For the First Time in Forever

Просыпаясь среди ночи, все, чего я хочу —

лишь вернуться обратно в сон, где ты рядом.

      Кевину почти никогда не снились сны, если не брать в расчёт кошмары, обычно наполненные фантомной болью, непонятно чьей кровью и заглушёнными толстыми стенами Эвермора криками.       Но последние дни стали исключением. Люди часто говорят, что сон на непривычном месте кардинально отличается от сна дома в уютной, а, главное, в своей постели. На Кевине этот принцип не работал, что было многократно проверено и подтверждено частыми поездками в другие штаты, а позже — в другие страны. Где бы он ни засыпал: в отеле, гостевых комнатах при чужих общежитиях, автобусе, машине или самолёте — везде спал одинаково мирно и тихо, с кошмарами в особо напряжённые дни.       Правдивость результатов импровизированных опытов над собой пошатнулась на вторую ночь пребывания в Лос-Анджелесе.       Ему снился Жан. Раньше такие сны не заканчивались ничем хорошим, точнее, в принципе не были ничем хорошим. Сплошные пытки и голос Рико, заставляющий наблюдать, не отводя взгляда ни на секунду, до тех пор, пока тошнота не возьмёт своё.       С этим сном было что-то не так… Или слишком так.       Кажется, они были в чьём-то доме. Тёплое чувство внутри, исходящее прямиком от сердца, подсказывало, что это их общий дом, но Кевин слишком не доверял собственному чутью, чтобы поверить в это. Хотя вокруг всё указывало именно на то, что глупое предположение верно. На стенах висели совместные фото, обрамлённые неяркой гирляндой, в воздухе витал запах лаванды — один из любимых ароматов Жана, ни кусочка простыни не было видно из-за слоя пледов и подушек — самое то для сони и вечно замерзающего человека, окна закрыты не пропускающими свет шторами — после гнёзда невозможно спать хоть с капелькой солнечного или иного света.       В конце концов сам Жан. Кевин не сразу понял, что то тепло лилось не только изнутри, но и полностью обволакивало снаружи. Ведь Кевин лежал прямо в объятиях Жана и ещё с подросткового возраста помнил, что они самые тёплые среди всех. Тогда это были дружеские лёгкие похлопывания по спине или рука, помогающая не опереться на раненую ногу и не упасть. Сейчас, в прекрасном мираже, это что-то большее, окатившее приятным ощущением дома с ног до головы.       — Ты ведь меня любишь? — неконтролируемо вырывается из рта Кевина, когда он поднимает голову и смотрит Жану прямо в глаза. Всё кажется фильмом, над сюжетом которого нет власти. Наблюдать хочется снова и снова, без перерывов на еду и сон.       Но всё хорошее в жизни Кевина длится недолго. Везёт, если оно вообще является реальностью.       Часы на тумбочке показывали полшестого утра, лучи солнца уже пробивались сквозь неплотно закрытые шторы, но не они стали причиной пробуждения Кевина. Даже кошмары обычно не заканчивались мгновенно, не прерывали сон и, по ощущениям, длились долгие муторные часы. Ещё больше усугубляла положение любовь Кевина к пробуждению только после обеда.       А сейчас вроде бы безобидное видение разбудило его настолько рано, кажется, впервые за последние месяцы и не дало уснуть снова, сколько бы Кевин ни ворочался, ни натягивал одеяло до ушей, ни откидывал его от себя подальше, ни старался выгнать из головы все мысли.       Их было много, слишком много. «Нужно досмотреть сон и узнать его ответ», — твердил один голос. «Ты ведь знаешь, что он тебя разочарует», — перебивал второй. Они сливались в ужасную тревожную какофонию. Такая бывает перед серьёзным матчем, была в тот день, когда Кевин решил признаться Ваймаку в том, кем он для него является, она же сопровождала его на протяжении многих лет нахождения рядом с Рико. До ужаса знакомая и одновременно привычная, она заполняла всё пространство вокруг него, убивая всё здравое и разумное на своём пути.       