя есть, и мать не пьет, и дед был мировым мужиком. Да и батя хороший был, выпивал только, но воспитывал меня нормально, любил очень.       И я вдруг очень разозлился на себя. Что вот так просираю свою жизнь, что нихуя не делаю, что даже с сестрой поговорить не могу, всё лелею обиду на мать, которая вычеркнула меня из жизни.       Пиво быстро кончилось, Рама купил ещё, беседа стала совсем приятной, и я решился.       — Слушай, — я задумчиво жевал последнюю колбаску, глядя исключительно на полопавшуюся пленку на столе. — Ты же… Никаких претензий, да? Ну типа… Из-за вписки…       Я не мог сказать напрямую, поэтому юлил в надежде, что он поймет.       — Не, я ж сказал, всё ровно, — и снова этот немигающий взгляд, из-за которого у меня внутри что-то дрожало. — Ты же… не помнишь ничего?       — Не, не помню, — тут же открестился я.       Мы посмотрели друг на друга, и стало понятно: он всё равно что-то подозревает. Он знает, что я что-то скрываю. А я так и не выбросил брелок той телки. Надо не забыть завтра захватить из дома.       Он всё смотрел на меня, и от его взгляда в штанах внезапно дернулось. От неожиданности я выронил последний стакан пива, и оно весело полилось на стол и на мои штаны.       — Бля! — я вскочил и попытался стряхнуть пиво с джинсов, но было поздно. — Пиздец. Как будто обоссался. Как теперь домой идти?       Светлые джинсы потемнели в области трусов. По нашему району так точно нельзя ходить. А я как назло утром толстовку не захватил, тепло было.       — На, — Рама поднялся, расстегнул свою олимпийку и снял её, оставшись в одной майке-борцовке, которая совсем не скрывала его огромные мышцы. — Завяжи на поясе и всё.       Я залип на бесконечной бугристой местности рамова туловища. Вживую оно смотрелось так, что сил не было глаза оторвать. Охуеть просто, вот везет же кому-то с генетикой!       — Бери, — настойчиво впихнул олимпийку мне в руки тот.       — Да ты че… — промямлил я, снова покраснев. — Это ж твоя любимая. Как я…       Если твоя одежда касается жопы или хуя другого пацана — это зашквар, такое больше нельзя носить.       — Постираешь и вернешь, — Рама подошел ближе и сам повязал олимпийку на моей талии. Его длинные пальцы коснулись бедер через джинсы, но я всё равно вздрогнул.       Блять, какой же он здоровенный. И горячий. И пахнет прикольно, когда не выливает на себя полфлакона каких-то душных духов.       — Спасибо, — промямлил я, глядя исключительно на мыски его кроссовок.       — Да забей, — он всё ещё был слишком-слишком близко, и мои конечности одеревенели. — Ну чё тогда, по домам пора, да? Тебе ж завтра на работу?       — Ага, — тупо кивнул я и пошел на выход, захватив со стола открытый пакет с семечками и сникерс. Сердце всё не успокаивалось, билось в груди как ебанутое.       Зачем он это сделал? Чего хочет? Как мне себя вести? Одни вопросы и никакого понимания, что делать.       — Давай провожу тебя, — дверь наливайки за спиной хлопнула, и мы остались вдвоем на стремительно темнеющей улице.       — Да не надо, — Я покосился через плечо и снова залип на его бицепсах. — Мне десять минут идти.       — Да я провожу, — уперся Рама.       Спорить я не решился.       Мы добрели до моего падика в неловкой тишине, и даже пиво уже не спасало от этой ебучей неловкости. Потому что я знал, что он знает. И он знал, что я знаю, что он знает.       И пиздец.       — Ну это, спасибо что ли, за пиво там… — я остановился перед знакомой зеленой дверью родного подъезда и обернулся.       Рама оказался слишком близко. Я почти ткнулся носом ему в подбородок.       — Да не за что, — пожал тот широкими плечами и как-то подозрительно склонил голову, качнувшись ко мне. — Завтра давай… в кино сгоняем мож?       Я отступил назад и уперся лопатками в железную дверь.       — Да не, я завтра занят… — как назло ни одной нормальной причины не придумывалось. И в кино я сто лет не был, попкорна бы пожрал с удовольствием. Но слишком уж ссыкотно. — Потом как-нибудь.       — Ну ладно, тогда потом, — Рама отступил и отвернулся, достал сигу, подкурил торопливо. — Покурим?       — Не, я ссать хочу, побежал, — я нашарил за спиной ручку двери, которая никогда не закрывалась, потому что домофон сломали лет пять назад. — Давай.       — Ага, давай, — выдохнул дым Рама и, развернувшись, быстро потопал прочь.       — Ой, Данилка, ухажер у тебя какой появился, — услышал я над головой и, подняв голову, обнаружил наблюдающую за мной с балкона соседку бабу Дашу.       — Да вы что, — залепетал я как первоклашка, у которого мать нашла гандоны в портфеле. — Это не то, я и Рама, мы с ним тип кореша…       Звучало так жалко, что даже полуглухая баба Даша захихикала.       Я выругался и быстро забежал в подъезд, стараясь не думать о том, как выглядел со стороны жмущий меня к двери Рама в одной майке и я в его олимпийке. Не хватало ещё, чтобы весь дом меня пидором начал считать!       А нехуево мы с ним потусили так-то. Он меня пивком угостил, все загладил, теперь отстанет. А в кино звал, потому что ну… Мы с ним нормально так закорешились, с ним интересно. Ему со мной, наверное тоже. Вон как расспрашивал меня про жизнь, про увлечения.       Через час, когда я помылся, постирал его олимпийку и завалился на диван, в телеграм пришло сообщение:       Рама21: Спокойной ночи.       И снова смайлик, только с щечками розовыми.       — А-а-а-а! — я уткнулся лицом в подушку и закричал. — Пиздец! Блять! Да чё за хуйня?       Розовые щечки? Он бы ещё поцелуйчик прислал!       Я: спокойной ночи. спасибо за пиво)       Ответил я и быстро заблокировал телефон. Хер его знает, что мне со всем этим делать. Прикинусь ветошью дальше и буду тупить.       Хорошо ведь так посидели… Душевно как-то. Вот бы еще так. Приятно, когда тебя кто-то слушает и интересуется твоей дурацкой никчемной жизнью, как будто она стоит хоть капли интереса.

***

      На следующий день я получил новое «Доброе утро» со смайликом, и, набравшись храбрости, ответил: «Доброе».       Сообщение сразу пометилось прочитанным, и Рама начал печатать что-то. А я как дурак сидел в одних трусах на диване и ждал, что же он выродит. Он всё печатал и печатал, и я приготовился к целой поэме, но получил только:       Рама21: Хорошего дня!        Странно. Он что, написал что-то и стер?       Я: и тебе)       В ответ он прислал стикер с улыбающимся котом, и я, откинув телефон, потер лицо ладонями, стараясь прийти в чувства и понять, в какой момент я пизданулся в канализационный люк, как Алиса в страну чудес.       Так и тянуло написать: да чё тебе надо? Ты меня убивать будешь или пивом поить? Но я ничего не написал и поплелся на работу.       Телефоны носить нам не разрешалось, поэтому шквал мемов я увидел только в обед. Потом ещё столько же — вечером.       Домой крался через чужие дворы, высматривая, не мелькнет ли где синий адик, натянутый на двухметровую раму. И когда добрался до своей берлоги, выдохнул, но почему-то с разочарованием. В глубине души я надеялся, что он подкараулит меня и снова угостит пивком: денег у меня до аванса осталось только на консервы и сигареты, а пивка жуть как хотелось. Нервы успокоить.       Но Рама после мемной атаки притих, а я сварил себе гречки, открыл тунца и сел ужинать перед кухонным окном.       Во дворе резвились ребятишки: катались с новой горки, которую администрация заменила после того, как старую кто-то (ха) разнес. Разнес её, разумеется, я, потому что эта рухлядь могла в любой момент развалиться и убить к херам катающихся детей. Потом ещё и анонимный видос в местный паблик слил, что администрация охуевшая детей подвергает опасности и нихуя не делает. Естественно, тут же нарисовалась пара прыщей в пальтишках, которые торжественно открыли новую детскую площадку перед камерами.       Аленка в розовой курточке качалась на качелях и заливисто смеялась, пока её подружки уговаривали уступить очередь на качелю. Боевая росла девчонка, бандитка, совсем как я в детстве. Даром что отцы разные: мать-то одна, и мы оба в её родню пошли.       Я, признаться, был трудным подростком. После смерти отца мне конкретно сорвало башню, я бухал, творил всякую дичь и никого не слушал. Помотал нервы матери и отчиму будь здоров. Я и сейчас творю хуй пойми что: учиться не учусь, только таскаюсь по бесконечным впискам и пью на халяву со всеми, кто угощает. Неудивительно, что мать меня выгнала и знать не хочет. Я тоже не хочу: не могу её простить. Я ведь отца потерял. Любимого, самого лучшего. А она просто делала вид, что отца не было вовсе: вышвырнула все его вещи, убрала фотки, а уже через две недели привела домой нового мужика, Толяна. И я сразу понял, что она с этим Толяном давно папке изменяла.       Да, я часто наблюдал в окно за двором и многое знал. И не хотел оставлять Аленку одну с этой черствой, холодной как сосулька бабой, но и как подойти не знал, что сказать, как вести. Поэтому молча наблюдал и старался сделать так, чтобы сестре ничего не угрожало в нашем дворе и в школе.       И именно из-за своей привычки лупить время от времени в окно я и заметил, как к моему подъезду сквозь разошедшийся дождь подбирается синий адик с пакетом в руке.       — Да блять, — обреченно застонал я, схватившись за живот. Ощущение возникло странное: то ли тунец просроченный дернулся, то ли кишки зашевелились.       Телефон тренькнул оповещением, и в шторке я увидел:       Рама21: Выходи в падик, покурим.       Вот же… Жопа какая!       Я натянул футболку, нацепил тапки, посмотрелся в зеркало и пригладил растрепанные волосы. Потом понюхал подмышку, чтобы убедиться, что от меня не смердит умершим неделю назад бомжом, и вывалился на лестничную площадку.       Рама стоял, оперевшись жопой на подоконник и курил.       — Привет? — неуверенно поприветствовал я своего мемного сутенера.       — Привет, — тот выдохнул дым и прищурился, разглядывая меня со странным выражением на идеально выбритой морде. В окно проникал умирающий серый свет закончившегося дня, и площадка стремительно погружалась во тьму, потому что лампочки опять кто-то выкрутил. В этом сумраке, на типовой лестничной клетке с обшарпанными голубыми стенами, с сигаретой во рту, Рама выглядел очень органично.       У меня в животе снова что-то беспокойно заворочалось, и я быстро достал сигарету, чтобы хоть немного успокоить своё взбесившееся туловище.       — Ты сказал, что занят будешь, и вот, я подумал… — хрипло пророкотал Рама и кивнул на пакет, сиротливо лежащий на грязном подоконнике. — Что заскочу, проверю, олимпийку заберу и…       Я посмотрел на его синюю олимпийку, точно такую же, какая сейчас висела на моей сушилке, и чуть не хрюкнул от накатившего смеха.       Блин, так у него НЕ ОДИН костюм? Их несколько одинаковых! Вот это ржомба!       Интересно, у него как: один на каждый день недели, или посменные два? И один парадный — белый.       — И вот, короче, — он кивнул на пакет и быстро затянулся сигаретой, отвернувшись к стене. — Это тебе, типа.       Я подошел к окну, раскрыл пакет и заглянул внутрь. В темноте не удалось разглядеть содержимое, пришлось бесстрашно сунуть клешню в темное нутро.       — Это чё? — удивился я, нащупав какую-то чешую. — Это… шишки?       — Ну да, — Рама мельком глянул на меня и снова затянулся. — Шишки.       — Нахуя мне шишки? — не понял я, достав одну, здоровенную. Из пакета одуряюще пахнуло хвоей и смолой.       — Ну так… Я подумал… — Рама кашлянул и прочистил горло. — Ты ж семки любишь щелкать? А орехи-то пизже. Это вареные шишки, свежие. У меня корефан в пункте приема кедровой шишки работает, у меня этих шишек — завались, хуй знает, куда их девать. Подумал… может… тебе вкатит… — он умолк, судорожно затушил бычок о переполненную банку из-под томатной пасты, и сразу же достал новую сигарету.       — Спасибо, — сказать, что я охуел с такого поворота — это всё равно что в лужу пукнуть. — Я люблю орехи. Только вареных никогда не пробовал.       Забытая сигарета выпала изо рта на грязный пол, и я тоже полез за новой, чувствуя, что ебало полыхает, как китайский флаг.       — Они пиздатые, — Рама сказал это с видом эксперта, который дегустировал орехи прямо в лесу последние пять лет. — Только днище выносят, как пиво с кефиром, так что не увлекайся сразу.       — Да и ладно, всё равно… Спасибо, — как дурак повторил я, таращась на шишки и втягивая приятный хвойный запах. Руки намертво вцепились в пакет, и вырвать его не получилось бы даже у стаи бродячих собак.       Блин, ну приятно же, когда кто-то просто взял и припер тебе шишки! Просто потому что! Даже в дом пришел, чтобы вручить! Не хочу показаться жалким, но меня такими подгонами жизнь не баловала с самой смерти папки.       И главное: шишки не отравишь! Значит точно никакого дурного умысла Рама за душой не имел, просто вот…       А может, он хочет закорешиться со мной? А я тут уже мысленно гроб себе заказал.       — Да не за что, захочешь — ещё притащу, целый мешок, — Рама кривовато улыбнулся, а я заметил, что его рука с сигаретой мелко подрагивает. И не потому что смотрел на его пальцы, просто в глаза бросилось!       — Да ну, чё я… они ж дорогие, — смущенно буркнул я. — Их же продать можно…       — Да норм всё, я же тебе, а не всем подряд, — и тут я понял, что Рама, вообще-то, тоже смущается, даже больше меня!       Ничего удивительнее в природе, чем смущенный Рама, я в жизни не видел. Я не просто завис, я сломался нахуй, мои мозги больше не подлежат восстановлению, только на новые менять по гарантии, если такие в роддоме выдавали.       — А почему? — задал я очередной ненужный вопрос.       Блять! Вот бы врезать себе, да посильнее!       — Да просто, — буркнул Рама и очередной бычок полетел в банку из-под пасты. — Лан, я погнал. Давай, не пропадай. А то не отвечаешь мне.       Он снова засунул руки в карманы. В сгустившейся темноте невозможно было разглядеть, куда он смотрит, и что выражает его лицо.       — Да мне на работе нельзя телефоном пользоваться, — зачем-то оправдался я. — Штрафуют. А потом уже… не в тему.       — Да всё в тему, пиши, короче, — Рама вдруг развернулся и сделал выпад.       Я от неожиданности присел, закрываясь, но он только хлопнул меня по плечу.       — Да не ссы, не обижу, — странным низким голосом сказал он очень тихо, и сразу же почесал вниз по лестнице. — Пиши! — крикнул уже громко со следующего лестничного пролета.       — Ага! Пока! — крикнул я вдогонку.       Ещё минут пять я стоял на площадке, прижимая к себе пакет шишек и курил, пялясь в темное мутное окно. На улице уже зажглись фонари, Аленку загнали домой, площадка опустела и мокла под дождем, пустая и никому не нужная.       — Нихуя не понятно, но очень интересно, — пришел я к выводу и пошел домой — дегустировать шишки. В груди и по всему телу разлилось такое тепло, будто я проглотил маленький обогреватель.       А олимпийку свою он так и не забрал.

