Скрытое безумие

      Римус никак не ожидает увидеть Сириуса на пороге своего дома, когда поздно вечером раздаётся стук в дверь. Не в такой магловской глуши, не его, не после открывшейся правды. Впускает он его, правда, сразу же и без вопросов, но это только потому, что беглому преступнику опасно шататься по улице.       Так они сидят в крошечной гостиной, Сириус на самом краю слишком мягкого дивана с выцветшей обивкой. На нём всё та же ужасная роба, и смотрит он куда-то вниз, выглядя так, будто и не собирается заговаривать первым.       Римус ловит себя на мысли, что в Визжащей Хижине было как-то проще: они давно не виделись, оба были на взводе, перед ними был общий враг. И что говорить и что делать было понятно само собой. А теперь...       — Хочешь сначала принять душ? — наконец со вздохом предлагает Римус.       — Да, если можно, — голос хрипит, как если бы им давно не пользовались.       — Тогда иди наверх, левая дверь. Я постараюсь найти тебе какую-нибудь одежду.       Сириус кивает и неловко встаёт.       — Спасибо.       Ага, конечно, всегда пожалуйста.       На самом деле, видеть его таким было почти физически больно. От былого лоска не то что не осталось и следа, а... ох, сейчас он приведёт себя в порядок и станет легче.       Одежда. Надо найти ему одежду. Конечно, вся его будет висеть, но Сириус же не собирается прямо сейчас куда-то идти. Или собирается? Ладно, походит в пижаме, не обломится.       — Сириус! — он стучится в дверь. — Я зайду вещи оставить?       — Да.       Когда он заходит, шторка ожидаемо задёрнута. Впрочем, он старается не смотреть. Вместо этого взгляд останавливается на кучке скинутого тряпья на полу. Недолго думая, Римус испепеляет его заклинанием.       — Если тебе нужно, можешь взять бритву в шкафу над раковиной, — вспоминает ещё кое-что важное Люпин.       — Да. Спасибо.       Римус выходит. Чтобы чем-то себя занять, заваривает чай на двоих и принимается нервно ждать.       Сириуса нет долго, но это понятно. Римус слышит, как льётся вода, потом перестаёт, потом снова включается.       Наконец Сириус спускается. Мерлин, Римус и не предполагал, что его одежда будет висеть на нём так сильно. Но, в целом, он выглядит лучше. Только на голове всё ещё какой-то ужас.       — Чай?       Сириус кивает и садится за стол. Он обхватывает кружку руками, но не пьёт. И не смотрит на Римуса.       — Прости, — выдыхает так, будто на это слово ушли все его силы.       — За что?       — За всё, — и всё так же не смотрит на него. — За то, что тогда усомнился в тебе, начал подозревать тебя. Тебя! Это же бред, это было бы очевидно, если бы я не… И... если бы я не предложил сменить хранителя, они бы были живы. Джеймс и Лили. И сейчас тоже, всё пошло через задницу, и Питера не поймал, и на тебя набросился...       — Сириус, — прерывает его Римус, потому что дальше слушать это невозможно. — Ты не виноват. По крайней мере, ты виноват в меньшей степени. Лили и Джеймс умерли от руки Волан-де-Морта и по вине Питера. Ты... да, когда я понял, что именно произошло, я не мог поверить, что ты действительно подозревал меня, но...       — Извини...       — Но! — повышает голос Люпин, не давая себя перебить. — Их смерть это всё ещё не твоя вина.       Спустя довольно долгую паузу, Сириус беспомощно выдыхает:       — Почему ты такой добрый?       И наконец пьёт чай.       — Уже давно нет, — качает головой Римус. — Что ты планируешь делать?       — Не знаю, — признаётся Сириус. — Мне, наверное, стоит уехать? Это очевидное решение. Я знаю, где достать деньги кроме Гринготтс... Ну, это семейные деньги, но думаю, им они больше не нужны. Без палочки будет тяжеловато, но я справлюсь.       Он усмехается и впервые поднимает взгляд. До Римуса только начинает доходить, что если умерли родители Сириуса...       — Ты всё-таки унаследовал состояние Блэков?       — Да. И тот отвратительный дом тоже. Но едва ли я могу прийти и подписать все бумаги, сам понимаешь, я вроде как разыскиваемый преступник.       Римус улыбается. Таким Сириус нравится ему больше.       — Так ты хочешь уехать?       