Четыре дня и вся жизнь.

Август бледнеет. Зрелище редкое и совершенно завораживающее — кожа будто постепенно обесцвечивается, теряя краски. И так светлая, ровная, она приобретает сходство с костяным фарфором. Потрясающе красиво. Только причина всегда негативная — такие эмоции ван дер Хольта может заставить испытывать только страх за его, Димину, жизнь. Их с Игорем действительно потрепало сегодня. Оба расслабились, были небрежны и попали в банальнейшую засаду. Слава Богу, организаторами оказалась мелкая шушера — наглости у тех хватило только на кастеты и пару бит, убивать их никто не планировал. А вот хорошенько навалять полицейским — это за милую душу. Гром, как обычно, дрался словно мракобес; Дима пока не мог дотянуться до его уровня, не получалось, хотя за последние полгода сильно прокачался. Все-таки улица и рафинированный спортзал — совсем разные истории. Тренировки помогли ему отточить навыки до автоматизма и быстрее простраивать связки, но драться учили именно такие потасовки. На самом деле ничего страшного не произошло. Его ждет россыпь кровоподтеков по всему телу; ребра и остальные кости точно остались целы. Делов-то: рассеченная бровь, разбитая в мясо губа и пара ссадин на скуле. Голова чугунная и трещит, шатает, но он молодец, даже очки не разбил. Однако все его раны для Августа ван дер Хольта — трагедия. Хорошо, что хотя бы кровь успел смыть, рана на брови пол-лица залила. — Привет. — Улыбка выходит кривой, разбитую половину рта приходится держать неподвижной в попытке не шипеть от боли. — Я в порядке. Сосредоточенный и немного хмурый Август мягко касается губами здоровой щеки. Это все еще смущает — Август всегда целует его при встрече. Зная характер ван дер Хольта, невольно ожидаешь поцелуев взасос, да по самые гланды прямо посреди участка, но тот проявил неожиданную деликатность и обходился только поцелуем в щеку или церемонно целовал ему руку. Здесь Хольта уже не смущали ни сотрудники, ни Димино начальство, он просто галантно касался губами кисти. На колено не падал, руку не мусолил, но умудрялся заставлять Диму себя чувствовать как на приеме у английской королевы, а еще — делать эти моменты важными и интимными. После поцелуев хотелось прижаться к нему и уткнуться носом в шею. Август внимательно рассматривает его повреждения: — Ты уже был у врача? — Нет, — отрицательное мотание головой провоцирует новый толчок боли. — Тогда идем, — Август берет его за руку и безапелляционно тянет к выходу. Не спрашивает, не просит сходить позже — просто «идем». — Со мной все хорошо. — Дима не двигается с места и с силой стискивает пальцы, чтобы обратить на себя внимание. — Мне не нужно к врачу, здесь просто пара царапин. — О, — Август улыбается, но его взгляд обдает льдом, Дима видит, как привычный теплый шоколад его глаз сменяется ледяным крошевом. — Тебе нужно шить кожу. Это ты называешь царапинами? — Само заживет, — Дима отмахивается и мужественно растягивает губы в улыбке, игнорируя пульсирующую боль. — Правда. Игорь, вон, тоже так считает. Ему еще больше досталось. — Of course, Major Grom is such a professional medical prodigy! Well, if only a collection of concussions would correlate with steps in education and not the loss of the last of fairly lacking brain cells. Well, как тут, в России, говорят? «Твое тело — твое дело», right? — А-Август… Растерянный голос срывается. Дима не знает, что собирается сказать, не может придумать, а привычное заклинание в виде его имени совершенно не работает. Дима никогда еще не видел его таким злым. Бывали у них и ссоры, конечно, но сейчас в любимых глазах бьется северный шторм, а произнесенные слова полны злой иронии и какого-то свистящего шепота. Осознает ли Хольт, на каком языке говорит?.. И, да, конечно, Игорь — не врач, но он хотел только напомнить, что у того бывали травмы и сильнее, и вот он, живой и здоровый. Не слишком здоровый сейчас, но, Август… — Не жди меня вечером, — бросает Август. От этих слов хочется сдохнуть прямо на месте, лишь бы не слушать, что дальше, лишь бы не пришлось жить в реальности, где они не вместе. — Ложись спать. Буду поздно, много работы. И хотя разворачивается на каблуках бесшумно, не обнимает, не целует на прощание — не касается даже украдкой, кончиками пальцев, долгим взглядом; убегает, будто черти гонятся. Все равно можно перевести дух, расслабить стиснутое горло, позволить воздуху заполнить легкие, потому что злой, как стая дворовых собак, Август ван дер Хольт его не бросает и даже не заикается о расставании. Дима обессиленно падает на стул, проводит рукой по лицу и шипит сквозь стиснутые зубы, когда задевает бровь. — Чего твой Электроник бесится? — Край стола жалобно скрипит под Громовской задницей, и выглядит друг гораздо бодрее его самого. Игорь часто выглядел потрепанным, особенно когда приходил наутро после пьянок, зато после потасовок ничего особо и не менялось. — Опять лампочки придется менять? А вот во внимательности майору Грому не откажешь: в любом состоянии тот подмечал даже самые незначительные детали. Сегодня это молнии на кончиках ван дер Хольтовских пальцев. И все же Август не позволил хрустнуть ни одной лампе… Хотя если в городе рванет трансформаторная будка сегодня, Дима точно будет знать, почему. — Злится, что я не пошел к врачу. — Что будешь делать? Дима вздыхает: — Съезжу в травму. Пусть рентген сделают, заодно и бровь зашьют. Потому что по большому счету Август прав. А по вороху маленьких… Отпускает ли бушующий в крови адреналин, или ссора с Августом добавила стресса, но голова болит и кружится все сильнее. И вставать приходится медленно, цепко держась за спинку стула. — Тебя проводить? — Нет, такси вызову, — отмахивается Дима. Несколько движений — и машина находится сразу. Ждать всего пару минут, да и головная боль — не та причина, по которой ему может потребоваться помощь. Все равно сейчас начинает ныть все тело. Наливаются кровью гематомы, тянет болью поврежденные связки. — Сам не хочешь провериться? — Да что мне сделается? — Гром выразительно пожимает плечами. И правда, весь его вид демонстрирует, что он в норме — никакой скованности движений, заторможенности, дезориентации. — А вот тебя я все-таки провожу, — добавляет он не терпящим возражений тоном. Все-таки и Игорь, и Август оба не осознают, насколько они иногда похожи.