Но кое-что всё же выжило в схватке с иррациональным шумом, по громкости сравнимым с гулом тысячи голосов с трибун полных фанатов.       «Почему ты, блять, об этом думаешь?» — вклинился последний, самый выносливый и логичный голос из оставшихся. Чудесным образом ему удалось перебить все остальные. Логика побеждает в самых неудобных для этого ситуациях, ведь размышления над этим вопросом ещё сильнее вгоняли в полную неразбериху.       Кевин любил Жана в гнезде. Тогда ему не хватило ума, опыта и нормальных примеров любви в окружении, чтобы осознать это.       Да, он всегда беспокоился о нём, засматривался на тренировках, заботился, когда мог не делать этого, думал по ночам, тратя драгоценные часы сна, старался оберегать, если имел хоть малейшую возможность сделать это.       Но всё это — не любовь, по крайней мере в понимании Кевина, выросшего вокруг жестокости и быстрых перепихонов, просто чтобы утолить потребность в сексе.       Это партнёрство — связь в разы сильнее любви. Любовь жестокая, пошлая, часто безответная и с высокой вероятностью плохого конца. А партнёр никогда не предаст тебя. Вы не можете дышать друг без друга. Принудительная, но такая удобная привязь — гарантия безопасности.       Кевин нуждался в ней с тех пор, как его, словно пса, приучили к такой жизни. Проблема лишь в том, что Лисы — не дрессированные животные, а он Лис отныне и навсегда.       Эндрю пытался помочь. Он единственный, кроме Нила, кто знал об этой системе во всех чёрно-алых красках. Но пытаться подражать действиям Воронов и быть воспитанным ими — две абсолютно разные вещи. У Эндрю был Ники, Аарон, Нил в конце концов. Он не нуждался в Кевине так же, как Кевин в нём, а партнёрство — вещь, работающая в обе стороны. Эндрю, следующий за ним по пятам и обещающий вечную защиту от всех и вся, конечно, давал Кевину почувствовать безопасность вокруг себя. Но вместе с тем, призрачный страх того, что самому Эндрю это незачем, и с такой же лёгкостью, с которой он дал Кевину слово оберегать его, этот договор может быть аннулирован. Ведь у Эндрю есть намного более значимые для него люди. А Кевин, так — ещё один птенец под его крылом, причём не самый важный из них.       А что до этой внезапной поездки в Университет Южной Калифорнии, Кевин предполагал, что его мнимая гетеросексуальность пошатнётся, но, по его прогнозам, это должно было произойти по вине далеко не Жана Моро.       Джереми Нокс всегда был для Кевина ходячим идеалом, лучиком света, пробивающимся даже в окутанные мраком коридоры Эвермора — ещё одной недостижимой мечтой.       А сейчас он буквально в соседней комнате с объектом своего обожания. Через несколько часов первым, кому Кевин пожелает доброе утро, будет именно он, как и тем человеком, с которым он проведёт оставшийся день.       Любить его в какой-то мере даже можно, если глупое подростковое фанатство можно назвать любовью. Пусть Кевин пересматривает интервью сотни раз, пусть обклеит плакатами каждую стену в комнате, пусть вещей с эмблемой Троянцев будет больше, чем с маскотом собственной команды. Ведь никуда дальше это не уйдёт. Никаких намёков на что-то серьёзнее дружбы и скрытого обожания образа, созданного для таких же фанатов. Никакой опасности ни для состояния Кевина, ни для его публичного амплуа.       А с Жаном всё в разы сложнее, потому что его любить нельзя. Нельзя и точка. Тут не поможет ни слишком близкая дружба, ни любовь к выстроенному по маленьким кирпичикам образу, ни оправдание, что это были лишь подростковые гормоны, потому что чувства есть до сих пор, где-то там в глубине красной штуки в груди, которая, по ощущениям Кевина, давно перестала биться, а, может, не делала этого никогда.       