Улыбка стекает с лица Блэка, оставляя там какое-то потерянное выражение, которое Римус вообще у него не помнит.       — Не знаю, — повторяет. — Мне нужно подумать о безопасности и где-то... ну, затаиться.       Звучит, разумно, однако обязательно ли ему уезжать?       — Ты можешь затаиться у меня.       Сириус изумлённо вскидывается:       — Ты предлагаешь мне пожить у тебя?       — Это, конечно, не дом на площади Гриммо, — тут же переводит всё в шутку Римус, показательно окидывая взглядом скромную кухню. — Но когда-то мы уживались и в квартире.       Когда-то. Двенадцать лет назад, когда шла война, а они были так безрассудно влюблены.       — Я бы хотел, — наконец еле слышно отзывается Сириус.       — Хорошо. Значит, решили, — Римус снова осматривает его. — Когда ты последний раз ел?       Сириус снова усмехается, гораздо мягче, чем раньше, и даже как-то смущённо.       — Должно быть, давно.       — Сейчас что-нибудь нам приготовлю.       — Можно одолжить твою палочку? — спрашивает Сириус после позднего ужина, во время которого он практически ничего не съел, потому что его замутило.       — Зачем?       — Отрезать волосы, — ведёт плечом Сириус. — Они спутались.       — Я помогу.       — Правда?       — Да, садись.       Римус сажает его на стул всё на той же кухне и идёт за расчёской. Намочив её, принимается медленно распутывать чужие, заметно поредевшие по сравнению с его воспоминаниями, кудри. И только самые кончики, которые действительно не спасти, отрезает.       — У тебя приятные руки, — вдруг бормочет Блэк. Глаза его уже давно закрыты.       — Приятные?       — Ага. Так бы вечно и просидел.       Римус не сдерживает улыбки. Этот человек... как он рад, что он тут. Что он не совершал того, в чём его обвинили, что спустя столько времени он пришёл именно к нему, что теперь так интуитивно льнёт к его рукам, вряд ли осознавая, как всё это выглядит со стороны.       — Готово, принимай работу. Я постарался по максимуму сохранить длину.       Сириус открывает глаза, зеркала в кухне нет, и он только запускает пальцы в свои волосы, теперь легко разъединяя пряди.       — Спасибо.       — Не за что, — Римус быстро убирает всё магией. — Я выйду покурить, ты со мной?       — Ты всё ещё куришь?       — Да, — он ловит глупое «А ты?» и мысленно даёт себе подзатыльник.       — Пойдём.       Римус ведёт их на задний двор. Двором это можно назвать с натяжкой, метров семь неровной почвы с сорняками, отгороженных деревянным покривившимся забором. Но Люпин садится на ступеньку за дверью, и Сириус пристраивается рядом. Римус достаёт две сигареты, одну сразу зажигает, вторую вместе с палочкой передаёт Сириусу.       Первые несколько затяжек Сириус просто дышит. Сигаретным дымом, который уже забыл, как ощущается, тишиной природы, в которой внезапно оказался. Покоем, который последний раз был у него в Хогвартсе и, может, ещё пару месяцев после выпуска.       — Всё в таком беспорядке, Римус, — признаётся, собравшись с силами. — Я пытаюсь рассуждать разумно, но мысли скачут, всё никак не могу сфокусироваться на чём-то.... Там, в Азкабане, мне казалось, я сошёл с ума. Мне это и раньше казалось, если помнишь, но в Азкабане я понял, что это ничто по сравнению с тем, как сильно повреждается психика дементорами. У меня ощущение, что я действительно потерял себя. Когда... когда сбежал, всё было просто зациклено на том, чтобы убить Петтигрю, это была единственная мысль, которая крутилась по кругу в голове, и... я такой херни понатворил, испугал Полную Даму... я этого почти не помню, помню только, как разозлился на неё. Хотя на что я надеялся? Не знаю. А потом Петтигрю сбежал, и с тех пор у меня просто какой-то бардак в голове. Не получается нормально думать.       Римус слушал его и не перебивал. Ему было жаль, бесконечно жаль. В конце концов, он притянул Сириуса к себе и положил его голову себе на плечо.       — Ты не сошёл с ума. Едва ли кто-то смог бы рассуждать разумней после стольких лет в Азкабане. Но всё наладится.       — Ты так думаешь?       — Ну, может не всё в глобальном плане, — усмехается Римус. — Но тебе просто нужно время.       