***

      Говорила мне бабка моя, царство ей небесное: «От судьбы не убежать, Артемка». Я ей не верил. От судьбы ещё как можно убежать, главное не ебланить и всё держать под контролем. Но… оказалось, она была права. Я это понял, когда утром проснулся на какой-то хате со Слепым под боком, который жался ко мне и сладко сопел на ухо перегаром.       Его шея выглядела как жертва домашнего насилия, и в голове сразу вспыхнули яркие картинки, как накануне я кусал эту шею и облизывал.       Сука. Обещал же себе — никогда, но нет. Снова увидел Слепого и не удержался. Водка добавила мне храбрости, поэтому я, когда увидел его спящего в комнате, подошел ближе, пялясь на плоский живот, виднеющийся из-под задравшейся футболки.       Я правда ничего не собирался делать, только посмотреть хотел, но рука сама потянулась погладить мягкую кожу со светлыми волосками, сбегающими под торчащую резинку трусов.       Такая нежная, прикольная.       Я задрал футболку, погладил его по выпирающим ребрам, потом поднялся к маленьким бусинкам сосков, наклонился и провел носом по животу, убеждая себя, что это первый и последний раз.       Слепого я заметил ещё лет в шестнадцать. Пересеклись на вписке, и в толпе я увидел пацана с удивительными глазами: яркими, синими, пронзительными, с рыжей кляксой на правой радужке, как будто кто-то краску разлил. Выглядело это до того красиво, что я залип на нем на добрую минуту.       — Это кто? — спросил я тогда у хозяина квартиры — Басмана.       — А, это? Это Слепой, с семнадцатой. Нормальный чел, граффити пиздатые малюет, — дал ему краткую характеристику тот.       И я смотрел на него весь вечер, отмечал, что цвет его глаз очень подходит к его волосам цвета нефильтрованного пшеничного пиваса. И что губы у него необычной формы, из-за чего он выглядит как капризная принцесса. Только капризным принцессам обычно хочется леща раздать, а этому очень идет.       И тогда я понял: надо держаться от него подальше. Я всегда чувствовал это в себе: какую-то гнильцу, которая отравляла мою жизнь. Я делал всё, чтобы эта гниль оставалась запертой внутри, чтобы не воняла и не убивала меня, я старался быть таким, как все, быть нормальным.       И всё получалось. Я избегал Слепого, как мог, уходил из компании, если он там появлялся, не смотрел на него, не думал о нем.       А потом вписка у Шалая, паленая водка и Слепой, завалившийся, когда я был уже слишком пьян, чтобы думать о побеге. Я затаился в углу комнаты и наблюдал за ним, отслеживал его действия, с восторгом смотрел, как он пьянеет. И когда он натанцевался и отправился в комнату, пошатываясь, я пошел за ним.       Хотя всё началось ещё раньше, с моего соседа Завьяла. Накануне вписки я наткнулся на него в гараже у двоюродного брата Лёхи. Завьял никогда особо не скрывал, что он пидор, все уже давно привыкли. За глаза чмырили, но в лицо никто ничего не говорил — боялись. Мало того что сам Завьял вымахал с меня ростом и учился на юриста, так ещё и батя его имел высокий чин в ментовке, а братья все как на подбор военные. Хуй че скажешь такому.       И вот в гараж он приперся с каким-то пацаненком, которого тискал без всякого стеснения. Все делали вид, что так и надо, даже ржали над его пидорством, а я смотрел и думал: и каково это? Вот так потрогать, схватить за упругую жопу, провести по ширинке?       Эти мысли жрали меня живьем пару дней. И вот к чему это привело: моя гниль вылезла наружу, и я нагло облапал спящего Слепого, с ног до головы. А потом он проснулся.       — Рама? — промычал он сонно, поймав меня с поличным: я нацеловывал его живот.       — Тих-тих, — приглушенно выдохнул я и накрыл рукой его пах. — Хочешь?       Я немного погладил его, и в джинсах явно затвердело, что вызвало у меня бурный всплеск похоти. Последние крохи разума покинули мою башку, не попрощавшись.       — Не, ты чё, — перепугался Слепой и начал дергаться, пытаясь вырваться. — Я не пидор, Рам, не пидор…       Он еле ворочал языком, но в его штанах становилось всё бодрее. Я навалился на него, позабыв обо всем, вжал в кровать и толкнулся в его стояк своим.       — Я тож не пидор, один раз не пидорас, слышал? — жарко прошептал я ему на ухо.       — Да? Ну ладно… — Слепой и сам уже терся о меня, подкидывал бедра. А потом вдруг вцепился в плечи, обвил ногами мои, и пиздец.       Я плохо запомнил, что было дальше. Было так одуряюще горячо, хорошо, как никогда ни с одной девчонкой не было. Я целовал его капризные губы и не мог оторваться, вылизывал его шею, мял маленькую задницу и трахал через штаны, а он скулил от удовольствия так громко, что приходилось зажимать ему рот, ведь в квартире было полно народу и нас могли спалить в любой момент — дверь то хлипкая.       Он первым начал стаскивать с меня штаны и полез в трусы, ну а я не мог и не хотел сопротивляться. Перспектива спалиться меня вообще не волновала, потому что моя жизнь резко поворачивала куда-то в неведомые ебеня.       И вот я проснулся утром, с кончой в трусах и со Слепым, закинувшим на меня ногу. И сбежал.       Один раз не пидорас — это всё сказки. Ты либо нормальный пацан, либо пидор. И я всегда хотел быть нормальным, я старался быть нормальным, но в итоге всё равно переебался на ровной дороге о валяющегося на ней Слепого.       Я думал: ну вот теперь отпустит. Попробовал, успокоюсь и буду жить дальше, забуду об этой гомосне.       Хуй там плавал и гуси пролетали.       Уже к вечеру, когда с пацанами обсуждали прошедшую вписку, кто-то сказал:       — Да ваще нормально погудели! Слепого видели? Кто-то ему так шею обглодал, а он даже не помнит! Говорит: уснул, а проснулся уже такой! Теперь вот ищет свою ночную фею, расспрашивает всех, кто это был. Понравилось, видать.       — Как это — не помнит? Совсем ничего? — я напрягся, потому что был уверен: Слепой всё осознавал и будет молчать. А он, оказывается, был настолько пьяный, что нихуя не помнит! Как кончал подо мной, скуля, как сучка, как цеплялся руками за плечи и как кусал губы. Да у меня же от его зубов синяки остались! А он нихуя не помнит?       — Неа. Да никто ничего не помнит, Шалай водку в канистре купил у какой-то бабки. Кто-то обрыгался, кто-то уснул, и память у всех отбило.       Мне бы тогда обрадоваться, но я, наоборот, разозлился.       Это что, получается, я один знаю, что мы гомосней всякой занимались? Я один страдаю? А Слепой живет себе дальше и девчонок пялит?       Пару недель я его избегал. Смотрел издалека, думал, злился. Потом не выдержал и начал шляться возле его дома, чтобы просто увидеть. Не здоровался, конечно, не приближался даже, просто смотрел, и в грудине тянуло что-то, как при хондрозе.       Не выходило забыть. Я его видел, и меня начинало трясти, так хотелось подойти к нему, поговорить, поцеловать эти ебучие капризные губехи, заглянуть в разноцветные глаза. Я перестал есть, ходил как зомбак по району и не знал, куда приткнуться, как избавиться от этой тоски, как снова стать нормальным.       Девчонки вешались на меня, а я даже смотреть не хотел — не вставляло, противно было облизывать чужие липкие рты со вкусом клубники. Хотелось как тогда: надсадного дыхания с перегаром и сигаретами, стонов, укусов и синяков, крепкого хуя, упирающегося в бедро.       И в один момент не выдержал: сорвался из дома и побежал к его подъезду. Хотел выяснить, что он помнит, что думает. Просто хотел его увидеть.       Увидел на свою голову.       Пока сидели и курили, я не мог и слова выдавить, язык будто к нёбу прилип, я весь вспотел и чувствовал, что ещё немного — и я взорвусь, наброшусь на него, как оголодавшая псина на палку колбасы. Пот по спине бежал прямиком в трусы, кажется, даже до носков дотекло.       Ну почему так? Держался же! На пацанов в раздевалке не пялился, в интернете не искал, порнуху смотрел исключительно правильную! А тут Слепой со своими глазищами появился, и вся моя гомосня решила напомнить, что я уебище, урод, которого закопать живьем надо. Хотя нет, это всё Завьял виноват, пидрила! Пропагандист ебучий!              Я трусливо сбежал, так и не поняв, врет он, что не помнит, или нет. Не смог открыть рот и прямо спросить.       Всю ночь вертелся, мучился, уснуть не мог. На парах сидел, как мешком по ебалу ударенный. На подработку на склад пришел со стеклянными шарами, никого и ничего не слышал и не понимал, всё прокручивал в голове самоуничижительные мысли.       Если бы кто-то узнал, что я такой — меня бы прикопали. Я бы сам себя прикопал. Да вот только мыслям пофигу, они крутятся вокруг Слепого, в голове его лицо, когда он кончает, его стоны, его глаза, его губы.       А что скажет мой лучший друг Димон? Да он же сразу меня нахуй пошлет! Я бы сам послал! Это же что-то такое пиздец жуткое, унизительное, от чего не отмоешься, не спрячешься. Если бы Димон узнал, он бы никогда со мной больше не заговорил. Как и остальные мои кореша.       Две недели я буквально умирал от того, что хотелось быть правильным, ровным пацаном, и в то же время хотелось снова ощутить губы Слепого и вжать его в койку. Это раздвоение меня чуть не доконало, я даже с температурой пару дней провалялся. А потом в гости заглянула Софья — моя старшая сеструха, которая заменила мне мать-алкашку.       — Ты чего такой смурной? Несчастная любовь? — хихикнула она, увидев мою небритую опухшую морду.       Я ничего не ответил, но она уже сама всё поняла по моему лицу, она всегда меня читала, как книжку с огромными буквами.       — Тём, реально? Что случилось? Она тебе отказала? Изменила? Что? — с беспокойством спросила сестра, быстро скинув туфельки. Обняла за плечи, заглянула в глаза, как умела одна она: с теплотой и искренним беспокойством.       — Он, — я не сумел удержать язык за зубами. — Не она. Он.       И я во всем признался. И про гниль рассказал, и про Слепого, и про вписку. Я знал, что сестра всегда будет на моей стороне.       — Ох, милый, — Софья обняла меня по-матерински, погладила по бритой макушке. — Так бывает. Ты не урод и не ошибка природы. Миллионы людей по всему миру любят свой пол, в этом нет ничего удивительного. Если ты так хочешь этого мальчика — действуй! Постарайся его завоевать. Ты же знаешь, я только счастья тебе желаю, и если ты будешь с ним счастлив — это замечательно. Я всегда буду на твоей стороне, никогда никого не слушай. Мир не ограничивается этим убогим районом, жизнь — удивительная штука, но очень короткая. Не упусти свой шанс.       Мы с ней купили коньяка и просидели почти до утра. И меня отпустило. Софья всегда умела показать, что ничего страшного не происходит, и я ей верил, всегда верил. Если она говорила, что я нормальный — значит так и есть. Она у меня жуть какая умная и сильная: нас с Маринкой, средней сестрой, подняла на ноги, учиться заставила, мозги вправила на место.       — Но как мне его завоевать? — уже порядком бухой поинтересовался я. — Девкам обычно цветы дарят, шмотки, цацки. А этому что дарить? Что делать?       — Ну, как ты обычно за девушками ухаживаешь? — спросила она.       Я задумался.       — Ну… Подхожу к ней. Говорю: а ты ничё такая, — вспомнил я свою обычную схему.       — А дальше?       — А чё дальше? — уставился я на сестру. — А дальше мы сосемся и трахаемся. И всё.       — Ты серьезно? — Софья скривилась так, будто я с подливой перданул прямо перед её носом. — Ну ты, Тёма… Господи, как тебе кто-то дает вообще после такого? Надо было уделить внимание твоему половому воспитанию.       — А чё, — набычился я. — Им много и не надо. Ну говорю, что она прикольная там, цветы один раз даже дарил, оборвал клумбу у соседнего подъезда. И бухлом с сигами всегда угощаю!       — Вот это джентльмен! — всплеснула сестра руками. — Ладно, слушай меня, Казанова. Подарки всем нравятся. Узнай, что он любит, подари ему. Поухаживай за ним, интересуйся его жизнью, какие у него интересы, увлечения. Можешь написать, опять же, поинтересоваться, как дела, пожелать доброго утра. На свидание своди в приличное место. И про себя не забывай рассказывать. Это создаст духовную связь между вами.       — Ща, сек, я запишу в заметки.       И я записал весь список. Духовную связь даже жирным шрифтом выделил.       Перво-наперво решил дарить подарок: это легче всего. Что Слепой любит? Наверное то же, что и все пацаны: пивас и рыбу. Я даже знал, что он любит светлое фильтрованное, потому что наблюдал исподтишка. И воблу. Воблу он жрать горазд.       Я отоспался, побрился, помылся, помыл кроссы, натянул чистый костюм и пошлепал дарить Слепому подарок. Затарился пивом и закусью, даже пакет купил нормальный, а не майку, закинулся тик таком и поперся к знакомому теперь дому.       Слепой открыл мне дверь в одних штанах, и я чуть не помер на месте. Забыл человеческую речь, руки затряслись и я просто пихнул ему пакет, бормоча что-то невразумительное.       Клянусь, я обычно не тупой, но как увидел его соски, так сразу потерял пару баллов IQ. Я же помнил, как облизывал их и покусывал. Слепой вообще был таким красивым, что хоть прямо в коридоре вали и трахай: в меру высокий, в меру мускулистый, мужественный, красивый, как скотина, и глазами будто в самую душу заглядывал.       Он растерялся, даже испугался, по нему было видно, и я из-за этого так расстроился, что не сразу сообразил, что он думал, что мы это пиво вместе выпьем. Я бы мог даже работу ради него прогулять. Но я тупанул, смутился, покраснел весь от смущения и стыдобы, и просто сбежал.       Первый подкат провалился к хуям собачьим.       Всё же пацан — это тебе не телка. Хрен его знает, как к нему правильно подкатывать, он же и вдарить может, и пидором на всю округу ославить.       Я снова приперся на работу как привидение, всю смену судорожно читал форумы с советами, как подкатить к пацану. В интернете писали, что можно начать переписку с обсуждения каких-то общих интересов.       Ну я и подумал: а какие у нас общие интересы?       Я открыл диалоговое окошко с ником «Слепой», попялился на аватарку с каким-то рисованным чуваком, и начал набирать:       «А ты сериал про Ходячих мертвецов смотрел?»       Перечитал раз двадцать, проверяя на ошибки. И пока читал, всё тупее себя чувствовал. Нет, ну кто начинает диалог с такого вопроса? Надо что-то отвлеченное!       «Привет, чё как сам?»       Выглядело как-то странно. Вслух было нормально, а вот в сообщении даже смотрелось тупо. Поэтому я снова стер и уставился в экран взглядом запойного деда, впервые увидевшего сенсорный телефон.       Нифига это не просто, оказывается: начать разговор по переписке!       Ещё часа три я набирал разные вопросы и всё тут же стирал, проклиная себя за тупость.       «А ты больше разливное или бутылочное любишь?»       «А ты рэп слушаешь?»       В какой-то момент я даже набрал: «А ты помнишь, как мы ебались на вписке? Я кончил тебе на хуй, а потом дрочил его со своей спермой».       В итоге, промучавшись ещё час, я нашел свой любимый мем с котом и скинул ему. И замер, гипнотизируя две галочки. Уже собирался удалить мем, но галочки вспыхнули синим, и я застонал, чувствуя себя полным дебилоидом.       Смотрел на экран, и сердце в груди стучало все быстрее и быстрее, пот потек на глаза. И тут увидел, что он что-то печатает. А следом прилетело: АХАХАХА.       Капсом. Не смайликом. Значит, ему правда смешно? Или наоборот? Я его развеселил, получается? Или он просто вежливо меня отбрил?       А что дальше тогда?       Попытался придумать что-то, но нихуя не вышло, мозг как холодец в микроволновке растекся.       Но тут в диалоге появилось новое сообщение.       ДэнС: спасибо за подгон охуенная рыбка была и пивас зачетный       Я выронил телефон из рук прямо на угол стола, по экрану поползла трещина.       Блять! Только новое стекло купил!       Я: Понравилось? Хочешь еще притащу?       Я готов был притащить ему что угодно. Не знаю, почему, но меня коноебило как при высокой температуре, пока я ждал его ответа. Никогда такого не чувствовал, ни к одной телке. Казалось, если он мне не ответит — я просто ебнусь.              Оказалось, он заболел.       Я сразу метнулся к Лёхе, его бабка по отцу делала просто опизденительное варенье. Заодно нагреб фруктов в лавке у подъезда, и вечером потопал спасать Слепого от смерти, переодевшись в свой самый понтовый костюм и вылив на себя полфлакона духов Лёхиного бати.       — Еба, а ты куда это такой красивый? — спросил брат, увидев меня в полном боевом облачении. — Бабу подцепил?       — Тип того, — неохотно буркнул я. — Нормальный видон?       — Ты как долбоеб, — Лёха заржал. — Бля, хоть бы рубашку нацепил! И брюки!       — Да где я их высру? — я отвесил Лёхе подзатыльник.       — Ну ты в следующий раз ко мне пригоняй, у бати моего возьмем, вы с ним по комплекции похожи, — сжалился брательник.       — И чё я буду как еблан в брюках и рубашке твоего бати? Да в пизду такую моду, я ж не на свадьбу.       — Ну точно, у нас же в брюках и рубашке либо на свадьбу, либо на похороны, либо на выпускной. Ты в своих спортивках как гопник какой-то, — неодобрительно поморщился Лёха, сам напяливший адидасовские треники и толстовку.       — Ебать, а ты у нас интеллигенция! Ну прямо потомственный помещик хрущевок, — сравнение с гопотой меня покоробило. Вдруг Лёха прав и Слепой меня за гопника держит?       — Не бубни, братуха. Напяль джинсы поновее и футболку чистую, будешь как прынц всего района. Я тебе отвечаю: девчонке понравится.       Слепой не девка, но вдруг и ему понравится? За попытку никто не отпиздит.       — Ладно, братан, — я сердечно стиснул Лёху в объятиях. — Давай, я погнал.       Пока шел до подъезда Слепого, думал что сердце нахуй выскочит и упиздит без меня во дворы. Раньше, когда я себе не разрешал даже думать о нем, было как-то проще. А теперь ебануло ядерным грибом и пиздец, никак не остановить ядовитые мысли.       Он так легко мне ответил, значит точно в теме. А вдруг у него кто-то есть? Нафига ему я? Он такой красивый, у него, наверное, ухажеров целый вагон с прицепом. Он просто нажрался и ему пофигу было, что это я, а теперь он ничего не помнит и на меня никогда не посмотрит так, как той ночью. Это я за ним следил четыре года, а он-то меня даже не замечал никогда.       Я взял яйца в кулак и позвонил в его дверь. И снова проебался, как пацаненок без лобковых волос. Что-то промямлил и убежал, потому что заметил, что ему смешно из-за моего костюма.       От меня ещё так духами перло, что он морщился. И глаза его при этом так щурились, господиблятьбожезачтомнеэтонахуй.       Я сел на лавку в соседнем дворе и выкурил сразу три сигареты подряд, пытаясь успокоиться и понять, хули делать дальше.       Никакого белого адика — это точно. Внатуре надо послушать Лёху и джинсы прикупить. Впечатление солидное произвести, а то Слепой то шугается, то ржет надо мной.        Ну ничего. Мы, Кравцовы, народ упорный. Никуда он от меня не денется. Я его так романтикой завалю, что он охуеет и прыгнет ко мне в койку с разбегу. И только про меня думать будет.

