Семья

      Неро казалось, что любые ссоры в паре должны быть такими, как о них говорили девчонки постарше в приюте, читающие романы: битая посуда, громкая ругань, обязательные слёзы и куча, куча недомолвок. И всё это, конечно же, кончалось страстными поцелуями, или чем-то более пошлым, по всем канонам всё тех же книг.       Но с Кирие было иначе. Всё было иначе, если сказать точно.       Никаких осколков от тарелок, ни одной слезы, никакого повышения голоса, только лишь терпеливый тон и молчание, когда он высказывал свою точку зрения. Каждый раз всё то же самое, чему он был безусловно благодарен. Это были единичные случаи, когда он благодарил бога.       С его же стороны было куда больше эмоций: злобно тряс ногой под столом, хмурился, активно жестикулировал, пожимал губы, слушал. Терпения у него было много, но странностей за свою жизнь он натерпелся.       — Он мудак.       — Сложный человек.       — Хочешь, чтобы я вошёл в его положение?..       Обычно ему не нравилось, когда его трогали. Единственный физический контакт, которым заканчивались его споры в прошлом — драка, а после всегда следовало наказание от воспитателей. Отсутствие еды или нахождение в тёмной комнате сейчас не было страшным, давно не было страшным, бить кулаками по лицу он совсем отвык, а её прикосновения успокаивали. Подходила ближе, зарывалась нежной рукой в белоснежные волосы, — раньше могла мягко потянуть за пряди, если недовольна, — смотрела так жалостливо, как обычно смотрела на котят под дождём и на детей с отвратительными родителями. Раздражённый вздох слетал с обкусанных мужских губ, когда потягивался к ней ближе, стараясь всем своим видом показать, что ему это нужно. Успокоение, тишина в голове, хотя-бы на мгновение, хотя-бы когда она рядом.       Ему никогда не приходило в голову, что Кирие его не понимает. Всегда понимала, была рядом, обсуждала и ждала, когда он был не готов.              Его отец убивал, вёл себя как занозчивый идиот, не знающий жалости, шёл по головам ради своей цели, сам факт которой был смешон. Отталкивал и бросал всех, ради силы. Но отец, как бы мужчина этого слово не избегал и не боялся, словно огня. Хотя он огня не боится так сильно, как само обращение.       — Он — твоя семья, хочешь ты этого или нет, Неро.       — Моя семья — ты. Всегда только ты. Его не было, он мне и не нужен. Будто я требую. Мне, чёрт возьми, не пять лет, я взрослый мужчина.       Нужен. Ещё как нужен. Даже если хотелось убить, задушить и никогда не видеть, убрать долой с глаз и забыть, как страшный сон, что отец есть. Существует. Ходит где-то в аду с его близнецом, сражается. Даже если Неро говорил, что ненавидит, старался показать ему тогда, что и он неплох, что он стал таким сильным без него. Сколько раз он пытался выбить из Данте то, что и он достоин этого признания в силе? Сколько раз доказывал и самому себе, что им гордятся? Сколько раз он в детстве провожал завистливым взглядом детей, у которых есть семья?       Они же одинаковые. Больших сил хотят оба, но Вергилий — для себя. У его сына другая причина, гораздо более важная, чем доказательство самому себе, что не слабак. Защищать близких не значит отталкивать.       — Не хмурься.       Мимолётный поцелуй в лоб дарит короткую улыбку. Падкий он был на её прикосновения. Как не притронется — на душе легче и лучше.       Неважно, что там с отцом. Он сам разберётся, докажет, переубедит, победит, поймёт. Когда-то обязательно поймёт. Через много лет, может быть, если Вергилий надолго задержится в его жизни, а не как было. По спине муражки и во рту сохнет, понимая, что ждёт этого. Ждёт и верит, как ребёнок.       Обнимая за талию, утыкается лбом ей куда-то в рёбра, глубоко вдыхая знакомый запах тепла, уюта и дома. Дома, где любят и ждут. Дома, где на столе всегда стоят маргаритки и ромашки, где тревожность отступает, где спокойно, где часто пахнет тестом и мылом. Дома, где легче дышать, улыбаться, чувствовать, быть удивительно нежным, не таким импульсивным и злым на весь мир. Дом для него это не постройка, не все эти стены в обоях с цветами, не сама Фортуна, в которой он провёл всю свою жизнь. Дом там, где она, как бы банально ни было.