Сириус почувствовал, как его мягко поцеловали в макушку, и это заставило его поверить, что всё ещё может быть хорошо.       После сразу пошли спать. В спальне была только одна не очень широкая кровать, и Сириус снова засомневался.       — Я могу превратиться в Бродягу, если тебе будет комфортней.       — Не неси ерунду, — оборвал его Римус. — Просто... залезай в постель.       Сириус залезает. Сначала они стараются сохранить какую-никакую дистанцию, потом как-то так поворачиваются, что оказываются вплотную друг к другу. Сириус открывает глаза, сталкиваясь с таким же взглядом напротив. Он слышит чужое дыхание. И, Мерлин, он так хотел, все эти годы он так хотел...       — Можно тебя поцеловать? — вырывается у него, и он уже проклинает себя, ведь если ответ будет отрицательный, его и так еле скроенное сознание снова рухнет.       — Иди сюда, — шепчет Римус. Его Римус, его Лунатик.       Они сталкиваются губами, и Сириуса от этого немного потряхивает. Как же он хотел. И боялся, что больше никогда не почувствует этих губ, что они навсегда останутся для него недостижимыми, где-то там далеко, пока он будет гнить в камере. А самый дорогой его сердцу человек будет думать, что это он убил их друзей.       Поцелуй получается своеобразным: очень долгое и мокрое касание губ при полном отсутствии страсти. Сириус выдыхает в эти губы и сползает чуть ниже, утыкаясь лицом Римусу в шею. Он чувствует, как его обнимают, а после сразу вырубается, будто окончательно растратив запас энергии.       Жизнь потихоньку продолжается. Они встают, занимаются какими-то делами, вместе или раздельно, потом ложатся снова, и так день за днём. Сириус заставляет Римуса написать под его диктовку письмо "друзьям семьи" (яд с его слов можно буквально сцеживать), чтобы получить доступ к деньгам. Римус заставляет Сириуса написать письмо Дамблдору, чтобы прояснить своё положение и перспективы.       Один раз Римус ушёл в магазин за продуктами, а когда пришёл, обнаружил Сириуса пьяным в стельку на полу кухни. Блэк нашёл бутылку виски, которую никто и не прятал от него, и выпил, судя по всему, залпом.       — Извини, мне показалось это хорошей идеей, — еле внятно пробормотал он.       Сириус запрокинул голову, чтобы посмотреть на стоящего над ним Люпина, но от резкого движения его замутило, и Римусу пришлось срочно призвать ведро.       — И как она на самом деле? — спросил Люпин после того, как помог ему попить, прополоскать рот и добрести до дивана. — Как тебе идея напиться?       — Дерьмово.       Больше они об этом не вспоминали. К счастью, Сириус понимал, что алкоголизм — не выход. Римус вот двенадцать лет назад этого не понимал, поэтому несколько месяцев его жизни были ну совсем отвратными.       — Орден Феникса возобновляет свою работу, — сказал как-то Римус, когда они лежали на диване перед магловским телевизором.       На экране шла передача про спасение домашних животных от живодёров-хозяев, Римус смотрел её, не особо погружаясь в суть, а Сириус лежал в его объятиях, и сложно было сказать, понимает ли он вообще, что они смотрят.       — Счастье-то какое.       — Не слышу радости в твоём голосе, — хмыкает Люпин.       — Ну, нужно быть полным идиотом, чтобы этому радоваться. Новый орден, новые люди, новые смерти.       — Да, ты прав, — Римус прижал его плотнее и положил подбородок на его плечо. — Но это необходимо.       — Конечно, необходимо.       Какое-то время они молча смотрели, как маленькой собачонке на экране сбривали колтуны размером с её голову.       — Ты пойдёшь? — наконец спросил Люпин.       Пойдёт ли он — даже не было вопросом.       — Да. Надо уже закончить с этим ублюдком раз и навсегда. Только мне бы палочку.       В быту он продолжал использовать палочку Римуса, и та неплохо его слушалась, но он бы не рискнул ей кого-то проклинать.       — Да, я тоже об этом подумал. Пока у тебя не будет своей палочки, никуда ты отсюда не выйдешь. Я поговорю с Дамблдором, если у него есть ресурсы возрождать Орден, то пусть направит их и на поиск тебе подходящей палочки.       