Завтра

Сапоги гулко стучали по грязной подъездной лестнице. Кира посильнее натянула рукава свитера на ладони и, поправив уже сползающую шапку, открыла тяжёлую дверь. Зимний ветер быстро забрался под подол и воротник: Кира сморщилась, но пошла по противным, ненавистным сугробам. Небо уже начинало темнеть. Рано, как всегда. Кира уже привыкла возвращаться чёрным вечером домой одна, сквозь белые однотипные улицы, на которые смотреть уже не было интересно. Ни луны, ни звёзд не было видно: всё опять заслоняли облака. На улице стало в разы меньше людей, словно все попрятались в норы, как медведицы, а в её кабинет молодые парни приходили только чаще. Иногда она шутила, что мотальщики всех перебили. Ире такое не нравилось. До дома Сергеевны было недалеко. Буквально пару-тройку дворов, где обычно никто просто так не шлялся, и на том спасибо. "Приходи, чай выпьем, праздник всё-таки, — сказала Кире Иринка, захлопывая свой портфель. Какой это такой праздник в январе спросить она не успела: Ирина свинтила, прикрыв дверь. — Давай сегодня в пять? Как раз успеем отдохнуть, а я стол накрыть, — сказала Ирина в трубку, но получив положительный ответ сразу же отключилась." Кире было не охота. Иринка странная, погода мерзотнейшая. Вот только поэтому она и идёт, потому что Ира себя так не ведёт, а погода просто так резко не ухудшается. В религиозные речи Кира не верила, но иногда само окружение подсказывало, прямо в лоб говорило: "смотри, слушай, вникай!" На площадке сидели несколько пацанов. Того самого возраста, которые многие терпеть не могут: пятнадцать-семнадцать лет. Из-за теней можно увидеть тлеющие сигареты между губ. Кира фыркает. Скрипучие петли. Кира бьёт ребром стопы по стенке, чтоб снег отлип. Третий этаж. Чёрный звонок. Два одинаковых нажатия чуть больше двух секунд. Дверь открывается небыстро, Кира даже успевает взять квитки на этаже ниже и подняться обратно. — Привет, — Ира улыбается, как обычно, устало-мягко, томно, почти не меняясь в лице. — Да, виделись уже, — Кира только на месте чуть подёргивается, ради вежливости всё же на секунду дёрнув губой, что больше походило на оскал. — Проходи, — Ирина отходит назад. Смотрит за тем, как Кира наклоняется, чтобы расстегнуть обувь, и сразу же уходит в соседнюю комнату, гостиную. Кира ставит сапоги в обувницу и, выпрямившись, заглядывает внутрь квартиры. Ничего будто бы и не изменилось с того момента, когда она в последний раз наведывалась сюда. Те же обои, та же женщина, тот же запах горохового супа. Шуба на вешалке, шапка на тумбочке, среди ключей и жёсткой расчёски. — Холодно на улице? — Сергеевна возвращается обратно и мигом заворачивает на кухню. — Метёт, капец! — Кира идёт за ней. Ирина выдвинула табуретку, поставила на стол две тарелки супа и уселась сама, приглашая рукой и саму гостью. — Спасибо. — Ешь. Ты опять голодная, небось. — Ой, иди ты! — Кира улыбнулась. Отхлебнула немного горохового, смакуя. Ирина сбоку тоже начала есть, сначала куснув хлеб. Вздохнув, Кира уставилась в окно. Обычное, побеленное, с форточкой сбоку сверху. А за ним уже темным-темно, одни только мальчуганы всё так же сидят на промёрзлых качелях да скамейках, наверняка обсуждая, кого будут шпынять в этот раз. — Ходила к Андрею? — как гром среди ясного неба спросила Кира. — Нет, — прямо ответила Ирина. — Врёшь. — Мне незачем тебе врать, — Сергеевна слабо нахмурилась. — Ни разу не ходила и не буду! — она уткнулась в тарелку. Кира тоже. — Ты за ним полмесяца бегала. — Набегалась. Кира хмыкнула. Молчание. Только горох в жидкости плавал туда-сюда. — Как Юля? Ирина тихо продолжала есть. Кира просидела полминуты обиженная, но намёк-таки поняла. Ладно, за трапезой не разговариваем. Готовить Ира не любила и не хотела. Сказала она об этом Кире сама, когда однажды пришла на работу, объявив, что у этого Андрея мама в психушке, а ему помочь надо. Пересилить себя и готовить хоть что-нибудь — тоже. Пацан ни разу в жизни ничего, как оказалось, не кухарничал. Мать носилась с ним только так, несмотря на то, что он старший сын и ему уже пятнадцать лет. Ирина жалела бедного ребёнка, но Кире хотелось только пожелать его маме отдохнуть в больнице по-настоящему. — Вкусно. — Пожалуйста. Опять тишина. Кира глянула исподлобья на Иринку. Та сидела в тёплых штанах и вязаной колючей кофте, то