А главное — Жану нельзя любить его. Кевин сделает только хуже своими срывами на алкоголь, истериками на ровном месте из-за банальной усталости, кошмарами и паническими атаками, ведь у Жана последнего точно хватает с головой. Ему нужен светлый человек, готовый помочь и принять его любым, например, Рене или тот же Джереми, но Кевин в одном ряду с ними не стоит и подавно. Он часть прошлого, которой не время проявляться, когда все остальные его аспекты забыты или на пути к чёрной дыре под названием «Новая жизнь».       Следующий день пролетел, как в тумане. Кевин забывал события через час после того, как они происходили, ведь все клетки мозга были заняты другим. Вроде бы, они с Джереми ходили куда-то. Это точно был не корт: Кевин бы запомнил. Может быть, парк недалеко от кампуса, улица дорогих магазинов или местный фастфуд — уже неважно. Даже обращать внимание на Джереми не хотелось так, как раньше.       Единственное, что запомнил Кевин с третьего дня, проведённого в непозволительной близи с Джереми и Жаном, — искренняя, как показалось Кевину, улыбка на лице последнего, когда они пересеклись утром на кухне. Длилась она не больше двух секунд, быстро сменившись чем-то неловким, а затем и вовсе Жан отвернулся обратно к своей кружке кофе и больше не смотрел в сторону Кевина.       Наверное, потому что он слишком плохо выглядел. С небольшими синяками под глазами, проворочавшийся в постели полночи, толком не умытый — в общем, с видом, будто только вернулся с шестнадцатичасовой тренировки.       В то время, как Жан, насколько бы Кевин не старался выгнать эту мысль из головы, выглядел слишком мило, как чёрный котёнок, только что поднявшийся с лежанки после долгого и спокойного сна. Заспанный, с растрёпанными кудрями, к которым так и хотелось прикоснуться, в новой пижаме с маленькими тучками — видимо, выбирал Джереми.       А следующей ночью всё повторилось вновь.       Вместо их дома Кевин видел вокруг себя поле, усеянное цветами самых разных расцветок и форм. Оно находилось на возвышенности и открывало вид на закатный пейзаж. Ровно половина солнца уже опустилась за горизонт, где-то далеко один за одним начали светиться окна жилых домов; небо без единого облачка передавало всю палитру от сине-фиолетового до ярко жёлтого.       Кевин лежал на самом мягком пледе, который только можно представить, но в разы мягче него было то, что служило подушкой. Бёдра Жана отдавали теплом, даже жаром, совершенно не свойственным для человека, но таким родным.       Блаженства этой картине добавляли тонкие аристократичные пальцы, вплетающиеся в пряди Кевина, настолько нежно, что хотелось закрыть глаза, полностью сосредоточиться на них и мурлыкать, и так желательно всю оставшуюся жизнь.       Но тело Кевина снова не подчинялось ему, глаза не закрывались, голова не лежала спокойно на чужих коленях, а наоборот, приподнялась чуть выше, ближе к лицу Жана.       — Можно тебя поцеловать? — бредовый вопрос снова вырвался из уст Кевина без его согласия.       И снова туман.       Воронка, засасывающая куда-то в темноту, будто солнце село моментально, забрав вслед за собой весь остальной свет: звёзды, окна многоэтажек, фонари и в конце концов Луну. Его самую яркую Луну.       Три двадцать девять. Четырнадцатое февраля.       Первое, что бросилось Кевину в глаза, когда он проснулся, повернув голову на будильник, стоящий на тумбочке.       Просто время. Просто число. Просто месяц.       Но ощущение дежавю не давало Кевину покоя, даже мысли о ещё одном приторно сладком сне меркли на фоне него. А затем воспитание, годы, лежавшие где-то на самом краю между памятью и бездной стёртых из неё фрагментов, ясно проявились перед его прикрытыми веками и вновь унесли вместе с собой в тёмную пучину, среди всех оттенков чёрного которой была маленькая блёклая точка, словно отражение Луны на водной глади озера, но вместо воды наполненного тёмной краской.       