Сириус коротко улыбнулся, привстал и мягко коснулся чужих губ. Ненадолго, но нежно. Потом лёг обратно и прикрыл глаза.       — Ты когда-нибудь задумывался, почему Орден Феникса так называется? — спрашивает Сириус, заходя на кухню.       Римус готовит им ужин: яичницу на помидорах, — и только пожимает плечами. Блэк, ничуть не смущаясь отсутствием ответа, проходит мимо и садится за стол, подперев голову рукой.       — Ну то есть очевидно, что так его назвал Дамблдор, — продолжает он. — Но почему? У него вроде патронус в форме феникса, но думаю, это скорее следствие, чем причина.       Римус тяжело вздыхает, раскладывает яичницу по тарелкам, ставит их на стол и снова отворачивается, чтобы заварить чай.       — Уж не ассоциирует ли он себя или кого-то из нас с фениксом? — саркастически усмехается Сириус. — Увы, воскресать никто из нас не умеет.       — Ешь, — просто говорит Люпин.       Сириус берёт приборы и начинает потихоньку есть. Это один из тех процессов, которые раньше казались такими естественными, что даже не задумываешься, а теперь требовали отдельной концентрации. Не спешить, не пытаться запихнуть в рот всё разом, постараться, хотя бы постараться почувствовать вкус еды. Чем-то напоминает детство, когда нужно было следить за осанкой, правильной последовательностью блюд, положением приборов, салфетки, бокалов, но то был выдрессированный этикет, а сейчас попытка вернуться в нормальную жизнь, в которой организм работает как надо, а не пытается подохнуть. У него было плохо с ощущением голода, у него было плохо с ощущением сытости, и он был бесконечно благодарен Римусу за то, что тот взял на себя вопрос питания. Он никогда не готовил ничего сложного, часто брал еду на вынос в ближайших магловских кафешках, но он делал это, и всегда, всегда накрывал на стол на двоих, следя чтобы Сириус тоже ел.       — Мы проходили, не помню по какому предмету, что птицу феникса почитали в Древнем Египте в Гелиополисе за победу над силами тьмы, — говорит Римус, когда еды на тарелках не остаётся. — Такая символика мне нравится больше. Сириус медленно кивает:       — Да, в этом что-то есть. Но я не помню, чтобы мы это проходили.       — Удивительно, — хмыкает Люпин. — Ходили вроде на одни уроки, а вынесли из них…       — Зануда, — Сириус пинает его ногой под столом.       Сириус очень полюбил чай. Он не помнит, чтобы когда-либо пил так много чая, но сейчас его это успокаивало. Возможно, даже лучше алкоголя.       — И всё равно у Дамблдора какая-то нездоровая фиксация на фениксе. У него живёт один, его патронус феникс, Орден тоже назвал в честь...       — Ты правда хочешь об этом поговорить? — резковато обрывает его Римус.       — Нет, я... я... — Сириус смотрит в свою кружку чая, чувствуя, как начинает мелко подрагивать. Плохо. — Меня просто очень всё это бесит, знаешь. Всё это... геройство. Весь этот ореол борьбы за правое дело, мол, мы такие рыцари из Ордена, которые борются со злом и не умирают. Но это, блять, нихера не так. В войне нет ничего героического. Только грязь, смерть и боль. И когда на войне умирают, грязно и мучительно, не происходит никакого чудесного возрождения из пепла. Вообще ничего не происходит. Человек просто умирает, бессмысленно. Остаются дети без родителей, остаются родственники... И всё. Ничего больше. И уже умерло так дохуя, и ничего не изменилось. И сейчас это снова начинается, новые вчерашние дети, дети тех детей, что уже умерли, идут умирать. И всё это под знаком бессмертной борьбы со злом. Только мы нихуя не бессмертны, а зло, похоже, да.       Он почти задыхается, пока говорит.       — Ну, ты прав, — возвращает его в реальность голос Римуса. — Со стола убираешь ты.       Люпин встаёт и выходит из кухни. Сириус слышит, как хлопает задняя дверь.       Он тоже встаёт и начинает складывать посуду в посудомоечную машинку. У Римуса в доме много малговской техники и, видимо, в силу привычки он предпочитает обходиться небольшим количеством магии, большую часть работы по дому делая руками. Сириус не против, это даже отвлекает. Он уже научился пользоваться посудомоечной машиной, микроволновкой и чайником. А вот к плите, духовке и стиральной машине пока не подходил.       