***

— Привет. Когда тусклый свет ночника выхватывает из темноты абрис любимой фигуры, бесшумно скользящей под прикрытием сумрака, Дима откладывает папки старых дел, на которых безуспешно пытался сконцентрировать свое внимание. — Привет, — Хольтовский голос звучит спокойно. Слишком спокойно, до отстраненности, а обладатель его хмур и устал донельзя. Август ван дер Хольт часто кажется окружающим непоколебимым, почти что железным, — и усердно поддерживает сложившийся образ. Не дает слабины, не показывает уязвимые места, и только с ним позволяет себе быть человеком; продолжая, при этом, считать любое проявление человеческих чувств, эмоций и реакций со своей стороны слабостью. К взаимной открытости они шли долго, и это придает ей особую ценность в его глазах. Раньше Август первым делом подошел бы к нему, а теперь короткий взгляд, — и он начинает раздеваться. — Я сходил к врачу, — сообщает Дима напряженной спине и неодобрительно гудящему позвоночнику. Господи, у него паранойя, или его осуждает даже высокотехнологичный протез?! Это вполне в духе Августа — он умеет так выражать неудовольствие каждой клеткой своего тела, что окружающим становится неуютно. — Я рад, — спокойно отвечает Август, сосредоточенно расправляя пиджачную ткань на вешалке. И не поворачиваясь. Все еще не поворачиваясь. — Мне наложили швы на губу и бровь. У меня легкое растяжение и, — тут тянет сглотнуть, потому что реакцию Августа предсказать не возьмется даже он, — сотрясение мозга. Успевший облачиться в пижаму Август ван дер Хольт в два шага оказывается рядом. Папки мгновенно перекочевывают на тумбу, а тонкие пальцы моментально подхватывают дужку очков и стягивают их одним легким движением. Обычно Диме очень нравится непринужденность жеста. Когда-то Хольт снимал с него очки, аккуратно сжимая обеими руками, но со временем научился делать это одним плавным движением. Казалось даже, — мог и без света, на ощупь, кончиком мизинца. Момент интимный для них обоих: Август не любит вмешательство в свое личное пространство без разрешения, карт-бланш на прикосновения — только у Димы. Сам Дима не относится настолько трепетно к своим границам, но обычно не в восторге от попыток потрогать его очки, но Август — исключение. Мужчина снимает с него очки чуть ли не чаще, чем он сам. И в этот момент всегда хочется поймать его пальцы, прижаться к ним виском, щекой, прихватить губами… — Тогда тебе нельзя читать. Да, а еще долго пользоваться телефоном, смотреть телевизор, — в общем, всячески напрягать глаза. Но чем еще заниматься? Скучно. — Ты ужинал? Принимал лекарства? — Август возвращается к своей одежде, с преувеличенной аккуратностью развешивая ее в шкаф, а потом берется за небрежно брошенные в кресло Димой джинсы. У него просто не было сил заниматься одеждой. Еле дополз домой, натянул пижаму и забрался под одеяло. Август не просто не делает замечаний — он не осуждает, но и не приближается толком, не прикасается, не смотрит, все делает, повернувшись спиной. — Рот сильно не открывается, больно. — Дима чуть пожимает плечами. — А лекарства я еще не купил. Я недавно пришел. Август оборачивается и вопросительно изгибает бровь. Да, сейчас середина ночи, у любого возникли бы вопросы. — Я просидел в очереди травматологии шесть часов. — Август никак не реагирует, и Дима не выдерживает: — Что, ничего не скажешь? Кривая ухмылка словно прилипла к лицу. Давай, скажи, что ты был прав, нужно было ехать к врачу с тобой, тогда не потребовалось бы столько времени. И с травмами ты был прав, Август. Растяжение и несколько швов — не так страшно, а сотрясение мозга уже серьезно. Почему ты молчишь? Наори на меня уже! Август, наконец, перестает делать вид, будто больше всего в жизни его волнуют складки на одежде. — Мне очень жаль, что тебе пришлось столько ждать, — спокойно говорит он и присаживается на край кровати со вздохом: — Это немыслимо. Почему ты не позвонил мне? — Постоянно казалось, что очередь вот-вот пойдет быстрее, — неохотно выдавливает он. Тоже правда, но только ее часть. Еще дело в их ссоре. Август был прав, и Дима в какой-то мере считал, что заслужил это. Под фирменным пронизывающим ван дер Хольтовским взглядом хочется поежится. Кажется, Август считывает его мысли, видит насквозь, как рентгеновский аппарат. — Ты же не думаешь, что я буду… ironize? Snipe at you? Злорадствовать? Дима, я очень зол на тебя. Не помню, когда я так злился. За день немного успокоился, но не полностью. Но я люблю тебя ничуть не меньше, чем раньше. — Прохладные пальцы невесомо скользят по ссаженным костяшкам, гладят кожу по краю с лучезапястным ортезом, плотно обхватывающим больное запястье. — Я схожу за едой и лекарствами. Тугой узел, заполнивший всю грудь и не позволявший остаток дня нормально дышать, понемногу распускается, и единственное, чего сейчас хочется, — прижаться, закрыть глаза и уснуть. Он чертовски устал. Первые часы после сотрясения нельзя было спать, потом он ждал возвращения Августа, а теперь тот снова хочет куда-то уйти. — Не уходи. Лекарства подождут до утра, а есть я все равно не могу. Не уходи, Август. — Ломтики рыбы, ветчина, паштет, сыр. Тонкое, мягкое, легко жевать, не горячее, не повредит твоим ранам. Тебе нужно есть и нужно принимать лекарства. Аптека недалеко, она работает и ночью. Дай мне полчаса. Ссадины на руках согреваются от легких поцелуев, и в шоколадных глазах больше не дрейфуют льдины. Да, Август еще злится, им нужно будет поговорить, но сейчас лучше побыть вдвоем. — Я тебя полночи ждал, — Дима вздыхает, зная, что все равно переубедить его не получится. — Я тебя ждал всю жизнь, — серьезно заявляет Август, и становится