двигала челюстью, то кусала губы, то втягивала аккуратно щёки, пока на голове у неё небрежно висел туго завязанный хвост, полный петухов. Как по-праздничному. — Как Юля? — повторила она. Ира вздохнула. — Год прошёл, — Сергеевна потёрла глаза. — Ты спрашиваешь меня о Юле спустя год. — Год назад ты её удочерила. Всё-таки теперь она такая же часть твоей жизни, как бы меня не бесил тот пацан, — Кира расправила плечи, усевшись поудобнее. За окном больше не было видно тех мотальщиков. Она надеется, что их снесло ветром куда-нибудь в снежный овраг. Ирина смотрела туда же. Но не на площадку, а на тёмно-синие дворы, жёлтый свет в квартирах, тени, стоящие на балконах. А завтра она выйдет на улицу. На светло-тёмную улицу... Когда на столе появляются четыре бутылки спиртного, Кира то ли удивляется, то ли, наоборот, удовлетворённо хмыкает, потому что всегда продуктивная и хорошая Иринка купила пиво и предложила его ей, Кире. А ведь когда-то они терпеть подруга подругу не могли. Пока Кира ломает свои зубы крышечкой, Ирина ломает пальцы открывашкой. У обеих получается одинаково плохо, но жгучая жидкость достаточно быстро опаляет горло. — Кир, я... — Ирина отводит взгляд на красную этикетку. — Плохо всё, в общем. — Денег нет? — отхлёбывает. Ирина корчится, мол, неправда. — Морально. Кира тупит взгляд, но руку к Иринке всё же тянет, начиная мягко поглаживать её грубую кисть. — Нормально всё будет, ну. Что случилось? Сергеевна сжимает губы в тонкую линию. Снова взгляд туда, в темень. Она корчится, словно лимон в рот положили. — Юля хорошо, — Ирина откидывается на спинку стула, сжимая в ответ ледяную ладонь. — По маме скучает сильно, но меня она принимает как родную. Кира пристально смотрит ей в глаза. Голубенькие такие, пастельные, но тусклые. Вздох. Кира хмурится, но не злобно, а непонимающе. — Мне казалось, Андрей не такой. — Да ты издеваешься! — Кира разводит руками. Встаёт резко со стула, ходит туда-сюда по коридору, шурша носками, аж останавливается, сгорбившись, где-то у двери, почти прожигая её взглядом, но всё же садится обратно, скрестив конечности на груди. — И? Ирина выжидает паузу. Готовится, наверное. Кажется Кире, что отпустить его ей всё же даётся с трудом. — Он ведь хороший парень. Я лучше него и представить никого не могу: не матерится, скоромный, учиться отлично, маме помогает, за сестрой следит, со всякими негодяями не общается, играет наа пианино — ну чудо мальчик! Кира любуется светлыми обоями с чуть тёмный коричневатым узором, который был в каждой третьей квартире. Её тошнило от упоминания этого Андрея, её бесило хорошее отношение к нему, её выворачивало от понимания того, что у него есть семья, друзья и любимые. Смотреть на близкую Кире Ирину в такие моменты точно так же — противно, как бы странно порой это ни было. Слова на неё кончились уже давным довно, когда он впервые сбежал из её, Кириных, цепких лап, а сейчас, после всего случившегося, говорить ей тем более не хочется. — А теперь ему сидеть в тюрьме ещё девять лет, сестра без всех, одинокая, бедная девочка, мама в психбольнице, отчим в депрессии — впрочем, сам доигрался! — все его дружки вместе с ним, а лучший друг — предатель, у которого изнасиловали девушку, а после она сбросилась с окна. И всё ради мимолётного признания парой пацанов, — она горько вдохнула, словно к горлу подбиралась истерика, но она только стоически шмыгнула носом и глотнула алкоголя, поморщившись. Кира перевела на неё взгляд. Никакущий. Все эмоции на лице перемешались в одну серую мину. Но брови всё же стремительно сводятся к переносице. — Они будто волки в овечьей шкуре. Думается, что у них есть совесть, что они догадываются, куда их приведёт эта дорожка, а им на самом деле лишь бы корочку съесть и косточкой не подавиться. Пытаются, как мрази, на двух стульях усидеться, а то после того, как твоего братана убили, а у самого уха теперь нет, хочется плакаться на ручках у добренькой женщины: а будет это мама, сестра или подруга, это дело десятое, — снова губы льнут к горлышку бутылки. Дёрнув плечом от напряжения, Кира пододвигается с глухим скрипом к Ирке. Касается ногами её колен, ступни в тёплых носках переплетает, — та, собственности, и не против, ей самой, так-то, холодно — и в мутных зрачках увидеть пытается, что ещё она ей скажет. — Я не могу