Протереть со стола он бы предпочёл магией, но палочка была у Римуса, поэтому пришлось самостоятельно. Кстати, интересно, есть ли у маглов какие-то специальные штуки для уборки? Лунатик похоже не очень любил всё это дело, потому что убирался исключительно магией.       Лунатик... Да, в мыслях он всегда был его Лунатиком, но вслух он пока ни разу не осмелился так его назвать.       Сириус заканчивает на кухне и идёт на задний двор. Римус находится прямо на крыльце, сидит на ступеньке и курит. Сириус садится рядом, едва касаясь его плеча своим.       — Прости. Я не планировал говорить всё это... всю эту речь. Я просто много думал об этом, и оно вырвалось.       — Не извиняйся, — отмахивается Люпин, не глядя на него. — Как я уже сказал, ты прав. То, что ты сказал, это правда. Начинается второй виток этой блядской войны. Во время первого мы похоронили кучу замечательных людей. И знаешь... нет, я правда считаю их смерть героической, но от этого она не становится менее мерзкой и, получается, бессмысленной. Никто из них просто не должен был умирать, понимаешь?       — Да, — эхом отзывается Сириус, но его, кажется, не слышат.       — Ни героически, ни как-либо ещё. Никто из них не должен был умирать никак. И сейчас получается, что всё это было напрасно, и их дети, да, они тоже идут умирать.       Римус глубоко затягивается, умолкая. Сириус грустно смотрит на яркий огонёк в тёплых весенних сумерках, на перечерченное шрамом лицо, на глаза, всё так же устремлённые куда-то к линии горизонта. Он опускает взгляд, тянется к лежащим по другую сторону пачке сигарет и палочке и тоже прикуривает.       — Но, знаешь, что ещё бессмысленно? — вдруг спрашивает Римус и даже поворачивается, чтобы посмотреть на Сириуса.       — Что?       — Такие разговоры, Бродяга. Да, мы с тобой оба понимаем то, что мы понимаем. Но что это меняет? Орден Феникса перестаёт быть нужным? Ага, конечно. Мы перестаём быть нужными ему? Или это ты так пытаешься слиться?       — Нет, конечно. Я считал это необходимым, когда мне было восемнадцать, считаю так и сейчас.       — Ну вот и всё. Не имеет значения, насколько это ужасно, если это то, что надо сделать.       Посидели, помолчали. Римус уже аккуратно затушил сигарету о землю, да и постепенно становилось прохладно, но уходить никто не спешил. Задний двор был крошечный, но обращён в сторону леса, и через хлипкий заборчик отлично просматривалось небольшое заросшее поле, плавно переходящее в чащу, где уже почти севшее солнце подсвечивало стволы деревьев.       Римус рассказал, что снял дом по дешёвке, потому что местные считали, что он проклят. Не так, как подразумевали они, а так, как считают проклятым дом в магловской деревеньке в глухой сельской местности, из которой до магазина топать сорок минут. Ему было, собственно, плевать, он проверил на наличие настоящих проклятий и поселился тут. А после того, как он помог какой-то вдове с забором, к нему и местные стали относиться хорошо, считая просто странным и, возможно, немного алкоголиком. Римус смеялся, когда рассказывал это. Сириусу было как-то не очень смешно.       — Ты назвал меня Бродягой, — замечает Блэк, когда его собственная сигарета истлела до фильтра, и приходится её затушить.       — Да. Нельзя?       — Конечно, можно, — фыркает Сириус, а потом его губы сами собой растягиваются в улыбке. — Тебе всё можно, Лунатик.       И когда Римус улыбается ему в ответ, его сердце пропускает парочку ударов, прямо как в его шестнадцать.       Сириус уже лежит под одеялом, когда Римус заходит в спальню. Он только вышел из душа, на его бёдрах завязано полотенце, которое он снимает, чтобы переодеться в пижаму. Свет выключен, и Сириус позволяет себе не отворачиваться и подсматривать за ним в освещении набирающей силу луны.       — Ты пялишься, — бесстрастно замечает Римус.       — А что, нельзя? — с отчётливой усмешкой спрашивает Сириус.       