непонятно, головокружение — последствие сотрясения или его слов. — Полчаса. Где рецепт? — В джинсах. Полуприкрыв глаза, Дима наблюдает, как Хольт обшаривает его джинсы, натягивает кроссовки на босые ступни и тихо ругается на нидерландском, разыскивая ветровку в шкафу. — В пижаме пойдешь? — Конечно, так быстрее, — Август сосредоточенно вчитывается в список, коротко машет рукой и растворяется во тьме, притаившейся в углах комнаты. Раньше он бы разбудил всю свою команду, поднял на ноги Отто, отправил бы поваров готовить, остальных — добывать им лекарства. Теперь он может просто сбегать в аптеку ночью, потому что будить всех — дольше, и потому что Дима своей заботой о других сдвинул и вектор отношений Августа с его коллективом. Тот возвращается минут через двадцать, груженый пакетами из ближайшей аптеки и какого-то пафосного ресторана. Август кормит его красной рыбой, тонкими до прозрачности ломтиками ветчины, тонко нарезанными сырами и детскими пюрешками в мягких пакетах. Первые укусы Дима делает только для Хольта: да, хорошо, нужно есть, окей; и только в процессе осознает, насколько голоден. Под одобрительным взглядом он съедает какое-то неимоверное количество еды, запивает смесью соков из коробочек с трубочками и, наконец, дожидается: Август сует пару бутылок воды под подушку и вытягивается рядом. Его Август. Родной Август. Злящийся, но заботливый Август. Чьи руки с силой вдавливаются в ребра, притягивая к себе, и заставляют зашипеть от резкой боли, смывают остатки сытой дремоты. Август замирает, каменея. А Дима чувствует, как хочется провалиться сквозь землю. Они только проломили стену негативных эмоций; накормив его, дав лекарства, Хольт стал злиться еще чуть меньше, начал улыбаться, расслабился… И тут — синяки, о которых ему просто забыли сказать. Август откидывает одеяло, аккуратно приподнимает ткань пижамной куртки и от увиденного мрачнеет еще сильнее. — Много таких? От невесомого прикосновения пальцев к самой яркой гематоме разливается облегчение — прохлада успокаивает пульсирующие болью участки, а мурашки заставляют ежиться. — По всему телу… — виновато шепчет Дима. Пальцы Августа не вздрагивают, их поглаживания размеренные и ровные, но пауза затягивается. — Разденешься? Вылезать из постели не хочется, только пригрелся, но для Августа он готов на что угодно. Нужно увидеть — пусть смотрит. Шелковая ткань легко соскальзывает с кожи, и сам Дима видит разноцветные кровоподтеки словно впервые. Да, заявись Август в таком виде, он бы знатно охуел… Но, похоже, дело не в желании увидеть. Коротко скользнув по его телу взглядом, Август выудил откуда-то тюбик мази. Наверное, в другой ситуации он перемежал бы свои действия легкой лаской или поцелуями, но сейчас просто скрупулезно наносит мазь на каждый его синяк. Дима зажмуривается и закусывает губу, глаза жжет стыдом — безумно стыдно перед ним. За свое поведение в участке, за то, что сразу не окликнул, не вернул его, за какое-то свое детское нежелание идти к врачам… Почему? Он сам не знает. Раньше все выглядело логично: Игорь не идет к врачам после совместных потасовок, и он тоже. — Дим, тебе неприятно? — Август замирает и успокаивающе кладет руку на бедро. — Ты можешь попробовать сам, или мы можем поехать к врачу. Дима ловит Августа за руку. Глаз не открывает, нет никаких моральных сил смотреть в эти рентгены. — О чем ты думаешь сейчас? — хрипло спрашивает он. Ему необходимо знать, что в голове у Августа, вынужденного бесконечно наносить мазь на раскрашенное синяками тело. Злость на него? Раздражение? Обида? — Как ты собирался работать в таком состоянии. — Через несколько секунд Хольтовское дыхание согревает щеку — он приблизился вплотную. Не касается, но и не отстраняется. И не будет врать — Дима это знает. — Я никогда не просил тебя не лезть в самое пекло или сменить работу на офис, не гоню тебя к хирургу с каждым мелким порезом или синяком, но неужели так сложно сходить к врачу с такими травмами, как сегодня?! Тебе не нужно тратить деньги, сидеть в очередях, тебе за полчаса, час сделают полное обследование, максимально деликатно и аккуратно… Damn it, Дима, ты собирался игнорировать сотрясение! — Хольт сдавленно рычит сквозь зубы, на несколько секунд задерживает дыхание и продолжает: — Ты и так носишь очки! Каждый удар может повлиять на твое зрение, а сотрясение… Ты собирался с ним ходить на работу, тренироваться, наклоняться. Позвоночник опасно потрескивает. Между металлическими позвонками начинают прорываться разряды, — это заметно даже через пижаму, — расцветают фейерверками на пальцах. Дима крепко обнимает Августа. Плевать на мазь, синяки и травмы; пальцы одной руки — на протез в районе шеи и стиснуть так сильно, как позволят поврежденные связки, а второй — накрыть спину. Он давно привык к этим молниям и любит их тоже. — Прости... Я не хочу, чтобы мое тело было только моим делом, — Дима приподнимается на цыпочки и прижимается губами к уху. Честно говоря, о зрении он раньше и не задумывался. — Мне нравится, когда ты заботишься обо мне. — И при этом каждый раз, когда я предлагаю тебе сходить к врачу… — Август вздыхает и обнимает его тяжелыми руками. Не сдавливает, не прижимает, хотя Дима зуб бы дал — хочет. Они оба любят ощущать жар родного тела и напряжение мышц, чувствовать жизнь и взаимную любовь. Обнаженная кожа покрывается мурашками. Дима ощущает, как разом приподнимаются волоски на ногах, ягодицах, спине. В спальне довольно прохладно, а может, это просто у него поднимается температура, но воздух холодит кожу, и только ладони Августа на спине горят огненными пятнами. — Не очень люблю врачей, — Дима утыкается носом в ключицу. Страшно хочется, чтобы Август гладил его с головы до пяток, чтобы пригладил все эти торчащие дыбом волоски, но он не решается попросить. Протез все еще тихо трещит, пробиваясь кусачими искрами, а значит, Хольт не до конца успокоился, ему приходится сдерживаться, пытаясь не пропускать их через кожу. — Я тоже. В моей