***

      Артём Кравцов — вот как звали Раму в миру, так сказать. Это я узнал от его брата Лёхи, который, внезапно, сам мне написал:       ЛухариХер: Чё там с Артёмом? Ровно всё? Спрашиваете друг про дружку, как старые сплетницы, заебали.       Я охуел, что Раму, оказывается, зовут Артёмом. Артём! Это имя совсем ему не подходило! Он похож был на Саню, на Серегу, но не Артёма.       Я: да всё норм, а чё?       ЛухариХер: Да ничё, забей.       Я: а чё он про меня спрашивал? он сказал, это ты ему мой номер дал и сказал, где я работаю       ЛухариХер: Потому что ты ссался, а он вроде как претензий не имел, хотел прояснить ситуацию. Спасибо скажи, шкет.       Я: спасибо внатуре!       Лёха больше ничего не ответил, а я весь день на работе размышлял, что Рама — Артём. Может, сестра его Тёмой звала. Или Тёмочкой. Нашел его страницу в помойном Вконтакте и узнал фамилию — Кравцов.       Тёмочка Кравцов. Артём! Как будто пала пелена тайны и загадки, и я увидел не просто Раму, а обычного парня Артёма Кравцова, который учился в техникуме, обожал своих сестер и был очень даже добрым и прикольным челом, который притащил мне пакет шишек.       Не знаю, почему, но весь день я улыбался, как ебанько, даже мои коллеги заметили, что я нетипично благодушен и весел.       После смены я достал телефон и увидел тонну новых мемов, расплылся в улыбке и ответил на каждый, чтобы он точно понял: я оценил и поржал. Его чувство юмора удивительно совпадало с моим: мы оба ценили чернуху.       Домой я шел в каком-то тумане: улыбался, как дурак, смотрел в серое неприветливое небо, на балконы многоэтажных панелек, и казалось, что впереди меня ждет что-то интересное, что-то новое и необычное.       Телефон в кармане зазвонил, и я принял вызов даже не глядя на экран.       — Дарова, на хату к Юльке пойдешь? — я узнал голос одного из моих корешей — Басмана. — Она типа намекнула, что мне обломится с Машкой, если я тебя приведу.       Раньше я бы без раздумий согласился. Но теперь вдруг подумал, что Басман никогда мне просто так не звонит, только когда кто-то из девок его просит, словно он — мой сутенер. Да и трахаться ни с кем не хотелось. Что я — проститутка по вызову? Юлька захотела — и я прибежал? Она мне даже не нравится.       — Не, я занят, — соврал я, хотя у меня два дня выходных впереди. — Давай сам.       Басман поныл, поуговаривал, но я был непреклонен. Так надоели одни и те же рожи, сплетни, пьянки, после которых так херово, что хочется мозг вытащить из черепа и прополоскать под краном. Пожалуй, куда-то пойти я бы согласился только из-за той незнакомки, с которой у меня был пьяный секс под паленой водярой. Но она меня явно знать не хотела, раз до сих пор не нашла, да и Рама… Всё же непонятно, что тогда произошло.       Рама. Артём. Опять мысли вернулись к нему по кругу.       Я добрел до квартиры, глупо гоняя мысли о том, что же ему от меня надо, и когда нос к носу столкнулся с ним на своей лестничной площадке, даже не поверил, что всё это происходит в реальности.       — Привет, — пробасили из темноты, и я вздрогнул, когда лампочка с датчиком движения загорелась над головой.       — Пр-ривет… — застыл я прямо на ступеньках.       Рама снял свой неизменный синий адик. Я как будто снежного человека увидел! Оказывается, у него есть джинсы и футболки!       — Покурим? — Рама… То есть Артём, неловко повел широкими плечами, достал из кармана пачку сигарет и начал вертеть её длинными пальцами.       Черная футболка без принта облепила его огромные мускулы как вторая кожа, темно-синие джинсы подчеркнули сильные бедра и пах, и я тяжело сглотнул, пялясь на него, как на неведомую хуйню из леса.       Еб. Твою. Налево. Не Рама, а порноактер какой-то.       — Покурим, — кивнул я. — А ты чё тут?       — Да неподалеку был, — я уже научился различать, когда он смущается. Глаза отводит, рука подрагивает, голос становится ниже. — Чё, как работа?       — Как работа, — я подкурил, неловко переминаясь с ноги на ногу посередине площадки. — Устал. Поддоны разгружал.       — Ум, — издал Рама странный звук и вдруг вытащил из-за спины очередной пакет, который я не заметил. — А я тут вот… У Лёхи был, у него там пекарня пиздатая в доме, его дружбан там работает, а уже вечер и скидки на остатки, и я подумал, что ты, наверное, после работы жрать хочешь, и…       Я уже уловил умопомрачительный запах выпечки из бумажного пакета с логотипом понтовой пекарни, на которую у меня лично никогда не хватало совести потратить деньги. Уже без всяких опасений я схватил пакет, раскрыл и увидел румяные круглые пирожки.       — Беляшики? — слюна чуть не закапала прямо в пакет, у меня, кажется, от счастья даже голова закружилась.       — Беляшики, — с улыбкой в голосе подтвердил Рама. — Любишь?       — А то! Ты просто волшебник какой-то, — расчувствовался я. — Блин, Рама, спасибо, я щас расплачусь внатуре. Как я жрать хочу!       — Артём, — вдруг сказал он. Я с недоумением посмотрел на него, оторвав взгляд от вожделенных беляшей. — Ну… Зовут меня так. Артём.       — Да я знаю… — сердце ебонькнуло в груди и ебало снова захотело представлять китайскую республику. — Артём Кравцов. А я… Я Данил. Савельев.       — Да я тоже знаю. Данил, — Рама… То есть Артём, нервно застучал пальцами по бедру. — Тупые эти кликухи. Как будто я не человек, а так, псина какая-то. Рама — звучит по-ублюдски. Да и Слепой тоже, как будто ты пять ходок отмотал.       — Ага, — согласился я и, не удержавшись, выбросил недокуренную сигарету в банку и достал один жирный беляш. Впился в него зубами и застонал от удовольствия. — М-м-м-м… Бошевсвенно! Спашибо, Артём.       Вопрос «С хуя такая щедрость?» в этот раз я предусмотрительно оставил при себе.       — Да не за что, — Он докурил и хотел сунуть руки в карманы, но на джинсах они оказались слишком маленькими, и он нелепо застыл, сжимая и разжимая пальцы. — Ну… Я пойду тогда. Ты ж устал.       — Да я… — сам не знаю, почему, но мне не хотелось, чтобы он уходил. — Я завтра выходной. Ты ж… кино может глянем? У меня.       Какого хуя я делал? Я не знал. Просто стукнула моча в голову и всё.       — Давай! — он расплылся в широкой улыбке, и мое сердечко снова ебонькнуло, потому что улыбка у него оказалась не то что сногсшибательной, она была вкроватьукладывательной и трусыснимательной. — Я тогда за пивком сгоняю? Ты какое хочешь? Светлое фильтрованное? Я угощаю, у меня зарплата была.       — Д-да… Светлое, фильтрованное. Немецкое, — промямлил я и всё-таки заалел щеками. Хорошо что свет тусклый.       — Я щас, ты ешь пока иди, — распорядился он по-хозяйски и выскочил на лестницу.       Я зашел домой, бросил пирожки на кухонном столе и кинулся в ванную. Ледяная вода немного остудила полыхающее лицо, и я сообразил, что наделал.       Я пригласил Раму к себе домой. Кино посмотреть. Домой, куда вообще никто не заходил кроме меня и покойного деда.       — Бля-бля-бля, — я бросился в зал, заправил разобранный диван, распихал шмотки по шкафам, вихрем собрал краски и кисточки, выкройки, заготовки, унес все в мастерскую, которая раньше была комнатой деда, и запер дверь.       Ещё не хватало, чтобы Рама… Артём, увидел, чем я занимаюсь на досуге. Позорище же, засмеет и пидором окрестит.       Убедившись, что в зале не осталось следов моего странного хобби, я стрелой помчался в ванную, быстро смыл с себя пот и грязь, переоделся в чистые треники и майку, спрятал свой гель для душа и фруктовый шампунь.       Ну не люблю я ебучие шампуни и гели для мужиков, воняют либо как пена для бритья, либо как освежитель воздуха. Фу, короче. Зато бабские так вкусно пахнут, что устоять невозможно! Фруктики всякие, ваниль, кокосик, цветочки… Несправедливо, что нас, мужиков, так ограничивают. Я, может, не хочу пахнуть освежителем для толчка, хочу ягодный микс и мёд с молоком.       Пока Артёма не было, я на нервяке сожрал все беляши, запил их чаем, помыл вчерашнюю посуду и даже успел пропылесосить. Очередь там, что ли? Чего он так долго?       Когда в дверь позвонили, я уже успел накрутить себя так, что захотелось выключить свет и притвориться, что меня нет дома.       — Света не было в пивнухе, пришлось идти в другую, рядом с остановкой, — пояснил Артём, ворвавшись в квартиру с двумя большими пакетами. — Вот, накрывай поляну!       Я послушно потащил пакеты на кухню.       Чего он только не взял! И пиво, и рыбу разную, и кальмаров, и колбасок, и сыра! Запомнил всё, что я заказывал. И не забыл сникерсы.       Хуй знает, почему, но я замер, стиснув пустой пакет в руке. В носу сильно защипало, в горле встал комок.       Чем я всё это заслужил? Я никчемный алкаш и прожигатель жизни, почему он хочет дружить со мной? Почему так…       — Эй, ты чё? — Артём подошел сзади очень близко.       — Да я… — я шмыгнул носом. — В глаз что-то попало. Забей. А ты… Я тебе с зарплаты деньги верну за свою половину, ладно?       — Я ж сказал — угощаю, — он тронул меня за локоть, и я вздрогнул. Пальцы у него такие горяченные! — Не парься. Какой фильмец глянем?       — Мне советовали посмотреть Поезд в Пусан, — я наконец взял себя в руки и развел суету: достал кружки для пива и тарелки под закусь. — Давай, хватай жратву, а пиво лишнее в холодос.       Мы устроились в зале, я выкатил старый журнальный столик и накрыл поляну, подключился к телику и врубил Поезд в Пусан.       — Может, свет выключим? Мешает, — попросил Артём.       И вот так я оказался в темноте, разбавляемой только светом экрана, на диване рядом с Рамой-Артёмом, который придвинулся ко мне так, что наши бедра соприкасались. Мы пили пиво и хихикали над корейскими зомбаками, он чистил мне рыбу и подкидывал самые вкусные кусочки, а я млел и расслаблялся всё сильнее.       Он такой заботливый и добрый на самом деле. Даже не верится, что все эти жуткие истории про него — правда.       Где-то на середине фильма Рама заворочался, поправляя подушку за спиной, потянулся и его горячая здоровенная рука вдруг упала на спинку прямо за моей шеей, расслабленная кисть легла на плечо.       Я дернулся, немного пересравшись.       — Ты чё? — спросил он так, будто это чья-то чужая клешня лежала на моих плечах.       — Ты руку… Ну, на меня уронил, — я покосился на его пальцы.       Блин, а так тепло, и пахнет от него прикольно.       — Эм… Сорян, я… по привычке, — буркнул Рама и убрал клешню на место.       По какой привычке? С бабами в обнимку привык фильмы смотреть? Интересно, сколько баб у него было. А сейчас он с кем-то встречался? С той изменщицей-обольстительницей?       Мысль была неприятная, как чирий на мошонке, я вцепился в кружку и быстро усосал её до дна.       — Давай подолью, — сразу же вскинулся Рама… Артём. — Рыбу ещё почистить?       — Ну давай, — я не стал выебываться, потому что ненавидел чистить рыбу, только жрать.       Если он так за мной ухаживает, то что же там у него с бабой его? Он её, небось, на руках через лужи переносит. Чё она от него гульнула? Я бы такого мужика сразу в ЗАГС потащил, а она изменила. Дура, наверное. Ну и пусть сидит одна, а мне вот рыбу чистят и пиво подливают.       Довольно быстро я захмелел. Мы приговорили три полторашки на двоих, фильм кончился, но отпускать его совсем не хотелось. Было так классно просто смотреть кино, обмениваться мнениями, хихикать и жрать очищенную рыбку! А он ещё такой горячий был, что так и тянуло прижаться поближе.       — Давай смешные видосы посмотрим? Там еще две полторахи осталось, — предложил он, и мне показалось, что и ему не хотелось заканчивать вечер.       — Давай, — согласился я, и вдруг снова ляпнул хуйню: — Слушай… а можно спросить?       — Чё? — в темноте его глаза казались совсем черными, непроглядными.       — А вот та история, когда ты чуваку ноги битой сломал… Это правда? — пьяная храбрость толкала меня на странные поступки.       Я хотел выяснить, такой ли он на самом деле, как про него на районе базарят. Способен ли он за неприятные слова просто взять и сломать человеку ноги.       — Ну правда, — пожал плечами тот. — Этот пиздюк наркоту школьникам толкать придумал. На моем районе, сука. Ну я и сломал ему ноги, чтобы подумал над своим поведением. Мы с пацанами сколько лет район зачищали от закладчиков ебаных, а этот подумал, что самый умный.       — А ты против наркоты? — мне показалось, что над его макушкой загорелся нимб.       — Ясен хуй, — фыркнул он. — Тут мои племяшки живут, братья и сестры двоюродные. А ты чё, претензии имеешь?       — Наоборот! — воскликнул я. — Я раньше сам баловался, в школе. А потом у меня сеструха родилась, друг умер от передоза, и я подумал… Ну, не хочу, чтобы она как я. Сам не употребляю, и с теми, кто долбит, тоже не общаюсь.       — Вот и правильно. А я не знал, что у тебя сеструха есть, — он огляделся, будто ждал, что я её в шкафу спрятал.       — Я с ними не общаюсь. С матерью и отчимом. И с сестрой. Они в соседнем доме живут, напротив моих окон прямо. Аленке шесть, она, наверное, даже не знает, что у нее брат есть старший, — погрустнел я. — Я им не нужен. Да и нахуя ей такой пример перед глазами? Неудачник.       Есть у меня такая стадия: когда нажрусь, начинаю себя жалеть. Потом начинаю злиться, что жалею. Потом начинаю думать, что жить мне, в общем-то, незачем. Уже пару раз вешаться пытался, да как-то в последний момент трусил.       — Брат есть брат. Особенно старший. Если хочешь быть ей примером — делай что-то, — вдруг совершенно серьезно сказал Артем и положил свою огромную ладонь на мое бедро. — Моя старшая сестра Софка вывезла такую хуйню, что тебе и не снилось: и побои, и приставания всяких алкашей, которых мать с отцом домой тащили, отучилась и нас с Маринкой вытянула. Я буду благодарен ей по гроб жизни. И твоей малой вдруг помощь нужна? Ты вот знаешь, чё у них дома происходит?       — Не знаю, — задумался я. — Мать её очень любит, а отчим… Ну, я его с дерьмовой стороны знаю, но он часто с ней гуляет. Как со мной отец гулял. Да и не выглядит она как забитый ребенок, но хрен знает, как там на самом деле.       — Вот, — наставительно пробурчал Артем. — А может, ей дома херово, вдруг отец ей пиздюлей отваливает? Ты как старший должен о ней заботиться. Это ж семья.       Об этом я никогда не задумывался. На меня мать и отец руку никогда не поднимали, но отчим был пиздопротивный. Хотя меня он никогда не бил, но тут же дочка родная, кто его знает.       — А чё я ей скажу? — промямлил я, глядя на него как на последнюю надежду. Ну а что, он таким уверенным казался, не то, что я.       — Да хоть чё. Скажи, что ты её брат. К матери приди и поговори. Главное не тормози, щас упустишь — потом поздно будет. Хочешь, с тобой схожу?       Я представил, как мы с Рамой запираемся в квартиру к матери и хихикнул.       — Не, я сам. Должен же я хоть что-то сам сделать, — решительно кивнул я и хлопнул его по плечу, заметив, что его рука все ещё сжимает мое бедро. — Спасибо.       Горячая рука ощущалась через тонкую ткань штанов, и на этот раз я отчетливо уловил, как член в трусах дернулся, и тепло от руки начало расползаться по всему телу.       Опа-па. Это что ещё за херня?!       Я дернул ногой, и он сразу же убрал руку к моему облегчению. Ещё не хватало, чтобы он увидел мою реакцию! Так-то он добрый и спокойный, но если поймет, что я как-то странно на него реагирую…       Как пидор, что уж. Врать себе и в этом не получалось: я отреагировал как пидор. Не знаю, почему, но это же Рама. На него, наверное, может встать у самого закоренелого натурала. Без своего гоповатого адика он выглядел так, будто вместе с Буруновым во всех подряд сериалах снимался.       Мы посмотрели подборки приколов, допили пиво, и он начал собираться домой. А я, уже совсем пьяный, старался держать язык за зубами, чтобы не выдать очередную херню вроде: «оставайся у меня, диван широкий, места хватит».       Я же не самоубийца.       Но отпускать его так не хотелось, с ним рядом было так хорошо! Я давно, может быть, даже никогда такого не чувствовал. Абсолютное принятие другого человека, абсолютное спокойствие и радость от его присутствия.       После смерти деда я всегда был один. Никому я не был нужен. Я вообще забыл, что может быть вот так: посиделки только вдвоем, общение по душам, откровения, смех. Я хотел с ним дружить. У меня лучший друг был только в детстве, мы с ним до пятнадцати лет дружили, а потом он подсел плотно, умер от передоза на вписке. С тех пор я ни с кем больше не общался близко.       — Хорошо посидели, может, повторим? — уже на пороге спросил Артём, натянув кроссовки сорок седьмого размера.       — Да, давай! — с радостью согласился я. — Только моя очередь угощать!       — Ладно, — он снова улыбнулся своей этой крышесносной улыбкой, и я тоже разулыбался, как полный дебил. — О! Это что, мои ключи? — его взгляд уперся в брелок с открывалкой, который я, ебанько, так и не выкинул. Специально положил на комод в коридоре, чтобы перед работой забросить в бак, но снова забыл!       — Как это — твои… — застыл я от шока.       — Ну я их проебал, а где — не помню. Давно уже. А ты где их нашел? — он схватил ключи с довольной улыбкой.       «В своих штанах», — чуть не ляпнул я, но вовремя опомнился.       — На улице перед магазином. Хотел в группу района написать, да забыл, — сумел придумать я отмазку, с ужасом осознавая, что всё это значит.       — Надо же, — хмыкнул Артём, засунув ключи в карман. — Совпадение какое. Ну ладно, я пошел. Спокойной ночи, что ли?       — Ага, ночи, — промямлил я и закрыл за ним дверь, поймав его пристальный взгляд в последний момент.       Пришлось привалиться спиной к двери, потому что ноги ослабели.       Не может. Нахуй. Быть.       Нет-нет-нет!       Теперь я отчетливо вспомнил, что тело, вжимающее меня в матрас, было тяжеленным и здоровым. И я поглаживал его бицепсы, стонал и выгибался под ним, как натуральная сучка, а он жарко целовал меня и ставил засосы.       Не было никакой загадочной незнакомки, моей золушкой был Рама. Это с ним я трахался.       — Пизде-е-е-ец… — провыл я, стиснув волосы пальцами.