Римус хмыкает и откладывает футболку, которую не успел надеть, обратно на полку. Он садится на кровать в одних пижамных штанах и тянется к чужим волосам. Жёсткие. Когда он касается их, то вспоминает Хогвартс. Как игрался с ними во время скучных ранних уроков, как лохматил после выигранного матча по квиддичу, как прижимал к себе... Странно, наверное, считать лучшим временем жизни подростковый период. Но тогда было хорошо.       Он наклоняется к чужим губам, чувствуя, как его тут же притягивают ближе.       В это всегда было сложно поверить: он, полукровка-оборотень встречается с самым красивым парнем курса, наследником семьи Блэк. Он считал Сириуса самым красивым человеком в Хогвартсе, но это было не только его мнение, так считали многие.       Что ж, этот поцелуй самый страстный из тех, что случились между ними за эти недели. Римус откидывает одеяло, чтобы не мешалось, и его руки тут же оказываются на чужих боках, рёбрах, спине.       Он всё же отстраняется:       — Ты хочешь этого?       Сириус фыркает:       — Лунатик, двенадцать лет в Азкабане, конечно, понизили моё либидо, но не убили же. Конечно, я хочу секса.       — Хорошо, спрошу по-другому, — он морщится, но седлает чужие бёдра. — Ты хочешь секса со мной?       — Да, да, Лунатик. Я всегда считал тебя самым красивым человеком на свете, и я хочу тебя.       Сириус сам принимается стягивать с себя футболку, и Римус ему помогает. И снова целует. И снова, и снова...       — Я тоже всегда считал тебя самым красивым... — бормочет между.       — Ну, — Сириус издаёт нервный смешок. — Сейчас это немного не соответствует действительности.       Римус снова хмурится:       — Неправда.       — Правда. Мы оба понимаем, что я выгляжу гораздо менее... привлекательно. И не думаю, что моё здоровье когда-либо уже восстановится полностью.       Римус берёт его за подбородок и заставляет посмотреть на себя.       — Ты всё ещё очень красивый, Бродяга. Да, на тебе сказались все эти годы, но нет ничего, чего бы не исправил режим сна и питания. Ну и поменьше стресса, желательно.       — Я прям вижу, как нас с тобой ожидает меньше стресса в будущем, — отшучивается Сириус.       — Мечтать не вредно, — поддерживает его тон Люпин.       — Да. Да, я тебя понял. А теперь давай всё же вернёмся к тому, что начали.       — Да, хорошо. Насколько далеко ты хочешь зайти?       — Мерлин, Римус, я тебя сейчас ударю! — не выдерживает Сириус. — Нам не по шестнадцать, чтобы разводить эту драму. Просто трахни меня уже.       — Ладно-ладно, молчу.       Он сдерживает своё обещание и больше не говорит. Он спускается ниже, поцелуями, касаниями, горячим дыханием, и Сириус почти задыхается, когда ощущает, как с него стягивают штаны, а затем становится так чудесно влажно. Он успел забыть, какой у Римуса великолепный рот. И пальцы, он потом обязательно поцелует каждый из них по-отдельности, восхваляя их.       Сириус позволяет себе забыться, сжимать чужие бока коленями, хаотично шарить руками по широкой спине, иногда притягивая для поцелуя, больше похожего на слепое тыканье влажными губами.       Его ожидаемо не хватает надолго. Римус тоже кончает, прижимая его ближе к себе, буквально выдавливая в себя.       Пару минут они лежат, восстанавливая дыхание, а потом синхронно тянутся к единственной палочке. Сириус отмахивается:       — Давай ты.       Римус читает очищающие заклинания на них обоих. Потом откладывает палочку и накрывает их одеялом. Сириус устраивается у него в объятиях, близко-близко.       — Мерлин, я забыл, как это хорошо, — бурчит он. — Всё же двенадцать лет без секса это вам не шутки.       Даже больше, на самом деле. В последний год всё стремительно катилось в бездну, они даже спали в разных комнатах. Но вспоминать об этом не хочется.       — Скоро полнолуние, — заводит тему на следующий день Сириус.       — Спасибо, что напомнил, — огрызается Римус.       — Всегда пожалуйста. Но я имею в виду, ты же позволишь мне быть рядом?       Люпин хмурится:       — Не знаю, Бродяга. После последнего полнолуния волк, должно быть, зол.       — Да, но мне в любом случае нужно будет извиниться перед ним.       