жизни их было слишком много. Но нет никаких сил наблюдать, как ты гробишь себя! Шея под его пальцами снова каменеет, и Дима зарывается пальцами в волосы, нежно поглаживая кожу. — Я понял, Ави… Прости. Август молчит несколько долгих секунд. Стабилизируется, успокаивается, расслабляет напряженные мышцы и проводит ладонью по спине. — Давай закончим с твоими синяками. Дима поворачивается спиной. Веки тяжелеют, чтобы держать глаза открытыми, приходится прикладывать невероятные усилия, а легкие прикосновения по всему телу расслабляют все больше. — Не падай, я почти закончил, — присевший на корточки Август ловит его за бедра, возвращая равновесие. Сильная рука обхватывает его поперек живота, а к ягодице Август прижимается щекой — поддерживает, стабилизирует, наносит мазь на разноцветные пятна на голенях… Стоять с закрытыми глазами после сотрясения невозможно. Не просто шатает — штормит. Дима усиленно таращится на прикроватный торшер, чтобы Августу было легче, чтобы не пришлось ловить его потерявшую равновесие тушку. Да какое уж тут его тело — этот мужчина знает каждый сантиметр, каждый изгиб, каждую родинку ничуть не хуже, а то и лучше, чем он сам. И мучительно хочется сказать ему, что все это — его, но почему-то Дима ощущает чудовищный, жгучий стыд, настолько яркий, что щиплет глаза. — Вот и все, — Август легко встает и касается губами плеча. — Хочешь надеть пижаму? Дима качает головой. Наверное, он выглядит глупо таким разноцветным или даже жалким. Синяки — первый признак его слабости. Свидетельство: не справился, не смог защитить даже себя. Очень хочется в теплые объятия Августа. Ощутить тепло кожи, почувствовать его любовь. Хольт первым забирается в постель, откидывает одеяло и распахивает руки. — Ложись, как тебе удобно. Чтобы не было больно. Перебираться в постель приходится осторожно, чтобы не потревожить ушибы. Вытянуться рядом с любимым мужчиной — блаженство. Он трется щекой о прохладный шелк, под которым безошибочно угадываются рельефные грудные мышцы. Рука Хольта аккуратно накрывает плечи. Никакого давления, вес не больше, чем у одеяла, но — тепло и защита. Иногда эта любовь ощущается почти болезненной. Все хорошо, они помирились, и злой Август не оставляет его и продолжает заботиться даже там, где Диме кажется, что не нужно. И сейчас тот рядом — теплый, мягкий, родной, а хочется уткнуться в плечо и разреветься. Он чертовски устал за сегодняшний день, но внутреннее напряжение не отпускает. Голова кружится и болит, все тело ноет и ощущается болезненным комком, а сна ни в одном глазу. Дима запускает руку под пижамную куртку. Гладит рельефный пресс, ерошит пальцами треугольник жестких волос внизу живота и рвано вздыхает. Как дать понять, как показать, насколько он любит этого невыносимого временами Августа ван дер Хольта? Выпутывать одной рукой изнутри пуговицы из петель сложно, но он в итоге справляется, отодвигает слои шелка и вжимается лицом в живот. Хольт нестерпимо прекрасно пахнет собой: остатками парфюма, разогретой постелью кожей и усталостью. Хочется прижаться еще сильнее, вплавиться в эту кожу, никогда не расцеплять руки… — Все в порядке? — Август бережно перебирает пряди волос, невесомо поглаживая виски. Дима угукает и пытается устроить голову удобнее. Слева мешают швы на губе, справа — на брови. Классно умудрился. — Ты завтра на работу? — Нет, у меня больничный на неделю, — Дима вздыхает. Бесконечно скучная неделя будет, когда ничего нельзя делать даже рисовать, и то не получится. Придется осваивать аудиокниги? — Хочешь, останусь с тобой? — Хочу. Под щекой напрягаются, сокращаются, каменея еще больше, выступающие мышцы, — Август дотягивается и целует в макушку. — Всю неделю не обещаю, но два дня освободить смогу. Дальше перенесу все, что возможно, на дом. А у тебя постельный режим. Много еды, много сна, полный покой, никакой физической активности. Договорились? — Только если проведешь со мной эти два дня в кровати. Тебе тоже не помешает выспаться. Хольт тихо смеется, и Дима улыбается, ощущая вибрации щекой, — словно мурчание кота. Темные волоски колышутся от дыхания, и невероятно хочется целоваться. Прижимаясь к теплому телу, глотать чужое дыхание, чувствовать его язык во рту. Долго же им теперь такое не светит… — Когда ты сказал не ждать тебя, я испугался, что ты… Он шепчет чуть слышно, уткнувшись в живот, но Август все равно слышит. — Прости. Я не оставлю тебя. Кончики пальцев чуть касаются плеч, очень легко, чтобы никакой боли. Хольт всегда максимально внимателен и предупредителен — о своих синяках Дима вспоминает, только ощущая, как прерываются движения, цепляясь за пятна не до конца впитавшейся мази. — Почитать тебе книгу? Или, хочешь, дела твои вслух почитаю. — Книгу. Голова ноет, как больной зуб, опухшие веки охотно опускаются и с трудом поднимаются, но уснуть не получается. Слишком устал, слишком напряжен, слишком переживал, пока Августа не было. Теперь можно расслабиться, вдыхая родной запах, укутывающий не хуже одеяла. Хольт читает вполголоса. Голос звучит на несколько тонов ниже, и эти низкие ноты проникают, кажется, в глубину черепной коробки, царапают, резонируют в груди. Понемногу лопаются нити, распускаются узлы нервов, конечности наливаются тяжестью. Хочется сказать, как он любит этого невероятного мужчину, но язык не ворочается во рту. Головокружение превращается в воронку, затягивающую все глубже, пока сознание не соскальзывает в спасительную тьму. Как бы устал и болен он ни был, Дима никогда не спит до утра, не просыпаясь. Вот и здесь он выныривает из горячечного сна с пересохшим горлом, губами и спутанным сознанием. Головная боль превратилась в фоновое нытье, ничего страшного и критичного, но калейдоскоп перед глазами бесит и дезориентирует. Выдохнуть и расслабиться получается, только нащупав Августовские теплые руки, — он подползает ближе, прижимается грудью, всем телом, вжимается пахом в бок, закидывает ногу на живот и успокаивается, уткнувшись носом в шею. Август