***

      — Ну что, Тёмка, как там твои дела на любовном фронте? — позвонила мне Софка после учебы.       Я как раз вышел из техникума и двинул в сторону Лёхи, чтобы пожрать борща тёти Светы. Но по пути, конечно, совершенно случайно собирался заглянуть к Данилу, покурить.       Данил. Данилка. Имя такое прикольное, ну прям как он сам весь: такой вроде обычный пацан, а чуть заглянешь внутрь — а там всё такое ранимое, мягкое и грустное, что так бы и обнял, так бы и приласкал, и защитил.       Блять, как же я вхуярился в него.       — Заебаче, продвигаюсь вперед и захватываю новую территорию! — похвастался я сестре. — Вчера он меня сам пригласил киношку посмотреть, мы с ним пива попили, поболтали, и мне кажется, что всё на мази.       — Точно? Ты не выдаешь желаемое за действительное? Ты уверен, что он все понимает? — строго спросила Софка.       — А чё тут непонятного? — удивился я. — Я ему подарки таскаю, пишу, подкатываю. Если бы он не понял, то и нахуй бы уже послал. Я его вчера за ногу полапал ваще. Кинчик в темноте смотрели!       Я немного поторопился, правда: попытался его обнять. Типа потянулся, руку на него положил, а он так дернулся и глянул на меня испуганным зайцем, будто я его прессовать собрался.       Но это нормально, он же пацан, а не телка. Странно бы было, наверное, если бы он ко мне прижался. Я бы сам офигел и умер на месте от такого поворота. Ну или не умер, но хуй бы точно лопнул от притока крови, как шарик с водой.       Ну не мог он не понимать, чё я вокруг него хороводы вожу. Какой пацан ваще к твоему дому приходит и в падике тебя караулит? Только тот, который отпиздить хочет или втюрился по самое не могу.       А я втюрился. Так втюрился, что ни о чем думать вообще не могу, только и жду, когда он мне в телеге ответит или когда я припрусь к нему в подъезд и увижу снова. Когда вижу его — меня всего током будто ебашит, я теряюсь, начинаю вести себя, как полный идиот, слова нормальные забываю, только и могу, что мычать что-то невразумительное и односложное.       Никогда такого не испытывал. Это и страшно, и так опиздинительно, что башка вечно как в тумане, и постоянно хочется писать ему, знать, что он делает, что думает, увидеть его хоть бы и мельком, как сейчас.       Поэтому я попрощался с сестрой и почти побежал в сторону его дома.       Я: Выходи покурим.       Сообщение зависло непрочитанным, Данила в сети не было.       Я позвонил в дверь, прислушался, но в квартире стояла мертвая тишина, слышался только лай псины у соседей через площадку.       Тогда я набрал его номер, но Данил не ответил.       — Занят, что ли? — вслух пробормотал я, невольно начиная нервничать.       Вчера же всё было так хорошо! Может, он просто в магазин вышел? Или пошел с матерью разговаривать?       Я решил дождаться его в подъезде. Сел на подоконник, покурил, почитал новости, сыграл в игрушку, снова покурил. Но ни через полчаса, ни через час Данил не вернулся, не перезвонил и не прочитал сообщение.       Я: Ты где? Всё норм?       Но в сеть он так и не зашел.       В желудке давно уже носороги кричали, поэтому пришлось оставить пост и отправиться к Лёхе. А потом — на работу.       Обычно я дремал в подсобке, чтобы утром пойти на учебу, но в этот раз не получилось сомкнуть глаз. Он не отвечал на мои сообщения и не перезванивал. Я написал всем, кто мог его видеть, но никто его не встречал уже пару дней.       А вдруг он пошел с матерью и отчимом базарить, и тот его прирезал? А вдруг какие-нибудь залетные гопники на районе его пырнули? А вдруг… Да что угодно могло случиться!       Кое-как дотерпев до утра, я сдал смену и бросился к его дому.       Свет не горел, на стук никто так и не открыл. Я попытался ему набрать, но телефон оказался выключен.       — Да блять! — я долбанул кулаком по его двери, чувствуя, что накатывает паника.       Ну сука! Если только кто-то посмел его тронуть! Всем башни снесу нахуй!       Я написал старосте, что заболел, а сам начал обзванивать своих пацанов. Если кто-то на него наехал, полюбому кто-то что-то видел или слышал. Я их из-под земли достану и кишочки намотаю на березу.       — Димон, здарова, — первым делом я набрал своего лучшего друга. — Слепой пропал, надо найти. Может, порезали его или ещё чё, второй день не отвечает, дома нет, трубки не берет.       — Бля, а тебе какая разница? — сонно буркнул Димон в динамик.       Я не мог сказать, что Данилка теперь мой пацан, уж точно не лучшему другу. Поэтому брякнул первое, что пришло в голову:       — Да он мне кучу бабла торчит. Может, он сам сдриснуть решил, чтобы долг не отдавать. Найти надо срочно.       — А-а-а, — сразу подобрался Димон. — Не кипишуй, найдем твоего Слепого. Я порасспрашиваю пацанов.       — Только вы его не трогайте, я сам разберусь, — не хватало, чтобы они мне пацана помяли. Такую красивую моську нельзя портить.       Я поднял на уши весь район, а сам потопал к нему на работу, но и там Слепой не появлялся и никого не предупреждал, что выходные затянутся.       Страх, что с ним что-то случилось, давил на голову все сильнее, я не мог найти себе места: рыскал по району, заглядывал в канализационные люки, в старые гаражи и в любые дырки, где можно было бы спрятать тело. Даже раздобыл адрес его матери, но дома никого не оказалось.       До вечера я обзванивал все больницы в округе, но тщетно. У пацанов тоже не было никаких новостей, Слепой как сквозь землю провалился. Я остался у его подъезда на лавке. Курил одну за одной, смотрел на темные окна и хуй пойми кому молился, чтобы с ним всё было нормально.       Осень вступала в свои права, темнеть начинало всё раньше, и вот, когда я уже собирался идти домой немного покемарить, вдруг скрипнула подъездная дверь. Я, уже ни на что не надеясь, вскинул взгляд, и увидел Слепого.       Он напялил толстовку с капюшоном, кепку и мешковатые штаны, но его лицо я различил бы даже с расстояния в двадцать метров в полутьме.       — Данил, блять! — воскликнул я, испытав такую мощную волну облегчения, что колени задрожали. — Ты где был, еб твою мать?!       Данил замер, весь сжавшись, посмотрел на меня, а потом вдруг как рванул в кусты!       — Стой! — рявкнул я. Сработал инстинкт хищника и я кинулся следом. — Стой! Стой, блять!       Он оказался куда быстрее меня, оно и понятно, мои габариты не позволяли мне так ловко петлять между клумб и заборчиков. Я с матами гнался за ним, стараясь не упустить из виду темную толстовку.       — Данил! Да стой ты, ебит твою налево! — закричал я, загнав его во двор соседского дома. — Стоять, блять, я кому сказал!!!       Данил попетлял между припаркованных машин, выбежал на дорогу и с утроенной скоростью припустил к арке, ведущей на улицу. Я безбожно отставал.       Но тут вдруг из арки вынырнула вторая темная фигура. Я даже крикнуть ничего не успел, как вторая фигура выставила руку, как шлагбаум, и Данил влетел в неё лицом на всей скорости, а потом рухнул на асфальт.       — Данил! — закричал я. — Ты чё, блять, творишь, утырок, а ну съебался от него!       Я добежал до арки, чувствуя, как колет в боку. Надо бы курить поменьше.       — Ты чё, Рам, это ж я, — темная фигура вышла на свет фонаря и оказалось, что это Димон. — Я ж говорил: найдем твоего должничка. Чё, гнида, сбежать хотел?       Он поднял ногу, собираясь пнуть Данила, но я не позволил.       — Костыли убрал, — процедил я с яростью и упал на колени перед неподвижно лежащим Данилом.       Его лицо залила кровь из разбитого носа, он глупо моргал и молча пялился на лампочку фонаря.       — Данил, ты как? Ты живой? Голова норм? — под охуевшим взглядом Димона я осторожно ощупал его затылок.       — Живой… Наверное, — тот закашлялся и сплюнул кровь на асфальт, потом провел языком по красным зубам. — Фух, бля, все целые.       — Ты чё, Рам? — Димон навис над нами, закрывая свет. — Ты… Ты чё?       — А ничё, — я осторожно вытирал кровь с лица Данила, и мне вдруг стало так похуй. — Не должник он мне. Я просто его потерял. Думал, что его урыл кто-то.       — Ты… В смысле? Типа он твой кореш теперь? — вытаращился на меня Димон.       — Типа да, — сознался я, и по лицу друга понял, что он догадался. Да и как тут не догадаться, если я как заботливая мамаша Данилу сопли утираю рукавом, поддерживая его затылок, и проверяю, не сломал ли он носопырку. Не сломал, ушиб просто.       — Ну ты… Пиздец, — Димон развернулся и молча побрел прочь, а я не стал его окликать. Пусть переварит. Если не захочет со мной таким общаться — значит и нахуй такого друга.       Но внутри будто дикобраз поселился и начал тыкать во внутренности своими иголками. Мы же с Димоном столько лет вместе, столько носов переломали, столько костей. Вместе от предков-алкашей на заброшке прятались, вместе домашку делали на качелях во дворе.       Но я вот такой. Софа права — нельзя притвориться кем-то другим. Я пытался — выходило хуево, не хочу больше так жить.       — Ну что, придурок, добегался? — грозно спросил я Данила, помогая ему сесть. — Какого хуя ты устроил?! Я же чуть кукухой не поехал, думал, что тебя кто-то порешал! Весь район на уши поставил, чтобы тебя, дебила, живым нашли!       — Чё? — тот быстро заморгал и шмыгнул носом, выдув кровавый пузырь. — Ты…       — Чё ты чёкаешь, ебанушка, чуть до инфаркта меня не довел! — рявкнул я и в каком-то бешеном порыве прижался губами к его рту.       Губы со вкусом крови дрогнули, приоткрылись, и я скользнул языком внутрь. Блять, как же я хотел повторить это! По телу будто двести двадцать вольт уебало, я задрожал и навалился на него, стискивая в медвежьих объятиях.       Моя кукуха всё же поехала куда-то, потому что я мог думать только о его губах с привкусом железа, о его горячем языке, который пытался вытолкнуть мой, о его гладких зубах, которые так прикольно пытались меня укусить.       — М-м-м! — он замычал мне в рот и уперся руками в плечи, а потом все же изловчился и цапнул за язык.       — Ай, блять! — я оторвался от него, но из рук не выпустил. — Ты чё кусаешься?       — Рама, я — не пидор! — дикими круглыми глазами посмотрел он на меня. — Понимаешь? Я не пидор, не гомосек, не голубятня и не петушок, не пидрюлька, не говномес! Я — нормальный пацан!       — Так и я нормальный пацан, — я покрепче вцепился в его плечи, чтобы не убежал. — Я тоже не пидор и не голубятня, просто… Ну… Нам же прикольно было. Тогда, на вписке. Ты же помнишь?       — Да ничего я не помню! — попытался вырваться Данил. — Я думал, что я с девчонкой твоей был, вот ты и преследуешь меня, выяснить хочешь, чтобы придушить меня!       — Чё? — я даже выпустил его от неожиданности. — В смысле, блять, придушить? Ты дебил совсем? По-твоему, я таскал тебе подарки и на свиданку водил, чтобы придушить? Каким это, блять, образом?!       — На свиданку водил? — Ещё сильнее вытаращил глаза Данил. — Когда это?       — Ну так это… Пиво когда пили? В наливайке?       Лицо Данила вытянулось, кровь снова засочилась из разбитой губы и носа.       — То есть по-твоему свидание — это когда с алкашами в разливухе сидишь под Бутырку и пьешь пивас по акции? Да я чуть не пересрался тогда!       И тон у него такой был, что даже до моего помятого черепа дошло, как я лоханулся.       — Ну а чё, мы же оба мужики, че нам эти рестики пидорские, — я неловко отвел взгляд. — Ну… хочешь, в KFC сгоняем?       — Да не хочу я! — Данил резво вскочил на ноги, будто не его только что переебало могучей граблей Димана. — Ты меня слышишь? Я не пидор! И я не знал, я был пьяный и думал, что был с девчонкой, я бы никогда, это всё водяра паленая!       — А чё ты тогда не отбрил меня сразу? — Я тоже поднялся и уцепился за капюшон его толстовки, пресекая попытку бегства. — Че подарки мои принимал? Кино позвал посмотреть? Да мы почти в обнимку сидели!       — Да я… — Данил начал хватать губами воздух, привлекая к ним ненужное сейчас внимание. Блять, ну принцесса и есть. — Я думал, ты, типа… Ну я… Типа, корешами хочешь быть… — начал мямлить он.       — Данила, ну какими, нахуй, корешами, — я притянул его к себе и нагло обнял, игнорируя вялое сопротивление. — Я, по-твоему, всем корешам доброго утра желаю и шишки с беляшами таскаю? Ептеть, да я ж тебя в падике караулил, как псина!       — Ну я… — продолжил он мямлить мне в воротник олимпийки. — Я тупанул. Я не помнил, что было на вписке. Догадался только когда ты свой брелок забрал, я ж его… Ну, в штанах у себя нашел. Видать, тогда выпал. Вот я и… Я не думал, что ты весь район на уши поднимешь, я не хотел тебя… ну, напрягать там.       — Так ты че, просто дома без света гасился два дня? — удивился я.       — Ну… типа да. Жрать хотелось пиздец, вот я и рискнул выйти, тебя на лавке не видно было, куст этот ебучий… — он горячо дышал мне в шею, а сердце его колотилось быстро-быстро.       — Я тебя так пугаю? — вкус его крови во рту начал сильно горчить. — Чё, совсем-совсем никак? Ни шанса?       — Нет, я внатуре нормальный, тогда просто… перепил. Ты же меня теперь не убьешь? — севшим голосом спросил он.       И снова бабка моя оказалась права, царство ей небесное, пизде мудрой. Чем выше взлетаешь — тем больнее падать. Я за эти дни такое напридумывал, что взлетел высоко-высоко в облака, в моем воображении мы со Слепым уже жили вместе и трахались как кролики, переехав с этого убогого района в самый центр. Это был лишь вопрос времени: когда я смогу завоевать его.       А теперь все мои мечты разлетелись вдребезги, обнажив неприятную истину: Даниле я нахуй не упал.       — Не убью, — я резко отпустил его, решив, что чем дольше тяну, тем сложнее будет. — Топай в магазин. Пожрешь хоть.       — А ты? — он сам уцепился за рукав моей олимпийки и заглянул в глаза так, что я чуть обратно его не сграбастал.       — А чё я? — нарочито небрежно хохотнул я. — Ну, не хочешь так не хочешь, чё я, заставлять буду? У меня ещё варианты есть, посговорчивее.       Ага, вот так. Думал, я тут влюбленная хуйня без яиц? Уговаривать буду? Ну-ну.       — Кто? — вытаращил свои разноцветные глазищи он. — На нашем районе?       — Тебе какое дело? Не пидор — значит не пидор. Всё, тему закрыли, ляпнешь кому про меня — пожалеешь, — я отвернулся, потому что подозревал, что ебало у меня похоже на сморщенную брюкву.       Блять, ну вот как так? Я что, непонятно подкатывал? Или он такой тугодум? Дал мне надежду, а я… Хотя. Хотя!       Я покосился на него через плечо и заметил, что его морда тоже напоминает старый сморщенный овощ.       Ну да, я не самый умный чувак, но блять! Мне же не показалось! Мы с ним так зажигали, пусть и по пьяни, натуральный как сок Сады Придонья челик, никогда бы так не смог! Он же меня всего облапал, хуй мой так наяривал, как будто пытался огонь добыть.       Да и когда кино смотрели, он же не отодвигался, жался сам, принимал все мои ухаживания. Рассказал мне про сеструху. Пялился на меня, я же видел. Я этот взгляд знаю, девки меня постоянно так раздевали одними глазами.       — Не скажу. И чё, всё? — спросил он с растерянностью. — Ты… уйдёшь?       — А чё мне, умолять тебя, на колени встать? — я добавил в голос сарказма. — Если ты не такой, если не хочешь, я отстану, я же не козёл какой. Я думал, у нас типа искра, но… хуево смотрел, видать.       И снова покосился через плечо, с восторгом уловив его грусть. Ага! Не все потеряно! Кравцов ещё поборется за первое место!       — Мы можем… друзьями быть? — совсем уж тихо пробубнил Данила.       — Друзьями? — я резко обернулся, схватил его за капюшон и прошептал на ухо, вжавшись пахом в его пах. — Я тебя выебать хочу так, что яйца звенят. Смотрю на тебя и шишка дымить начинает, пиздец просто. Какие, нахуй, друзья, Данила? Либо ты мой пацан, либо чей-то чужой.       Ставлю всё на зеро, пан или пропал, вся хуйня.       Он задрожал в моих руках, рвано выдохнул в шею и замер, не отталкивая, но и не делая попыток прижаться сильнее.       Тяжело принять свою пидорскую сущность, уж я-то знаю. Я сколько лет всё это пытался переварить, а на него вот так свалилось. Я понимаю, правда понимаю. Но ждать, пока он сам созреет, не намерен. Ещё четыре года я не вывезу.       — Твой пацан? А ты… Ты, типа, встречаться со мной хочешь, что ли? — прошептал он еле слышно, стиснув пальцами карманы на моих спортивках.       — Ну да, — почуяв слабину, я коснулся губами его холодного виска. — Хочу типа мутить только с тобой. Нравишься ты мне, Данилка. Давно уже. Лет с шестнадцати, когда мы на вписке у Басмана познакомились. Ты тогда ещё брился под единичку, как я, и тоже адик таскал, помнишь? Вечно гонял с разноцветными руками, художник. Я еще спросил тебя, почему «Слепой»? А ты тогда ответил, что у тебя фамилия Слепаков. Наврал, короче. Я-то знал, что ты Савельев.       — Бля-я-я, — тихонько проскулил тот, вжавшись хлюпающим от крови и соплей носом мне в шею. — Так это когда было! Ты чё, правда? С тех пор?       — Ага. Я не хотел быть пидором, вот и… Ну, старался, короче, не быть им, — может, из-за серьезности ситуации, а может, из-за того, что я весь день думал, что он умер, и я его больше не увижу, во мне вдруг проснулось красноречие. — Но бабка моя говорила, что от судьбы не убежать. Нравишься ты мне, хули тут поделать. Ничё не помогает, не хочу я баб, тебя хочу. И мне уже похуй, кто что скажет. Я буду как Завьял. Он вот пацанов клеит открыто и никто ничего ему не говорит, потому что ссут. И мне если кто чё скажет — расхуярю в кашу. Заебало жить по чужим правилам, короче.       Я устал. Устал притворяться, устал врать себе и окружающим, устал жить чужую жизнь, делать вид, что всё охуенно. Мне остопиздел буквально каждый квадратный метр на этом районе, мне остопиздели унылые озлобленные люди, обшарпанные многоэтажки и бесконечные вписки, где все только нажираются и ебутся. Я хочу жить как Софка: с любимым человеком в уютной светлой квартире в хорошем районе, заниматься любимым делом и не думать о том, что про меня подумают пацаны, которым на самом деле до меня и дела нет.       Хочу нормальную жизнь, такую, какую я сам выбрал. С Данилом. С пидорством. С его хуем в моем кулаке, а лучше с моим в его жопе. Вот так!       — Артём, — Данила прижался ко мне сильнее и вдруг обнял за шею. — Я… Не знаю, ладно? Ну, типа… Чё делать. Сейчас. А может просто… Пошли кино посмотрим у меня?       И снова меня переебало током, так сильно, что бошку повело, и я вцепился в него изо всех сил.       — Просто кино? — прохрипел я ему на ухо, отведя бедра в сторону, чтобы не спугнуть.       — Да. Просто кино. Я не могу вот так… — он замялся, но мне и так всё было понятно.       Ему страшно, он боится, но всё же не хочет меня прогонять. Значит, всё будет хорошо. Уж я то справлюсь. В подкатах я теперь мастер!       — Ну тогда пошли. Только сначала пожрать тебе купим. Хочешь дошик? Острый. Я угощаю.       Его живот заурчал на всю улицу, и только сейчас я сообразил, что мы обнимаемся прямо на проезжей части, на виду у всего дома, и голоса мы не догадались убавить, так и орали все свои откровения.       — Хочу. И пива. Только я угощаю! — Данила отлип от меня и пошел вперед, неуверенно уцепившись пальцами за рукав олимпийки.       Ай, да и похуй. Если кто-то услышал наши пидорские откровения — ему же хуже. Поломаю ебучку, и никто ничего не докажет. У меня теперь есть задачка поинтереснее — приручить мою пугливую принцессу, любительницу воблы, семок и сникерсов с пивом.       Я перехватил его руку и переплел наши пальцы.       Хуй моя принцесса от меня куда денется, я же король подкатов.