Они отправляются вместе. Римус сразу аппарирует их в лес, на берег небольшого... озера? Это даже не совсем озеро, с одной стороны находится утёс, с которого льётся водопад, образуя внизу водоём. Из него с другой стороны живо вытекает ручей. Вокруг удивительно густой лес, а в воде и возле раскиданы валуны, на один из которых присел Римус, уже начав раздеваться.       — Красивое местечко, — замечает Сириус, сожалея, что не может осмотреться как следует в полутьме.       — Главное, что глушь редкостная. Здесь до ближайшего поселения двое суток по таким горам идти, что никто не суётся. Хотя водопад, да, красивый. Там ещё за ним можно пройти и не намокнуть. — И увидев, как Сириус двинулся в том направлении, добавляет. — Только не поскользнись.       Блэк кивает. Камни действительно мокрые и скользкие, но по ним можно пройти, и утёс образует такой выступ, что за водопадом есть пространство. Всё ещё темновато, но место завораживает: с одной стороны скала, с другой потоки воды, а между ними даже можно перейти на другой берег.       — Бродяга, сейчас начнётся!       Сириус спешит обратно. Римус уже болезненно морщится и протягивает ему палочку.       — Если что-то пойдёт не так, сразу обращайся и аппарируй.       — Да знаю я, — отмахивается Блэк.       Он убирает палочку в карман, и как раз в этот момент раздаётся первый хруст костей. Он отходит подальше и обращается в Бродягу.       Волк ожидаемо выглядит злым, как только улавливает его запах. Сириус позволяет инстинктам взять верх и надеется, что это сработает. Он пригибается к земле и скулит, на полусогнутых лапах подползая ближе. Лишь бы он его вспомнил. Если вспомнит, то и простит.       Внезапно приходит осознание, что они не виделись больше лун, чем провели вместе до этого. А потом он попытался на него напасть. Вот блядство.       Волк скалится, затем принюхивается, потом снова скалится. Сириус всё также гадает, вспомнил ли он его, когда рядом мелькает клыкастая пасть и зубы смыкаются на его загривке быстрее, чем он успевает среагировать. Он ждёт боли, но ничего не чувствует. Волк рычит с его шеей в зубах, но не прокусывает, и звучит скорее обижено, чем агрессивно. У Сириуса создаётся впечатление, что он сам сейчас заскулит.       Ладно. С этим определённо надо что-то делать. Бродяга скребёт передними лапами, чтобы вывернуться, а когда его отпускают, не отходит, а только тычется в тёплый бок. И волк отвечает ему тем же.       Странная ночка, думает Сириус. Он сидит прямо на земле около Римуса, только что пережившего обратную трансформацию. По ощущениям, прошло не очень много времени. Едва слышно он колдует темпус. «3.23».       — Рано ещё, — слышится усталое.       — Да. Ночи уже короткие.       — Как всё прошло? — Римус садится, оглядывая сначала его, а потом и себя.       — Нормально, — отмахивается Сириус и поднимается на ноги. — Пойду принесу твою одежду.       — Я могу сам, — хмурится Люпин.       — Не думаю, что ходить босиком по земле так уж приятно, — издевается.       Идти недалеко, шагов тридцать, но лес действительно густой, с мхом, травой, грибами и ветками под ногами. Ему тут нравится, в облике Бродяги тем более. Он доходит до водопада, споласкивает руки, брызгает в лицо ледяной водой и забирает одежду. Вообще-то, довольно холодно, но приятно.       Аппарирует их домой тоже Сириус и сразу ведёт спать.       — Мне кажется, волк на меня обиделся, — задумчиво говорит он через несколько часов.       Они недавно проснулись. Блэк занят медитативным процессом варки кофе (пока включив плиту магией, а не газом). Около Римуса стоит большая чашка чая, а сам он вгрызается в сэндвич, который, кстати, приготовил Сириус. Себе он тоже приготовил, хотя с грустью отметил, что не понимает, хочет он есть или нет. Но он всё равно поест, пора уже. Только сначала кофе.       — Не думаю, что волк способен на такие сложные эмоции.       — А было очень похоже.       — Что он делал?       Сириус отвечает не сразу. Он закончил варить кофе и перелил его в чашку, добавил молоко и сахар и сел за стол. Отпил немного и только потом начал:       — Он игрался, как раньше, но как-то более жёстко? Он постоянно пытался меня прикусить, но ни разу до крови. И он скулил! Римус, я вообще первый раз слышал, как он скулил.       