сейчас — как грелка: теплый, мягкий, расслабленный. Дима обожает его таким. Да что там, любым обожает, но такой Август ван дер Хольт — домашний и принадлежит только ему. И этот Август ван дер Хольт не спит — его руки оживают мгновенно: гладят обнаженную спину, легонько ерошат волосы, чтобы не будить окончательно, но показать, что рядом, близко, вместе. Одна рука поперек спины, другая поддерживает бедро, а волосы на макушке колышутся от чужого дыхания — одна из любимых их поз. — Все хорошо? — тихий шепот в тишине отлично слышен. — Что-то нужно? Хочешь пить? Дима отрицательно мычит. Он хочет только спать и засыпает снова. Следующий раз даже пробуждением толком не назовешь. Мозг категорически отказывается просыпаться, а вот тело затекло и ноет втрое больше предыдущего. Как ни хотелось бы остаться в объятиях Августа, он просто с ума сойдет, если не повернется на другой бок. Дима с трудом отодвигается и переворачивается, помогая себе всеми конечностями. Руки и ноги не держат, подворачиваются, подгибаются, трясутся как холодец. Кажется, драться вчера было легче, чем сегодня перекатиться по кровати, но он все-таки справляется. Прижимается спиной к Августовскому боку и мысленно вздыхает: без его рук становится одиноко и холодно, хоть он и не вылезает из-под одеяла. Хольт не спит — дожидается, пока он устроится, и тоже ложится на бок, обнимает со спины. Дима благодарно прижимается к теплой груди и счастливо выдыхает. Этой ночью для него лучшее лекарство — сон и Август рядом. Только почему он не спит? Губы удается разлепить, язык шевелится, но результат их взаимодействия плачевен — наружу выплевывается только смутная мешанина звуков, и никак не получается призвать ее к порядку. — Тсс, — шепчет Август, мягко целуя в макушку. — Что-то нужно? — Нет, — на такое короткое слово его координации хватает. — Тогда просто расслабься. Твой мозг пытается восстановиться, не напрягай его. Тихий шепот обволакивает и убаюкивает, он еще некоторое время пытается бороться со сном, но цветные пятна под закрытыми веками заполняют собой сознание. «Господи, благослови Августа ван дер Хольта и изобретателей поильников для воды», — думает Дима, опустошая бутылку воды в несколько глотков. Он проснулся то ли от жажды, то ли от боли — лицо, прижатое к подушке, в полной мере ощущало травмированные бровь и губу. На ощупь казалось, что все дико отекло, — и неудивительно, если так: травмы, швы, а он даже холод не прикладывал. Там, похоже, и скулу разнесло тоже. Утром он будет выглядеть шикарно — разноцветный и опухший. Может, и хорошо, что его на больничный упекли, хоть не будет в таком виде разгуливать по участку. Все они, конечно, разного насмотрелись, но здесь слишком «красиво», будто специально раскрашивали. Зато минимум два дня в постели с Августом… Нестерпимо хочется потянуться всем телом, выгнуться по-кошачьи, поочередно вытягивая лапы, но все тело — огромный ноющий ком. И тренируется регулярно, и нагрузки старается увеличивать, а все равно после сильных потасовок связки ноют, как бешеные. Август наконец-то, похоже, заснул — не реагирует, не бросается к нему по первому шороху, и это, конечно, хорошо, ему тоже нужно выспаться. Да, завтра они будут валяться в постели целый день, отключаясь каждые два часа. И все-таки обнять, прижаться хочется нестерпимо. Прекрасно зная, что Хольт тоже любит обниматься, он позволяет себе методично обшарить их огромную кровать. Оба предпочитают спать в обнимку, лишь иногда оказываясь на разных ее концах, однако сейчас все прозаичнее: Дима здесь один. Он осторожно вытягивается на животе и начинает ждать. Мало ли куда тот мог пойти — в туалет, в душ, проголодался посреди ночи. Сотрясение чем-то похоже на опьянение: качает на своих волнах, словно в лодке, мягко плывущей по течению. Скорей бы лето, можно будет вытащить Августа в ЦПКиО, поплавать на лодках, или арендовать какую-то яхту… Свою работу Дима любит и раньше был готов сидеть там сутками, а теперь его все чаще тянет домой. Больше не нужно возвращаться в пустую холодную квартиру и, превозмогая боль, пытаться не то что ужин себе приготовить, а просто согреться — иногда одному было невероятно холодно. Старые батареи и вечные аварии, конечно, делали свое дело, но где-то глубоко внутри тяжелым комком покоилось ледяное одиночество — и от всего этого избавил его Август. Теперь у него есть место, где его всегда ждут. Даже если Августа нет дома, все равно его присутствие ощущается везде. А самому Диме искренне радуется вся команда — босс из ван дер Хольта не самый простой; все быстро просекли, что лейтенант Дубин отлично умеет сглаживать конфликты, с ним легко и приятно иметь дело, и незаметно ближний штат команды Хольта стал близким и обыденным для него самого. Он думал, что долго будет привыкать к присутствию в их доме толпы незнакомых людей, это же хуже, чем общежитие. Даже его квартира ощущалась местом более уединенным, чем Хольтовский особняк. Но все были предельно осторожны и деликатны, а с началом их совместного проживания Август еще и пересмотрел рабочие графики. Дима смутно подозревал, что раньше у Августа все пахали почти круглосуточно, хоть и за неприлично большие деньги, а теперь ночами в коридорах особняка царила пустота. Кто-то ночевал в отдельном крыле, кто-то жил в городе и просто приходил на работу. Разгуливать по дому ночами — словно по музею после закрытия. Мысли неспешно ворочаются в сознании, тело требует отдыха, но Дима со стоном садится на кровати. Август, ну где тебя носит, а? Голова кружится так сильно, что приходится держать ее руками, — никак не удается отделаться от ощущения, будто та сейчас свалится с плеч. «Это еще Август не знает, что мне предлагали на всякий случай лечь в больницу на обследование», — думает Дима, заворачиваясь в одеяло и по стеночке выбираясь из спальни. Голова словно чужая. Есть что-то на плечах, говорить, дышать и даже есть может, а вот соображается сейчас сложно. Да совсем никак, если быть честным с