Три двадцать девять. Четырнадцатое февраля.       Если присмотреться, было видно на часах, расположенных над дверью в комнату второго и третьего номера, незаменимых игроков идеального корта.       Это было первое, что Кевин заметил, открыв глаза. Отнюдь не от громкого будильника, от которого обычно дрожало всё, в том числе стены. Звук был намного тише и явно не механический.       Жан. Конечно, Жан. Кто ж ещё?       Прямо тут, на соседней кровати, никуда даже идти не надо, протяни руку — дотронешься.       Память об этой ночи возвратилась не сразу, кусок за кусочком, как пазл из тысячи деталей. И уже через несколько минут Кевин перестал радоваться такой, пусть только в его голове, но близости к Жану. Ведь он разбудил Кевина, не потому, что хотел. Тот звук — ничто иное, как сдавленный стон боли.       — Не спится или я разбудил? — раздался шёпот, будто до этого никаких болезненных хрипов и в помине не было. Жан почему-то всегда замечал, когда Кевин просыпался, и делал это с такой рекордной скоростью, что иногда даже сам Кевин ещё не понимал, что уже бодрствует, а в его адрес уже прилетала какая-либо фраза.       — Не спится, — соврал он. Жан сразу раскусил эту маленькую ложь, но замечаний или расспросы не последовали, сейчас не время для такого, никогда не время для жалоб в сторону Кевина Дэя, когда он ходячий идеал и остаётся им даже в стенах вороньего ада. — Сегодня день всех влюблённых, — зачем-то отметил он, сам не понимая, что хотел этим сказать.       — Всегда мечтал его отпраздновать, — неожиданно отозвался Жан.       — Да? — чуть громче переспросил Кевин. Будь его воля, он бы прокричал это слово от резко нахлынувших эмоций и чтобы точно знать, что Жан правильно расслышал вопрос.       — Да, — без какого-либо стеснения подтвердил он. — Наверное, это мило. В смысле, готовить подарки заранее, проводить весь день с любимым человеком, а главное — делать это так, как хочется вам, а не кому-то там ещё. Разве звучит не прекрасно?       Кевин невнятно угукнул, и комната вновь погрузилась в тишину, лишь изредка наполняясь тихими звуками, явно вызванными ноющими частями тела после тренировок до изнеможения и не только их.       И пока вокруг была пустота, как визуальная, так и звуковая, мысли Кевина и Жана вне зависимости друг от друга звучали в их головах с такой громкостью, будто одновременно поют три оперные певицы, а за ними сидят десять оркестров, и всё это происходит вокруг трибун оживленных болельщиков после забитого в ворота мяча.       «Скажи ему, сейчас лучшее для этого время. Ты ведь всегда хотел это сделать, мечтал именно в этот день», — даже слова, вызывающие мелкую дрожь в телах Жана и Кевина, повторяли друг друга почти в точности.       Но тишина продолжалась, пока её не прервал оглушительный звук будильника.       Они не сделали того, что велели все ощущения разом, ни в эту ночь, ни в следующую, ни в ночь, когда Кевин под покровом тьмы бежал за многие километры от Эвермора, ни в день, когда Кевин узнал, кого именно тренировал последние месяцы, ни на утро, когда Жан проснулся в незнакомой слишком спокойной обстановке, ни в вечер, когда Жан покидал это место, отправляясь в новое пристанище.       Сейчас Кевин был именно в этом месте, точнее, последние пару часов нет. Луч солнца, чудом пробившийся сквозь плотно закрытые шторы, наконец-то вызволил Кевина из заточения воспоминаний и мечт.       Нужно было срочно умыться и выпить кофе, в идеале, с виски. Всё равно, сколько сейчас времени, достаточно на сегодня взглядов на часы.       