Римус хмурится:       — То, что ты говоришь, не звучит безопасно.       — Я знаю, что делаю, — не признаваться же, что ночью он чисто физически не успел среагировать.       — Нет. Ты не видел...       — Я видел достаточно! — Сириус повышает голос, но тут же старается взять себя в руки. — Я провёл с тобой достаточно лун, чтобы знать, что безопасно, а что нет. Да, меня не было рядом последние двенадцать лет, и мне очень, очень жаль.       Римус осторожно кивает:       — Хорошо. Раз ты так говоришь, значит, всё в порядке.       — Да, — выдыхает Сириус.       Он смотрит на тарелку с сэндвичем и понимает, что не сможет его сейчас съесть. Он встаёт из-за стола.       — Я не голоден, — старается сказать как можно равнодушней.       — Ты и не будешь, — напоминает Люпин. — Но тебе нужно поесть.       — Я знаю! Я знаю, просто... оставь это.       Блэк поднимается в спальню, где падает лицом на кровать. Настроение мерзкое. Он не хочет ссориться. И не хочет ходить по кругу, наступая на очевидные болезненные точки в их взаимоотношениях. А получается именно это, и из-за этого он чувствует себя ещё хуже.       Римус, что удивительно, заходит к нему только спустя пару часов. Садится рядом и осторожно касается руки.       — Пойдём прогуляемся, у тебя, наверно, уже мозги набекрень от сидения в замкнутом пространстве.       — Я думал, мне небезопасно выходить, — не шевелясь, хмыкает Сириус.       — Да ладно, я думаю, я могу нас аппарировать в ещё парочку мест в лесу.       Сириус сомневается всего секунду:       — Пойдём.       На этот раз это берег реки, большой полноводной реки, огибающей выступ суши, на котором они оказались. На той стороне лес, за ними — тоже лес, пусть и не такой густой. Римус не отпускает его после аппарации, а переплетает их пальцы и неспеша трогается в сторону от реки. Тишина стоит полнейшая, слышно только шелест их шагов, но как же тут спокойно.       — Насчёт волка, — начинает Люпин, спустя время. — Возможно, ты прав, и он может чувствовать... некую обиду. В конце концов, когда-то у него была стая, а потом никого не осталось. Он же тебя вспомнил.       — Мне жаль, — едва слышно отзывается Блэк.       — Ты не виноват.       — Ты так не считаешь.       — Я не знаю, Сириус. Я понимаю, что ты не виноват, виновника два: Волан-де-Морт и Питер. Но я просто поверить не могу, что ты думал, что предатель я.       Сириус сильнее стискивает его руку.       — Прости. Я не думал здраво. Я... я помню, как начал подозревать буквально всех, и эти мысли крутились в моей голове, и днём, и ночью, и вообще постоянно. И все казались подозрительными. И я не знаю, Лунатик! Я не знаю, как я мог подумать на тебя, но в какой-то момент мне показалось, что картинка сложилась... и в тот день они умерли.       Римус кивает. Всё это он и так знает.       — Я помню твоё состояние. Ты не виноват.       — Но послушай, Лунатик! — Сириус останавливается, с жаром глядя на него. — Если я что-то и понял, так это то, что я не могу не доверять тебе. Потому что, если я не могу доверять тебе, то я не могу доверять никому. А это прямая дорожа к помешательству.       Римус мягко запустил ладонь в его волосы — вторую всё так же сжимали пальцы Сириуса.       — А я понял, что не хочу жить в мире, где ты предатель. Это на редкость дерьмовый мир.       Он притянул Блэка к себе, и тот подался всем телом. Сначала объятие, потом поцелуй, бесконечно долгий.       — Всегда, Лунатик, всегда, — шептал Сириус ему в губы в моменты вдохов. — Что бы ни случилось... клянусь, я всегда буду тебе верить.       Вечером они снова занялись сексом, на этот раз сверху был Сириус, и Римусу казалось, что тот решил его залюбить. Настолько тот был нежен, настолько много было поцелуев, везде, абсолютно везде. И губы саднило, и голова шла кругом.       — Я и не думал, что всё ещё способен так много чувствовать, — признался Римус после.       Сириус не ответил сразу, но потом усмехнулся:       — А навыки я не растерял, да?       Люпин закатил глаза. И притянул его ближе:       — Придурок.       — Я твой придурок, Лунатик, твой.