самим собой. В коридорах темно, и, пожалуй, впервые Дима жалеет, что теперь здесь пусто. Раньше Августовский дом напоминал муравейник: все постоянно бегали туда-сюда, вечно горел свет во всем доме, пройтись по коридору почти голым, как сейчас, не представлялось возможным. Суета, впрочем, разворачивалась за дверьми спальни максимально бесшумно, потому что сон и покой босса священны; а идеальная организация процессов позволяла Августу ван дер Хольту получить что угодно в любое время суток по одному распоряжению. И не дай бог вынудить Хольта выглянуть за дверь… Приподнятая же бровь и вовсе заставляла трястись от страха особо чувствительных сотрудников. Впрочем, такие у Августа не задерживались. Хотя, объективно, на тирана и самодура Хольт не тянул, да, орал порой, — и то редко, все-таки старался сдерживать эмоции. Технику жег? Так сам же и оплачивал покупку новой. Но все хором заверяли, что с появлением господина Дубина в этом доме работать стало спокойнее. Да и рабочий день теперь заканчивался так, чтобы они комфортно могли проводить вечера вместе. Август оказался очень внимательным и заботливым. Только куда вот это внимательный и заботливый делся ночью?.. Он упирается в стену плечом и вздыхает, когда очередной синяк начинает пульсировать от боли. Умудрился же. Что ж, значит, нужно лучше трениро… Ну, конечно. Август злится, не спит и не может успокоиться — куда ему идти? Естественно, сливать заряд. Силы отлипнуть от стены находятся не сразу. Стоит закрыть глаза — качка усиливается, превращаясь в мини-шторм, и сразу накрывает дезориентацией. Ноги слабеют, неизбывная усталость все сильнее давит на плечи, но Дима упорно ползет в сторону спортзала, хоть скорость его и вряд ли превышает черепашью. Ему плохо физически, а Август? Что с ним? То, что он настолько не может успокоиться, что ему требуется тренировка — плохой знак. Дима старался быть рядом в такие моменты, кому как не ему знать, как лучше успокоить любимого мужчину? А сегодня проворонил. Чертово сотрясение! После него просто выключает, на ногах с трудом стоит. Привалившись к косяку, Дима наблюдает, как блестящий от пота Август ван дер Хольт в одних пижамных штанах сосредоточенно лупит боксерский мешок. Темный металл начинают подсвечивать голубые разряды, от которых невозможно отвести взгляд — чудовищная красота завораживает. Иногда он словно видит свою жизнь со стороны и все еще не может поверить в реальность происходящего. Он — просто Дима Дубин. Обычный полицейский в начале своего карьерного (хочется надеяться) пути, простая семья, очки, невыразительная внешность вечного ботаника, невысокий рост. И вот он голым бредет по особняку в тренировочный зал к своему сумасшедшему любимому голландцу с протезом, заменяющим ему хребет. И никаких слов не хватит описать чувства, которые Дима к нему испытывает… Громкий крик выдергивает из водоворота мыслей. Август, наконец-то, выпускает заряд, вытирает лоб еще дымящейся перчаткой и сбрасывает их на пол. Дима отклеивается от стены и подходит ближе: — Август… — Дима?! — Хольт выглядит изумленным, значит действительно ничего вокруг не замечал. — Почему не спишь? — А ты? — Дима приближается почти вплотную. — Не мог успокоиться. Дима вздыхает — так он и думал. — Все еще злишься? — Немного. Больше на себя. Хоть Август и говорит, что злится, злым он больше не выглядит. Неуловимо усталым, серьезным, немного расстроенным — да, но не злым. — На себя-то за что? — Дима искренне недоумевает. Здесь он накосячил, Август ни в чем в этой ситуации не виноват. — За то, что ушел. Нужно было остаться, тебе не пришлось бы в таком состоянии сидеть столько часов в очереди одному, — Август хмурится, ловит его за край одеяла, и только тогда Дима осознает, что пошатывается. — Со мной был Игорь. — О. Хольт остается спокойным и невозмутимым, но что-то неуловимо меняется, и взгляд его направлен скорее на стену за спиной, чем на самого Диму. — Ты ревнуешь? — Да. — Август моргает, словно отгоняя какие-то картинки в голове, переводит на него взгляд и улыбается. — Но я рад, что ты не был один. Дима скидывает одеяло и крепко обнимает Августа. Обхватывает руками торс, аккуратно накрывая пальцами позвоночник, и прижимается всем телом. Кончики пальцев покалывают тонкие иголки — протез еще пульсирует остаточным электричеством. — Я мокрый и пахну потом, — бормочет Август, но опускает руки на плечи и бережно прижимает к себе, мягко целуя в макушку. — А я разноцветный и пахну мазью, — парирует Дима и тихо смеется в ответ. Август, наверное, не осознает, насколько сексуально выглядит: низко сидящие пижамные штаны держатся на бедрах и честном слове, растрепанные влажные волосы, рельефное тело блестит так, словно смазано маслом… И позвоночник еще наэлектризован донельзя. — Мы с Игорем только друзья. — Я знаю, — Хольт вздыхает в макушку. — Я доверяю тебе. Наверное, я завидую тому, что есть у вас. Август ревнив — это Диму никогда не удивляло, да, честно говоря, и не напрягало особо. Хольт не устраивал за ним слежку, хотя с его возможностями и деньгами — мог бы, не закатывал безобразные скандалы на людях, не требовал прекратить с кем-то общение — и все-таки ревновал. Диму ревность расстраивала только тем, что Августу было плохо от нее. Поэтому он был готов снова и снова говорить и показывать, что любит его, что Август — самое важное в его, Диминой, жизни. Узкие ладони мягко скользят по спине от шеи до поясницы и обратно, и Дима прикрывает глаза от удовольствия. С Августом можно не бояться шататься, упасть — он всегда его поддержит во всех смыслах этого слова. — У нас с тобой есть больше, Ави, — тихий шепот в самое ухо так, чтобы губы чуть касались кожи, заставляет Августа вздрогнуть, — много больше. Чем мы будем заниматься два дня в постели? — в голосе сами собой появляются мурлыкающие нотки. Конечно, сейчас не до секса — на ногах еле стоит, но завтра или послезавтра… Нестерпимо хочется почувствовать эти руки и губы всем телом, наслаждаться его любовью… — Мы