К его несчастью, ранней пташкой оказался не один Кевин. Жан уже был на кухне, увлеченный готовкой, предположительно, салата, настолько, что не заметил прихода Кевина, пока тот не оказался рядом, у кофемашины.       Лучше бы и дальше не замечал, потому что Кевин буквально чувствовал на себе его взгляд, как горячее прикосновение, ближайшие пять минут. А спустя это время всё не прекратилось, наоборот, только ухудшилось.       — Ты слишком напряжённый и встал так рано, — констатировал Жан. — О чём-то переживаешь?       — Плохой сон снился, — на самом деле самый лучший за всю его жизнь, но кому-кому, а Жану этого точно знать не надо.       — Мне тоже… Точнее, место, где всё происходило было плохим, а сам сон — нет.       Он отошёл к столу и принялся медленно, судя по звуку, есть свой завтрак. Пока Кевин пил американо большими глотками, несмотря на то, насколько он был горячим. Хотелось поскорее допить, помыть за собой кружку и вернуться в комнату, желательно не пересекаясь взглядом с Жаном весь оставшийся день. Иначе Кевин сойдёт с ума от желания спросить, что это был за сон, сказать, что всё будет хорошо, крепко-крепко обнять и не отпускать в лучшем случае никогда.       В этот раз удача улыбнулась Кевину, но ненадолго. Жан первый ушёл к себе, освободив кухню от напряжённой атмосферы, стоящей там с самого момента, когда Кевин появился в его поле зрения.       Навязчивые мысли твердили о том, что после всех упущенных шансов и неоднозначных фраз Кевин обязан сделать один шаг длиной хотя бы в сантиметр — просто спросить. Какая вообще вероятность, что Жану снилось именно то, что Кевин вспоминал полчаса назад? Почти нулевая. В худшем случае Жан закроет перед ним дверь комнаты со словами о том, что это не его собачье дело, а это, вроде как, ещё не конец света.       Два глухих стука в дверь, и Жан открыл быстрее, чем Кевин успел подумать о правильности своих действий. Он будто снова был во сне, не контролируя собственное тело и последствия действий.       Он молчал, глупо метая взгляд из стороны в сторону, только лишь бы не смотреть Жану в лицо. Тот сначала просто недоуменно смотрел на Кевина, затем похлопал глазами и в конце концов начал первым:       — Ты что-то хотел?       — Твой сон, — без нормальных объяснений брякнул Кевин, мысли представляли из себя переваренную кашу и никак не хотели складывать в нормальные слова.       — Что мой сон? — ещё более непонимающе переспросил Жан.       — Можешь рассказать его? Пожалуйста, — Кевин очень редко произносил это слово, и Жан прекрасно знал это, чему не мог не удивиться. — В смысле, если хочешь, конечно.       Он ответил не сразу, как показалось Кевину, думал, а на самом деле ещё раз переосмыслял услышанное.       — Заходи, Кев.       Теперь, как вкопанный, замер уже Кевин. Он не мог вспомнить, когда последний раз слышал от кого-либо именно эту форму имени, и после этого у него не появлялось желания запретить называть себя так. Слишком уж особенной она была и предназначалась только одному человеку.       В комнате, которую выделили Жану, не было ничего лишнего: односпальная кровать, тумбочка, письменный стол, стул, шкаф и маленький кактус в горшке на подоконнике. Было чисто, будто здесь никто не жил, лишь учебники и тетради, разбросанные на столе, выдавали присутствия человека.       Жан сел на кровать ближе к изголовью, а заметив очередной приступ стеснения у Кевина, похлопал рукой рядом с собой, предлагая сесть. Кевин это и сделал, конечно, не так близко, как показывал Жан, скорее наоборот — на другой конец матраса.       — Честно, я запутался сон это или воспоминание, — начал Жан, по голосу было понятно, что он сейчас переживает не меньше Кевина, но причины этого оставались тайной для последнего. — Мы были в нашей комнате там, ночью, говорили о чём-то… Я уже забыл половину, извини.       — Тебе не за что извиняться, — пожалуй, это была самая уверенная фраза Кевина, сказанная Жану за последние дни точно, если не месяцы.       — А ещё было то же самое число, что сегодня, — добавил он.       Надежды Кевина о том, что Жан вообще не помнит этого стыдного разговора и точно думает не о нём, рухнули в одночасье. Почему грёбаный Жан Моро такой сложный? Зачем напоминать Кевину об этом ещё раз?       — Я помню ту ночь и разговор, но тоже думал, что это просто сон, — признался Кевин.       — Почему?       — Ты тогда говорил слишком…       — Глупо? — продолжил заваливать вопросами Жан.       — Нет-нет, скорее…Непонятно.       — Что было непонятного в том, что я хотел бы нормально отпраздновать этот день? — в его голосе будто появилась нотка раздражения, оно не было вызвано злостью, больше походило на досаду.       — То есть ты помнишь, о чём мы говорили?       — Какая разница? — Жан, до этого всячески пытавшийся не смотреть на Кевина, чем несказанно радовал его, теперь устремил взгляд прямо ему в глаза. Кевину хотелось просто закрыть их и не мучаться, но он не мог.       — До этого ты говорил, что не помнишь, — пояснил Кевин.       — Боже, какой же ты идиот, Кев, — с этими словами Жан закрыл лицо обеими ладонями. — Думаешь, люди просто так говорят первому попавшемуся человеку, как они мечтают о Дне всех влюбленных?       — Ну… Мы ведь были друзьями? Почему бы и нет? — Кевин искренне не понимал, к чему вёл Жан, самые смелые мысли попросту не лезли в голову.       Он не стал продолжать, лишь буркнул что-то похожее на проклятие на французском. Кевину не нужно было думать, чтобы понять, что его предположения оказались неверны.       — Только не говори, что… — спустя десять минут полной тишины, которые для них длились, как десять часов, а то и дней, шёпотом произнёс Кевин.       — Не говорить что? — снова пришлось спрашивать Жану.       — ...Ты хотел провести его со мной, — наконец-то додумался Кевин, но практически перебил сам себя, не дав Жану вставить ни слова. — В смысле, я бы хотел, наверное, не знаю, но ты определённо не обязан отвечать тем же.       — А если я хочу? — прервал его бессвязные мысли Жан.       — Ты не можешь этого хотеть, это невозможно, — твёрдо заявил Кевин.       — Да? Почему это? — ему показалось, будто Жан подвинулся ближе, медленно и аккуратно, убрав руки с лица и снова посмотрев в чужие глаза.       — Ведь ты — это ты.       — Тебе нужно дать приз за лучший аргумент, — он попытался сбавить накал страстей шуткой, ничего не вышло, судя по всё ещё напуганному лицу Кевина. Пришло время тяжёлых приёмов. — Иди ко мне.       Жан неожиданно протянул руки в его сторону, будто для объятий, или не будто…       Кевин сам не понял, как оказался обвитым чужими руками, как лозой, и окутан теплом, словно погрузился в горячую ванну после тяжёлого дня.       — Я сказал Джереми, чтобы он не строил планы на сегодня, потому что я тебя украду. Ты ведь не против? — спросил Жан, когда его ладонь, прямо как во сне, поднялась по спине к волосам Кевина и мягко легла на них.       — Укради хоть на всю жизнь, — не веря собственным словам и утыкаясь носом куда-то в грудь Жана, ответил Кевин.       Сейчас ему больше всего хотелось, чтобы это не закончилось так, как предыдущие два раза — чёрной дырой, засасывающей всё вокруг, а вместе с этим и его душу, словно дементор. А если даже это был ещё один райский сон, чтобы он не заканчивался как можно дольше.       Но комната не распадалась на тёмные клочья, а сам Кевин всё лежал и лежал в объятиях Жана и наслаждался руками, аккуратными поглаживаниями, изучающими его тело.       Может быть, это всё же не сон?