больше, Кир, понимаешь? — Ирина наконец-то поворачивает к ней свою голову. И пьёт, жадно, несколькими глотками, чтобы взгляда не отвести. — Мне Казань всё уже, — Сергеевна прямую ладонь к шее подставляет и то ли шипит, то ли хрипит, — по горло. Я на всех них смотрю — и терпеть их не могу. Меня блевать тянет. Я Юлю отпускать одну боюсь, вдруг случится чего? — Ир... — Кира берёт её ласково, но всё же с силой, за плечи. — Мне от Казани, от всего этого плохо, — Ирина сглатывает. Смотрит прям в лицо, головой в стороны слабо машет, но всё же отворачивается и опять: губы — горлышко. Кира физически чувствует, как ей плохо, как плечи под её мозолистыми руками трясутся, как хрипит, не выдержав, Ирина, что прильнула к её шее лбом. Кире от её раздумий не то, чтобы скверно становится, ей скорее больно смотреть, как Ирина понимает — их не исправить. Всё. Один раз подумают — и мысли, действия — в кювет. У девочек такого нет, девочки сначала за других переживают, а уже потом про себя думают. Кира это поняла, когда брата забрали. Не помнит даже, за что именно: в тот день за раз пацанов штук двадцать посадили. А чуть позже, через месяц, кажется, и отец решил, что пора на нары. А Кира ведь всё видела. И женщин тех видела, и крики их слышала, а потом дружков их, что всё вместе делали, словно стая, и смотрели так: по-хищному, и их смех она никогда не забудет. Голова у Ирины тяжёлая, горячая и мокрая от пота. Да и Сергеевна вся такая: нервная, уставшая и бледная. Кира её ближе к себе тянет, чтоб бедро к бедру, по спине ласково гладит и успокаивающее дышит, хотя сердце стучит так, что кроме него она ничего и не слышит Физиономия наконец спешит поменяться на что-то другое, а не на застывшее удивление. Кире теперь грустно и гнусно. Но звуки всё никак не могли собраться в единую цепочку, поэтому она просто продолжала греть Ирину, поглядывая в окно, на отвратительно-чёрную Казань. Спустя пару минут Сергеевна по-странному застыла, словно одеревенела. Никаких слёз, содроганий и хлюпаний носом. — Кир, — прозвучало снизу еле слышно. Кира, кажется, и не поняла бы, что что-то было сказано, если бы не двигающиеся губы на её кофте. — Что? Молчание. Ирина отлипла, в последний раз провела ладонью по чужому плечу и серьёзно посмотрела на Киру. Так, как только она и умеет, будто голову повернёшь — а на улице апокалипсис. Опухшие глаза, сухие губы и облезлая, давно не мытая кожа дополняли её образ. — Я маму в другой диспансер перевела. Дороже, но так обслуживание лучше. За секунду в голову Киры пришло осознание, вместе с мелким зудом под кожей. Глаза защипало, губы сложились тонкой линией, кровоточа от пылких покусываний. — Хозяев, — Иринка оглянула полупустую комнату, — нашла уже. Мужик какой-то. Ты сюда не ходи лучше, у себя сиди; Надя нас давно не видела. — Ты издеваешься? — прошипела Кира, судорожно впитывая сознанием Ирину. Съёбывает, потому что. Далеко и надолго. Кидает Киру и валит без неё. Без Киры!! Ирина медлит, но все же пожимает плечами. Будто ничего и не было и не будет. Ну чуть-чуть стали дружить, чуть-чуть ходили подруга к подруге, чуть-чуть спали в одной кровати и, явно ж блять, чувствовали чуть-чуть не то. — Ты реально угараешь. У Иринки эмоции будто пропали. Как там это называлось... Кира пыталась вспомнить. Вроде, апатия. А Кире, блин, обидно. А Кира, блять, скучает, ждёт, слушает, а эта молчит да плечами пожимает. — И это всё? — Я устала. Кира вздыхает и ладонью лоб подпирает, смотрит из-под бровей. Они так и палятся подруга на подругу, пока за окном набирает силу буран. Кире не стыдно, Кире не жаль, Кире обидно. Ирина... А Ирина заканчивается первой. — Я тебя лю6лю, — произносит она пропавшим голосовом, встаёт с табуретки, целует, царапая сухими, погрызенными губами, лоб, заранее убрав мешающуюся руку, и уходит. Кира допивает за двоих. В прихожей, кутаясь в пальто, Кира замирает у зеркала. Лицо у неё осунулось, а серые глаза без остановки бегали туда-сюда. Ирина стояла, сложив руки на груди, рядом. — Ты... — из горла хотело вырваться такое охотное "мразь" или "тварь", но в последний момент Кира передумала, — звонить будешь? Ирина удивлённо вспыхнула, а после слегка улыбнулась, из последних сил малость радостно блестя глазами. — Я номер поменяю, но буду. Кира хмыкнула. Повернулась и развела руки.