будем есть. Никакой столовой, никакой кухни, завтрак, обед, ужин и кучу промежуточных приемов пищи — все в постель, — Август смеется, и Дима одобрительно мычит. — Разговаривать обо всем на свете. На разговоры, да и просто друг на друга, время находилось не всегда, — с такой-то загруженностью и бешеным ритмом жизни, — но они всегда старались его выкраивать. Намного легче стало, когда стали жить вместе; так куда проще завалиться под родной бок. Но сейчас Дима о другом. — И-и-и?.. — Читать тебе вслух буду. Можешь подобрать самые кровавые полицейские отчеты! — Хольт смеется. — …и? — Спать по десять часов в сутки и… — внутри все сладко сжимается от предвкушения. Хольтовский бархатный низкий голос всегда сводил с ума, кажется, даже сейчас от одного звучания все тело захлестнет волна возбуждения. — И ВСЕ, Дима! Никакого секса, — припечатывает Хольт. Волна и правда захлестывает, только не возбуждения, а разочарования. Дима бурчит: — Вообще не хочешь меня с синяками? — Да к тебе прикоснуться страшно! — С чего это?! Такая же кожа, только разноцветная! — Такая же кожа, только болит, — парирует Хольт. — God, Дима, не в синяках дело — у тебя сотрясение! — Я же не говорю про сейчас. Завтра, например… Дима ощущает какое-то детское упрямство. Дался ему этот секс, он и стоять-то без Хольта не сможет — растечется лужей сразу и уснет, но с Августом можно быть каким угодно, тот не осудит. И делает для него обычно все, а сейчас уперся, как баран, в дурацкое сотрясение. Что, первый раз, что ли? — Тебе врач не говорил про запрет физических нагрузок? Так вот, никаких. Постельный режим. Пока ты спал, я прочитал про сотрясение все, что нашел. И оральный секс тоже под запретом, оргазм — тоже нагрузка, спазм. И не говори, что Игорь отлично занимается сексом при сотрясениях! Август распаляется и чуть ли снова не рычит. Протез опасно похрустывает, поэтому Дима медленно гладит и протез, и шрамы, и напряженные плечи — все вперемешку. Август почти сразу успокаивается — больше усилием воли, чем благодаря поглаживаниям — выдыхает и отстраняется, внимательно глядя в глаза: — Я очень тебя люблю, Дима. Поэтому мы будем выполнять все рекомендации врача. — И даже без поцелуев… — Дима вздыхает в ответ и согласно кивает. — Я не знаю, что там с сексом у Игоря, мы не обсуждали. — Пойдем спать? — Август поднимает одеяло и укутывает его плечи. — Даже на руках тебя не могу отнести… Он вспоминает, как дернулся от крепкого объятия и давит вздох — ладно, могло бы быть хуже. В конце концов, обошлось без переломов. Раны через несколько дней уже затянутся, растяжению потребуется немного больше, а сотрясение под неустанным Хольтовским контролем тоже должно быстро сдаться. Обратно они добираются гораздо быстрее. Не приходится цепляться за стены — с крепкой Августовской рукой на плечах можно идти прямо, и не шатаясь. Когда он болеет, Хольт ведет себя как заправская сиделка: не допускает до него никого, все делает сам и помогает даже с тем, что Дима может сам сделать. Вот и сейчас не просто доводит до кровати, а усаживает и помогает лечь. — В душ и вернусь к тебе, — обещает Август, вставая. — Я, может, тоже тебя всю жизнь ждал, — бурчит Дима. — А ты от меня весь вечер бегаешь. — Две минуты. Просто смою пот. Позволить на несколько секунд упасть тяжелым векам очень просто — стоит лишь немного расслабиться. Когда он снова открывает глаза, в комнату уже входит мокрый после душа ван дер Хольт, с полотенцем, накрепко обернутым вокруг бедер. По коже разбегаются струйки воды, с кончиков волос бьет по плечам капель, босые ноги оставляют лужи на дорогом паркете. Август не вытирается в ванной и никогда не одевается там, всегда приходит в комнату в полотенце или неприлично голый и только потом небрежно промокает лишнюю влагу. — Не одевайся. Голос звучит приглушенно, но Август его слышит, всегда слышит, потому что полностью сосредоточен на нем. В начале отношений это даже немного пугало и, бывало даже, приносило дискомфорт, но давно уже стало привычным. Несколько размашистых движений полотенцем, и оно улетает в сторону ванной. Сам Дима бы аккуратно его развесил сушиться, а Августа часто выдавали такие жесты — привык, что за ним все убирают. Прохладные руки аккуратно притягивают к себе, и Диме остается только не сопротивляться, — теперь он завернут не только в одеяло, но и в Августовские объятия. Пахнет водой. Ногу закинуть на бедра, одной рукой зарыться в мокрые волосы, а второй накрыть позвоночник, — так Август полностью в его плену, так он обнимает его целиком и может чувствовать, как раздвигаются металлические пластины, когда Хольт аккуратно тянется всем телом. — Хочу обниматься сто часов. — Ок, — голос Августа звучит очень устало, — it's only four days. Четыре дня вместе — намного лучше, чем два! Можно было бы уточнить, это просто фигура речи или Август действительно планирует остаться с ним настолько долго? А может, уже спланировал свои дела, пока он спал? Но Дима молчит. Август наконец-то смог расслабиться, пусть засыпает, им обоим нужен отдых. Успеют все обсудить утром. Родные руки убаюкивают. Раньше иногда и он не мог заснуть от внутреннего напряжения, но Август действует на него как снотворное, как успокоительное. С ним даже внутренняя качка уменьшается. Уже — легкое опьянение, а не в дрова. «Я тоже люблю тебя, Август», — думает Дима, балансируя сознанием на границе с сонной пропастью, — «очень сильно». — Август, Дьявол тебя побери! — Дима опять просыпается один. — Куда ты опять пропал?! Вокруг кромешная, непроницаемая темнота. Нет ни приглушенной подсветки позвоночника, ни яркой его фазы бодрствующего Хольта, не светят электронные часы… Август психанул и пробки выбило? А он пошел разбираться? Он пытается подняться, но тело почти не слушается, руки беспомощно разъезжаются по кровати. — Т-с-с, — тьма отзывается знакомым тихим голосом и мягко придавливает его раскрытой ладонью к кровати, — не вставай. Что случилось? — Что со светом? Почему так темно? И