***

      «А-а-а-а-сука-блять-пиздец-нахуй!» — билось в голове на повторе, пока я молча заглатывал горячий говяжий дошик и запивал его пивом под пристальным взглядом Рамы. То есть Артёма. То есть моего…       «А-а-а-а-сука-блять-пиздец-нахуй!»       Моего пацана?       «А-а-а-а-сука-блять-пиздец-нахуй!»       И так второй день. Я не мог нормально думать, в голове царил хаос из матов и воплей ужаса.       Как я до этого докатился? Как так получилось, что я потрахался с мужиком, и не просто с мужиком, а с тем самым РАМОЙ, который двухметровая гора мышц, упакованная в синий адик и сигаретный дым?       А потом на свиданку с ним сходил и даже не понял этого?       А потом затащил к себе домой, куда нога чужого человека не ступала лет пять?       И что теперь? Я должен ему дать за пакет шишек и беляши?! Даже проститутки на трассе дороже берут! Что это за валюта такая — беляши и шишки? Пока весь мир переходит на биткойн, я даю за натурпродукт?       «А-а-а-а-сука-блять-пиздец-нахуй!»       И чего я в него вцепился? Как только понял, что он может вот прямо сейчас уйти и будет другому пацану пиво таскать и рыбу чистить, так сразу вся жизнь перед глазами пронеслась, одинокая и невыносимая.       Не понимаю, что со мной, что мне делать, одно только знаю: не могу отпустить. Не могу, не хочу!       — Не торопись, подавишься, — Рама… Артём подпер кулаком щеку и наблюдал за мной с довольной улыбкой, не обращая внимания на свой остывающий дошик. — Хочешь мой?       Я подавился, округлив глаза.       Что, вот так сразу?! Сначала дошик, а на закуску здоровенная колбаса за щеку?       — Блять, Данила, да я про дошик! — захохотал Артём, запрокинув голову. — Чё ты такой шугливый? Не наброшусь я на тебя, не ссы!       — А-а-а, — глупо потянул я, покраснев до самой жопы. — Да я… Ну я не знаю, как там всё. У… пидоров.       — Так и я не знаю, как у пидоров. А у людей всё постепенно: свидания там, хуё-мое, под ручку погулять, пососаться под березой в сквере, — сквозь смех ответил Артём. — Пойдёшь же на свиданку со мной?       — Пойду, — смиренно согласился я, успокоившись. — Только свой белый адик не напяливай. И под березой сосаться не будем, вдруг кто увидит. Но у меня дома есть драцена, если чё.       Поздно открещиваться, тут уж либо трусы наденьте, либо крестик снимите, господин Савельев. Сосаться с Рамой мне понравилось, не получится себе врать и в этом. Он такой весь… Как схватил меня, как язык в рот засунул, я аж дар речи потерял, поплыл куда-то, оттолкнул его только от неожиданности и испуга. Не знаю, как у него это получается, но от его прикосновений я весь сам не свой становлюсь, рвется что-то изнутри, кожа горит и становится очень чувствительной. Так и хочется прижаться к нему и потереться.       — Драцена? Вот так сразу? — заулыбался Артём.       — Это растение, блин! — я покраснел еще сильнее.       — Да шучу я, не ссы. И адик я уже выкинул, я уже в прошлый раз понял, что он тебе не вкатывает, — кивнул он с улыбкой и пододвинул ко мне свой дошик. — На, голодающее Поволжье, хавай. Я-то, пока тебя караулил, успел шавуху умять. Пойду в толчок сгоняю.       Он ушел, а я с облегчением забрал его дошик. Есть хотелось зверски: из дома я не выходил, гречка быстро кончилась, а больше ничего и не было. Дурак, конечно: надо было доставку заказать, но я побоялся. Рама долбил в дверь, караулил у подъезда.       Настойчивый он, капец какой настойчивый. Поднял всех пацанов на мои поиски, мне десятками сыпались сообщения, пришлось телефон выключить. Только я думал, он меня разыскивает, чтобы всё же удушить, а он взял и засосал. И встречаться хочет.       Все же где-то я провалился в другой мир. В мир, где Рама — заботливый и добрый пидор, который на меня запал, даже свой парадный адик выкинул, и я тоже пидор, только трусливый, но всё равно не желающий отпускать его от себя. А потом, наверное, над домом пролетит единорог с радугой из жопы и из-под крана потечет пивас, а не вода.       Кстати, что-то его долго нет. Срать он там устроился, что-ли? Дверь вроде хлопнула…       О нет! Я же совсем забыл про мастерскую!       Меня подкинуло на стуле и на силе жопной тяги я вылетел в коридор. Так и есть: Рама обнаружился в комнате деда. Он с охуевшим ебалом разглядывал мои работы.       — Тебе сюда нельзя! — воскликнул я, хотя понимал, что уже поздно.       Он уже увидел всё: формы для отливки, печку, швейную машинку и краски.       — Нихуя себе, — выдал Рама, внимательно разглядывая полку с готовыми работами. — Это ты сделал?       — Ну я… — стало дико стыдно. — Уходи, не смотри! Это я так, типа, по приколу.       Ничего более пидорского, чем куколки и швейная машинка в квартире одинокого пацана и представить нельзя. Только если он не маньяк, который потом тычет иголки в эти куклы и выкалывает им глаза. И хуй знает, что лучше.       — Да ты гонишь? Это же охуенно! Как ты так? Из чего это? — он подошел к полке и склонился над свежей фигуркой орка из Варкрафта, который прижимал к себе полуголую эльфийку.       — Из разных материалов, — я, признаться, совсем не такой реакции ждал. — Из гипса, дерева, глины, даже из теста есть. Я… Экспериментирую.       — Ух ты, и это ты сам сшил? — он краем мизинца задел кимоно Мулан, мою старую работу на шарнирах.       — Да, — я уперся взглядом в пол, постепенно успокаиваясь. — Тебе… Нравится? Правда?       Блин, вот от кого, а от него я точно не ожидал. Хотя я и пидорства от него не ожидал, а оно вот как оказалось. Неисповедимы пути пацанские.       — Бля буду! У тебя талант! Еба, смотри, морда один в один! Как ты так умудрился? — он боязливо погладил по голове Тони Старка в костюме железного человека. — Ты ж не ходил в художку!       — Самоучка, — я зарумянился пирожком, аж уши стали горячими. — Смотрел видосы на ютюбе, ну и вообще мне с детства удается подмечать всякое. Дед у меня был антропологом, но увлекался живописью и скульптурой. Он меня многому научил. И шить тоже.       Наверное, только из-за этого хобби у меня и не поехала крыша, когда мать выгнала меня к деду и перестала общаться и даже здороваться на улице. Я тогда бухал как черт, школу прогуливал, и дед взялся за меня всерьез. Отпиздил, закрыл дома в комнате на неделю, а потом поговорил по-мужски. И я как-то взял себя в руки, начал помогать ему по мелочи в мастерской. Ну и увлекся.       — Ну ты этот, вундер-бляха-кинд! Я фигею! А чё ты скрываешь? Да их же в инсте надо выставлять! Нахуя тебе эта дурацкая работа в супермаркете, если ты такие штуки хуевертишь? — продолжал восторгаться Артём, разглядывая фигурки на полках. — О, бля, а это ж этот, как там его, хуепутало, которое детей ебало.       — Майкл Джексон, — подсказал я. — И не факт, что он с детьми того.       — Ага, ага, а я твой хуй не трогал, просто упал и ладошкой зацепился, — Артем рассмотрел все фигурки и обернулся. — Слушай, ну реально круто! Их надо продавать! На заказ делать! Деньжищи попрут, отвечаю.       — Да ты чё… — снова смутился я. — А если кто на районе узнает? Это же… Ну ты понял. Взрослый мужик куколки делает, ещё и костюмчики им шьет. Какой инстаграм?       — Да нахуй бы этот район, веришь, нет? — хохотнул Артём. — Жизнь тут не заканчивается, ясно? Надо валить отсюда, да побыстрее. И похуй кто чё скажет, я уже заебался делать так, как другие думают, что так правильно. Ну или пиздить всех, чтобы не думали, что могут предъявлять чё-то. Мир огромный, Данилка, нам в нем найдется место.       — Ты правда так думаешь? — у меня чуть челюсть не упала.       Рама — он же как символ всего района. Как самолетик на логотипе телеги. Как страшная рожа телекомпании ВИД. Маскот нашей запаскотинской периферии. Сколько людей он отпиздил даже не сосчитаешь, порядки свои наводил, всех уважать и бояться себя заставил! А тут оказывается, что район ему не нужен, что он хочет уехать и быть пидором.       Это окончательно порвало мой шаблон мира. С таким треском, как будто я упал и трусами за пику железного забора зацепился.       Если уж ОН так говорит, то…       — Правда. Мы с сестрой недавно говорили об этом. Я устал, я жить хочу нормально. Без хуйни, что кто-то спалит, как я на твою жопу смотрю. Без вечного очкования, что кто-то догадается, какой я. Не могу так больше, — он подошел ближе и положил тяжелую ладонь мне на плечо, наклонился, пробуравил темным взглядом насквозь. — А ты? Ты не задолбался? Скрывать вот такую красотищу? Тягать поддоны в магазе? В окно пырить за сестрой?       — Задолбался, — я как под гипнозом замер. — Даже заебался. Я же… Я думал, что мне жить незачем. Я неудачник, никчемный алкаш, которого мать родная знать не хочет. Я заебался, Рама, как же я заебался, — и меня как прорвало.       Я прижался лицом к воротнику его олимпийки, пытаясь подавить горячие слезы, но они, падлы, всё равно выступали на глазах, а горло сдавило так, что слова не проталкивались наружу.       Он обнял меня и прижал к себе, но это только подстегнуло поток позорного слезовыделения. Как же давно меня никто вот так не обнимал. Последний раз я так рыдал в объятиях дедушки, когда мама заблокировала мой номер.       — Поплачь-поплачь, — грубовато-ласково прошептал он мне в макушку, поглаживая по спине. — Больше поплачешь — меньше поссышь. Всё норм будет, обещаю. Ну чё ты? Всё ж хорошо. Ты только эта… Про то, что жить незачем не думай, ладно? Я тебя мертвого откопаю и отпизжу за такое, отвечаю.       Я не смог ничего ответить, только булькал и сопли пускал на синюю ткань, цеплялся руками за его плечи.       Три недели назад я и представить не мог, что однажды в своей мастерской буду рыдать в плечо Рамы, а он будет бормотать мне разную успокаивающую чепуху и гладить по голове. Если я и провалился в люк в страну чудес, то не хочу обратно. Я хочу тут остаться, даже если придется бросить пить и перейти на правильное питание, всякие там капусты с булгурами и сельдереями.       — Данька, епт, всё соплями уже залил, — совсем без агрессии заметил он и вдруг приподнял меня над полом, как будто я дрищ какой, а не крепкий пацан. — Погнали.       Он протащил мою безвольную тушку по коридору, занес в комнату и уронил на диван, а сам лег рядом и крепко обнял.       — Ч-что… Тр-тр-тра-хаться х-хочешь? — провыл я, будто пытался трактор завести, постепенно приходя в себя.       — Дурак? Отдохнуть тебе надо, поспать, — Артём пригладил мои торчащие во все стороны волосы и прижал лицом к груди. — Ты же на нервяке два дня просидел голодный, потом по ебалу получил, конечно тебя размазало. Вдруг у тебя сотряс? Надо завтра в больницу сгонять. Полежи маленько, я никуда не денусь, буду с тобой.       — Надо постель расстелить, — почему-то вспомнил я, хотя мне было похуй, как спать, я обычно просто пледом накрывался.       — Да забей, — я сначала даже не понял, что Артём прижался губами к моему виску, а когда осознал — почему-то расслабился. Мне казалось, что мой новоявленный возможный бойфренд убежит, как только поймет, какая я жалкая ничтожная размазня. Хуже пидора, потому что нытик и слабак. Трус. Но он не убежал. — Ты хоть спал ночью?       — Не-а, — я пригрелся и растекся по дивану. — Не мог. Гуглил, как поменять паспорт, и искал хаты на авито подальше отсюда.       — Ну ты и паникер, — хмыкнул Артём и шумно выдохнул в кожу виска. — Дурында. Я бы тебя никогда не тронул, ты ж нравишься мне.       Слезы совсем высохли, и мне снова стало стыдно, что я расклеился и начал себя жалеть, да ещё и в присутствии Рамы. Вот что нервяк и недосып делают с человеком, совсем берега потерял.       — А ты норм такой, — выдавил я, потому что… ну а что? Рама проявил себя как настоящий рыцарь, чё я, хуже что ли? Тоже хочу быть рыцарем и принцем. Поэтому я добавил: — внатуре, отвечаю.       — Это значит, что я тебе тоже нравлюсь? — выдохнул он мне на ухо так, что у меня мурашки по загривку побежали.       — Ну, типа… да, — выдавил я и крепко зажмурился. — Всё, я спать хочу. Рубит. Иди домой.       — Неа. С тобой останусь, вон у тебя диван какой огромный, места хватит, — Артём пошарил рукой за спиной и натянул сверху плед, который валялся скомканным на самом краю. — А то ты опять придумаешь какую-нибудь хуйню, убежишь куда-нибудь в Индию, где я тебя потом ловить буду.       И я обрадовался, потому что не хотел отпускать. В его руках было хорошо и спокойно. Даже удивительно, как одни и те же руки могли крошить ебальники и так бережно и ласково обнимать, словно я бутылка самого дорогого вискаря в его жизни.       — Спасибо, — выпалил я, вжавшись в него сильнее.       Спать хотелось просто дико. Я даже не заметил, как прикрыл глаза всего на секунду, собираясь всё же встать, выключить свет на кухне и доесть свой дошик. А когда открыл, в окно уже пробивались лучи солнца.       Рама лежал рядом и тихонько посапывал. При таких габаритах спал он очень компактно: строго на своей половине, солдатиком, в то время как я распластался по его телу и дивану звездочкой и почти перекрыл ему кислород своей рукой.       Я убрал с него грабли, устроился на боку и принялся разглядывать его расслабленное лицо с приоткрытыми губами.       Красивый. Лицо скуластое, выразительное, как у греческих статуй, губы полные, но нельзя назвать его губошлепом, они интересной формы, упругие и манящие. И шея крепкая, но не огромная, так бы и провел языком по его кадыку.       Бляха, кажется, я всё же пидор. Раму с бабой никак не спутать, он мужик, с большой буквы мужик, и всё в нем нереально мужественное, тестостерон так и прет. А мне нравится, так сильно нравится, что голова кругом и в мыслях хаос.       Это что получается, он меня всё же захомутал своими подкатами? Пивом с рыбой? Шишками? Пиздец я, конечно, неприхотливый. Запал на чувака, который сводил меня в наливайку.       Хотя на самом деле подкаты тут ни при чем. Он просто оказался очень заботливым и добрым, понимающим, открытым, он распахнул мне душу, и я тоже в ответ раскрылся ему. Вот чем он меня подцепил, а не беляшами.       Я потянулся к нему, легонько прикоснулся губами к губам, и тут же отпрянул.       Блин. Приятно.       Я осторожно выбрался из кокона пледа, и побрел в ванну умываться, размышляя о том, что теперь буду делать.       Хватит себя жалеть. Пора брать свою жизнь в свои же руки.       В холодильнике всё ещё мышь висела, а жрать хотелось адски. Я решил сгонять в магазин и приготовить Артёму завтрак. Хули, я тоже умею ухаживать, греночки с корицей у меня такими получаются — пальцы можно сожрать.       Проснется он, а у меня гренки, кофе и новость, что я хочу с ним мутить по-серьезному. Не белорусский завтрак, конечно, но это всё, до чего я пока морально дозрел.       Я по-тихому собрался и выскользнул за дверь, стараясь его не разбудить.       На улице ярко светило солнце, день обещал быть ясным и теплым. Всё вокруг покрыла золотая листва, кроны деревьев ещё не облетели, и наш унылый двор преобразился. А может, это я взглянул на него другими глазами.       Мысль уехать отсюда наконец-то улеглась в голове и стала казаться единственно возможной. Хватит цепляться за прошлое, за обиды на мать и память деда, за корешей, которым на самом деле плевать на меня, за работу, на которой нет никаких перспектив. Я тут просто сопьюсь. Уже спиваюсь. Надо поступить в художку, как и мечтал всегда, и свалить нахрен.              Будто по воле судьбы в магазине у дома я увидел мать с Алёнкой. Обычно в таких случаях я просто ждал за углом, пока они уйдут, но в этот раз решительно зашел в магазин.       — Привет, — я подошел к ним, чувствуя какое-то спокойствие.       Мать замерла, уставившись на меня нечитаемым взглядом. Алёна тоже задрала головенку.       — Здравствуй, Данил, — наконец проговорила она спокойно.       — Я хотел сказать, что скоро перееду. И с Алёнкой познакомиться, — я присел перед сестрой на корточки и посмотрел в распахнутые голубые глазенки. — Привет, Алёна, я твой старший брат Данил.       — Брат? — она с недоумением посмотрела на мать. — Он мой брат?       — С чего это ты вспомнил про нас? — с недовольной миной процедила мама, сжав руку на плече Алёнки. — Денег надо?       — Нет, не нужны мне деньги, я хочу с сестрой общаться, — Алёнка с любопытством разглядывала меня, а я — её. Блин, ну мы похожи просто капец как. — Я бросил пить и решил поступать в художку.       — Пф, надолго ли, — фыркнула мама небрежно. — Сколько раз я слышала про «я брошу». Не лезь в нашу семью, Данил, живи как хочешь, только к ребенку не лезь.       — Мам, — я поднялся и заглянул ей в глаза. — Прости. Прости, что нервы мотал, прости, что бухал, что деньги у тебя воровал, прости, что тебе пришлось брать кредиты, чтобы мои долги закрыть. Я не понимал, что тебе тяжело, я только себя жалел. А про тебя ни разу не подумал. Прости за это.       Лицо матери дрогнуло. Я вдруг заметил, что она сильно изменилась: исчезли вечные синяки под голубыми глазами, болезненная худоба и серость кожи прошли, теперь она выглядела здоровой молодой женщиной. Ей ведь всего тридцать шесть. Но с моим отцом она всегда выглядела старше, уставшей, больной и несчастной.       Может, для меня папа и был хорошим, но для нее он был алкоголиком, который не мог удержаться на одной работе больше месяца, не мог обеспечить семью. Она вышла за него в семнадцать по глупости, родила меня, и её жизнь превратилась в ад.       — Ты серьезно? — спросила она совсем другим тоном.       — Абсолютно. Я всё понял, мам. Я не хочу так жить, не хочу. Поэтому я уеду, и больше не буду мозолить глаза. Я не собираюсь лезть в вашу семью. Только с Алёнкой разреши общаться, — попросил я, потрепав по светлым волосам сестренку, которая с открытым ртом пялилась на меня.       — Мам? Разреши! — капризно воскликнула Алёна.       — Посмотрим, — вдруг смягчилась мама. — Придешь к нам на ужин, обсудим с Толей.       — Спасибо, — выдохнул я с облегчением.       Конечно, наши отношения уже не наладить, да и не нужна мне больше мать, но держать обиду я больше не буду. У неё своя жизнь, а у меня теперь своя.

***

      Я проснулся и сразу понял, что Данила рядом нет.       «Сбежал, истеричка!» — возникла первая мысль, но я тут же услышал звон посуды на кухне и успокоился.       В доме пахло чем-то съестным. Блин, неужели я отхватил джекпот в виде пацана, который умеет готовить что-то сложнее макарон и пельменей?       Я прошел на кухню и увидел на столе накрытую поляну: горку гренок, тарелку с нарезанной колбасой и сыром и полный стеклянный чайник с кофе.       — Я чё, помер и в рай попал? — спросил я у Данила, который ловко переворачивал лопаткой гренки на сковородке.       — Будь это рай, у нас бы была красная икра, — хохотнул он.       Надо же, я ещё не видел его в таком хорошем настроении. В домашних дырявых штанах и растянутой майке, взъерошенный, раскрасневшийся, такой хорошенький, что так бы и завалил прямо на стол. Нос только распух как перезревшая слива, а так нормально.       Принцесса моя перегарная. Ночью так храпел, что я уснуть пару часов не мог.       — Да нафига нам икра, она мерзкая. Вот сервелат — заебись, — я ухватил с тарелки кусок колбасы и закинул в рот. — Королевский завтрак, ептеть. У тебя щетка есть лишняя? Грызлы полирнуть надо.       — Откуда у меня щетка лишняя? Мою возьми, — Данил на меня не смотрел, но щеки его покрылись милым румянцем.       Бля, если он так краснеть будет, я не продержусь долго. Я обещал не торопиться и не пугать его, но как тут удержаться? Так бы и шлепнул по жопе, так бы и потискал. Это вообще издевательство какое-то: вроде уже всё, можно расслабить булки, не стрематься своего пидорства, а трогать всё равно нельзя! А хочется так, что в ушах свистит!       Быстро умывшись и почистив зубы, я вернулся на кухню и плюхнулся за стол. Гренки оказались нереально вкусными, я такие только у бабки в детстве ел: с корицей.       — Так чё, мы теперь типа вместе? — спросил я, пока он наливал нам кофе.       — Типа вместе, — крошечная улыбка скользнула по его губам, и я на них залип.       — Заебись. Я сейчас на учебу пойду, а потом можем сходить куда-нибудь. На свиданку, — уточнил я, потому что мало ли.       — Только не в наливайку, — воскликнул Данил. — Я собираюсь меньше бухать.       — Значит в KFC пойдем, — решил я.       Верх романтики! Туда все пацаны своих девок водят, популярнее только Макдачка, но я туда Данилку своего не потащу, потому что таскал туда всех своих бывших.       Первые пары я проспал, но ещё успевал на лабораторную. А Данил так прятал глаза и краснел, что и на неё идти совсем не хотелось. Вдруг пока меня не будет он себе что-нибудь придумает и свинтит?       И ведь не поцелуешь его даже, он так нервничает, что вот-вот вена на лбу лопнет. Бля, сложно-то как. Вроде уже решили, что вместе, а всё равно никакой уверенности.       Я нырнул в свои кроссовки и посмотрел на него, неуверенно жмущегося к дверному косяку.       Нет, надо что-то делать. Я не оставлю его без четкой уверенности, что когда вернусь, он не передумает. Надо включать альфача.       — А чё, это… — как назло, стоило только подумать о поцелуе, как я начал тупить и мямлить. Не альфач, а девственник с усишками в футболке «Металлики», — Не поцелуешь на дорожку?       — А надо? — смущенно переспросил он, не делая попыток подойти.       Епт! Я же мужик! А мужик спрашивать не будет! Раз не ушел — значит хочет, только стесняется.       — А ты хочешь? — тут же нарушил я своё же правило. Блять, как сложно!       Данил кивнул, опустив голову и вцепившись в косяк так, будто это та доска, на которой Роза в «Титанике» дрейфовала по океану.       Ну ладно, нахуй! Я могу! Я мастер подкатов! Романтика, вся хуйня!       — Не ссы ты, я ж не вантуз, а ты не унитаз, — брякнул я, чувствуя, что меня всего трусит от волнения.       Романтика — ебнешься. Я попытался придумать что-то другое, вроде как в сериалах, когда он говорит телке низким голосом: «Иди ко мне, малышка». А потом засасывает по самые гланды, а она вся такая распаляется и запрыгивает на него.       — Ну, греби сюда, хуль, — я на нервах дернул его за лямку майки слишком сильно и он впечатался мне в грудь опухшим фиолетовым носом.       — Ай, блять! — заорал он. — Нос!       — Бля, прости! Прости! — Я задрал его подбородок и осмотрел пострадавшую картошку. — Крови нет, всё нормально. Надо было лед вчера приложить.       — Надо было не дергать меня, как куртку с вешалки, — возмутился он и наконец посмотрел мне в глаза своими разноцветными. — Чё ты делаешь?       — Да хуй его знает! — меня прорвало. — Не знаю я, чё делаю, я тоже очкую, ясно тебе? Я не знаю, как надо подкатывать к пацанам, я боюсь херню какую-то сделать!       — Херню сделать? Это после свидания в наливайке и пакета шишек? — вдруг прыснул Данил. — Блин, Рама, то есть Артём! Я думал, ты уверенный, потому что знаешь, что делать надо!       — Да нихуя я не знаю, я же никогда не влюблялся раньше… Эм. Блять. — Я умолк, поняв, что именно ляпнул.       Так-то я собирался признаться как-то красиво, с романтикой этой ебучей, когда он ко мне привыкнет уже. И снова всё заруинил.       — Ты влюбился? — вытаращил он свои красивые разноцветные гляделки. — В меня? Прям правда, по-настоящему?       — Нет, блин, понарошку. А как ещё можно влюбиться? — буркнул я, насупив брови.       — Артём, — странным голосом протянул он, а потом вдруг сам наклонился ко мне ближе и прижался к губам.       От нервов я ничего не успел запомнить, так и стоял бревном, а он быстро отстранился, облизнув губы.       — Не-не! Погоди! — я снова сгреб его за лямку майки и притянул к себе. — Я растерялся, давай ещё! — И сам его поцеловал, уже так, как хотелось: напористо, со всем накопившимся желанием.       — М-м-м! — промычал он, и его губы раскрылись мне навстречу, впуская мой язык, а руки сомкнулись на шее в замок.       И вот теперь всё было как надо. Раньше я целовал его либо пьяным, либо в состоянии ахуя, а теперь будто всё вместе сошлось: и опьянение, и ахуй. Крыша быстро укатилась в ебеня, я с жадностью вылизывал его, ухватив за задницу, как мечтал, и все тревоги и страхи просто растворились в его горячем рту, в его сильных объятиях, в его тихих стонах.       — Я могу не ходить на учебу, — прорычал я ему в шею и с силой втянул кожу губами. Блять, хотелось покрыть его своими метками с ног до головы.       — Ясен хуй, никуда ты теперь не пойдешь, — совершенно пьяными глазами посмотрел на меня он. Распухший фиолетовый нос и красные губы показались мне самым красивым, что я в жизни вообще видел.       — Тогда… Погнали под драцену? — я толкнулся пахом в его пах, ощущая ответочку в виде нихуевого такого стояка.       — Под драцену, — согласно кивнул он и снова прижался к моим губам.       Не знаю, сработали мои подкаты, или просто это я такой неотразимый, но одно я понял точно: моя разноглазая принцесса теперь точно моя. Спасибо Шалаю и его паленой водке.