тьма, и Август молчат. Все его присутствие выражается в ладони на груди. Это немного успокаивает, но недостаточно, одной руки категорически не хватает. — Дима, ты потерял зрение. — Слова произнесены максимально мягким голосом, но у Димы в этот момент весь мир рушится. Он резко вдыхает и не может выдохнуть. — У тебя отек мозга после сотрясения, ты не помнишь? — Я ослеп?! — орет Дима, до треска дергает пижамный шелк и отталкивает удерживающую его руку и яростно трет глаза. Не может быть! Этого. Просто. Не. Может. Быть. — Врачи борются с отеком, но… положительных прогнозов пока не дают. Ложись, тебе нужно лежать. Август больше к нему не прикасается, и Дима остается один. Господи, он теперь всегда будет один в этой темноте. Навсегда… Сколько раз в своей жизни он произносил это слово и не осознавал его значения. Не получается осознать и сейчас. Легкие ломит то ли от недостатка, то ли от переизбытка кислорода, — он не знает, да это больше и неважно. Он не сможет работать. Никаких документов, раскрытия дел, местных командировок с Игорем. Никакого рисования… Он больше не сможет рисовать. Дима утыкается в собственные ладони, до боли сдавливает голову. Весь организм бьется в агонии, его бьет крупной дрожью, и все силы уходят только на то, чтобы не разрыдаться. Да, люди живут с разными травмами, но он даже больше не увидит Августа… — Ав-густ… — нервно шепчет Дима. Голос срывается, он проглатывает буквы, тишина накрывает духотой, но Август всегда его слышит. Единственный способ удержаться на краю отчаяния — Август ван дер Хольт. Но темнота молчит в ответ. Вся голова пульсирует, в голове бьют колокола, уши закладывает от шума собственной крови, — оглох для полного комплекта? Да похуй. Одиночество припечатывает бетонной плитой, и отчаяние захлестывает сознание. Как ты мог бросить меня сейчас, Август? Дима впивается зубами в собственные пальцы со всей силы, до боли. У него больше нет никаких сил сопротивляться этой лавине, — и он ревет, сильнее вгрызаясь в пальцы и не стесняясь собственных всхлипов. Кого, блядь, теперь стесняться, если он один? — Дима, Дима! — Август тормошит его, ерошит волосы, гладит руками по всему телу. Его хочется оттолкнуть, сказать, что он ебаный мудак и, раз бросил его в такой момент, пусть катится в пекло и сейчас! — Что такое? Что случилось?! — Да ты охуел что ли?! — ради этого Дима выплевывает свою руку и орет. — В смысле «что случилось»? Я, блядь, ослеп! Он лупит кулаком куда-то в темноту и с удовольствием ощущает, как каждый удар достигает своей цели. — ЧЕГО??? — ревет Хольт. От его голоса словно внутри что-то взрывается. Виски пульсируют болью, и Дима снова стискивает свое лицо. — Look at me! NOW! Август отдирает его руки от лица, и Дима непроизвольно шипит — от жесткости хватки, от боли в поврежденном запястье — и сопротивляется изо всех сил. Иди нахуй, Август! Но сегодня Хольт оказывается сильнее, стискивает, удерживает руки и низко рычит сквозь зубы: — Открой глаза! — Ты издеваешься?! Дима распахивает глаза и сразу жмурится — яркий свет прикроватной лампы проходится по ним словно бритвой. Все вокруг замедляется, из ощущений остался только стальной обхват Хольтовских пальцев, и только спустя бесконечное количество вдохов и выдохов Дима решается поднять веки снова и видит его. Напряженного, серьезного, растрепанного, подсвеченного голубым сиянием. Слезы градом катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. С запястьев соскальзывают чужие пальцы, ладони мягко скользят вверх по предплечьям, Август придвигается ближе и привлекает к себе в объятия. — Тебе приснился кошмар, — нежно шепчет он в ухо, размеренными движениями гладя по голове. — Все в порядке… — Да ну тебя нахуй с твоими страшилками! — Дима вжимается лицом в шею, стискивает в объятиях во всей силы и ревет в голос. Только теперь уже от облегчения; и Августа тоже можно не стесняться. Он не знает, сколько времени они проводят так в обнимку. Рука с каждым повтором увеличивает свой разбег — полоса любви от макушки до задницы. Дима плачет, пока не заканчиваются слезы, пока не затухают отголоски того бесконечного отчаяния, пока теплые ладони не стирают чувство одиночества. Собственное тело тяжелеет и начинает терять равновесие. Август осторожно опускает его на постель, а Дима стискивает пальцы при каждой попытке отодвинуться и расслабляется, только когда Хольт со своими теплыми руками вытягивается рядом вплотную. — Найдешь мне самого лучшего врача? — нос отек и полон соплей, выходит гнусаво и хрипло. — Я тебе клинику построю, — Август звучит спокойно и даже немного отстраненно, но Дима знает — тот жутко перенервничал. Все еще очень часто боится навредить, особенно в моменты сильных переживаний, и срабатывает многолетняя привычка отстраняться от эмоций, блокировать их. — У тебя шов на брови разошелся, нужно обработать и наложить новый. — Не сейчас. Утром, — твердо говорит Дима. Вряд ли звучит и выглядит убедительно, но никаких сил нет взаимодействовать с кем-то еще, кроме Августа. — Ты же будешь любить меня с широким шрамом? — Я тебя буду обожать, — раздается в ответ; родные губы прижимаются к макушке, дыхание согревает кожу. — Я никогда тебя не оставлю, что бы с тобой ни случилось. — А во сне ты ушел… — Дима гасит горестный вздох Хольтовской кожей. — Прости. Хольт убийственно серьезен, а Дима против воли хихикает — только Август может извиняться за свои действия в чужом сне, порожденном вывертами Диминого сознания, за которые вообще не может нести ответственности. — Обожаю тебя. Соберешься уйти — наручниками к батарее прикую. — Я согласен. Усталый, выдернутый из сна совершенно варварским способом, покрытый будущими синяками — бил Дима от души, парочку точно поставил — Август ван дер Хольт неизменно остается готовым помогать и поддерживать. От ощущения непоколебимости заботы снова щиплет в носу и тянет немедленно извиниться, объясниться, рассказать детали сна, но все — утром. На это у них есть четыре дня и вся жизнь.