-
26 января 2025 г., 00:18
Тёплая вода ласково окутывает тело, а её горячие пары — душу. Сегодня в банях Иназумы посетителей совсем немного, да и те спешат уйти по своим делам. И правда, вечер неизбежно перетекает в ночь, и благочестивым гражданам пора готовиться к новому рабочему дню. Да и получать настороженные взгляды, а то и вопросы от бравых солдат сёгуната хочет не каждый иназумец. К счастью или сожалению, это не касалось ни Казуху, ни тем более Томо. Такие редкие спокойные вечера — невероятная драгоценность в коллекции их прожитых дней. Ситуация в Иназуме накаляется — ходят слухи о закрытии границ, а доблестных хранителей порядка нации Вечности на улицах становится всё больше. Впрочем... Какой резон напрягать сейчас себя, в безмятежный вечер, когда заботливые водные объятия с тихим шелестом кутают двух самураев, оставшихся наедине?
Казуха прикрывает глаза и неслышно выдыхает, стараясь расслабиться. Всё чаще за собой он замечает, как непроизвольно хмурится, задумываясь о чём-то слишком сильно, и приходилось одёргивать себя — или же ловить обеспокоенный взгляд верного друга. Беспокоить Томо лишний раз не хотелось, да и разве стоило тому переживать излишне только лишь потому, что юный наследник клана Каэдахара задумался слишком крепко?
— Казу-чан, опять хмуришься.
Расслабиться до конца не получилось. Мысли клубком сматываются, тянут нити, а стоит начать его разматывать, как озорной котёнок в дебрях разума заигрывает с ним, неистово швыряя по всему сознанию. А с ним скачут и мысли, никак не желая дать покоя Казухе.
— Прости, — отзывается шёпотом он и с лёгкой улыбкой смотрит на друга. Сам Томо был воплощением безмятежности — обыкновенно взъерошенный хвостик струится по плечам, темнея кончиками в воде а беззаботная улыбка на тонких губах не исчезла даже когда в голосе Казуха почувствовал лёгкое беспокойство за него. — Хотелось бы поучиться твоему свободному разуму.
— Боюсь, этому ты научиться должен сам.
Смех Томо отражается по стенам, слегка тревожит водную гладь и окружающую тишину, рассыпается лёгким вздохом. А вслед за смехом эту тишь прерывает всплеск воды. Мгновение — и на белые волосы Казухи опускается мокрая рука, что мягко треплет по голове. Неслышный смех Каэдахары сокровенен и невинен, одновременно лёгкий и такой драгоценный... Томо хочет сорвать его с чужих губ, хочет украсть его и слышать только сам, не разделяя ни с кем другим. Он подчиняется этому порыву — будто ведомый ветром — и накрывает своими губами тонкие чужие. Всего лишь на краткий миг, не позволяя ни затянуться, углубиться, ни остаться слишком надолго.
— Томо, не здесь, — шепчет Казуха, отворачивая голову. А на бледных щеках играет румянец, а взгляд из-под белых ресниц пристыженно опущен куда-то под воду... Томо хочет заставить его раскраснеться до болезненного алого, хочет не видеть — слышать это смущение, наслаждаться. Неужели таков эффект до невозможности редкого спокойного вечера? Томо не знает и не ищет ответа на этот вопрос.
Единственное, что он понимает — шанса больше побыть друг с другом наедине, в такой безмятежности, может и не быть. Уже не вспомнить, когда последний раз они могли спокойно насладиться друг другом, а не просто перекинуться парой добрых слов между странствиями и планами. И сейчас, когда вокруг кружит уют и комфорт, когда рядом человек, которого он так сильно любил, любая выдержка дала бы сбой. И Томо не был исключением. В голове Казухи же для этого было слишком много мыслей, не дававших ему покоя. Так почему бы не поймать момент и не дать его бесконечному потоку мыслей испариться?
Всё ещё влажная рука скользит по розовым щекам Казухи, и тот отворачивается, стараясь увести чужую ладонь от себя. А Томо лишь улыбается и наклоняется, снова крадя лёгкий поцелуй с чужих губ. Казуха хмурится непроизвольно — благо, не от своих мыслей, — и смотрит прямо в глаза цвета фиалки.
— Томо, не надо, не здесь, — повторяет он тихо и более твёрдо. Недостаточно, чтобы убедить Томо.
— Тебе ведь нужно отвлечься? — смотрит он в ответ совсем невинно. Будто услугу оказывает, не иначе. — Брось, дай покой своей голове.
— Но не так ве... — Казуха не успевает договорить, как новый поцелуй перебивает его мягкую попытку переговоров. На этот раз Томо не отпускает так просто, целует глубже, словно невзначай скользя языком вдоль ряда чужих зубов, и самурай из клана Каэдахара давится удивлённым вздохом-стоном. — Томо, мы здесь не одни...
— Служители ушли в другое крыло, — парирует Томо и осматривается — для пущего убеждения. Действительно, небольшое помещение бани было абсолютно пустым за исключением их двоих. Казуха это понимает тоже. Но не отступает так просто. Даже когда руки Томо притягивают его ближе, скользят по худощавому телу вниз под водой...
— Но сюда могут прийти в любой момент! — отчаянно шепчет Казуха и тут же вынужден стыдливо закрыть рот ладонью — руки Томо бессовестно скользят между ног, ласкают бёдра, оглаживают жадно. Алые глаза избегают взгляда вниз — благо, вода скрывает непотребства. Только вот даже сквозь ладонь тихие всхлипы распаляют сердце Томо, пробуждают желание куда большее, чем только мог его разум представить, и сейчас он предпочитает о разуме не вспоминать. — Томо... пожалуйста... не здесь... — только и может прошептать сквозь пальцы Казуха, и снова задыхается в стоне, когда крепкая рука Томо касается уже приподнявшегося члена.
Томо кажется, что эти звуки сведут его с ума — так кружат голову, так сладки до невозможности... Пока его руки ласкают жадно, скользя от головки к основанию под тихий плеск воды, он нетерпеливо выцеловывает шею — но бережно, не позволяя остаться следам слишком высоко. Только вот на плечах все остатки выдержки заканчиваются, и цветут розоватые следы страсти под изнывающие стоны Казухи сквозь руку. Ещё немного — и он задыхается в своих вздохах, глотает жадно воздух носом, но его не хватает.
— То-о-омо-о-о... — тянет на полустоне Казуха, поворачивая голову к товарищу. — Не... не в воде...
Томо не требуется повторять дважды. Он на миг отрывается от ласк, чтобы приподнять из воды и посадить Казуху на широкий бортик каменной чаши бани, но затем мгновенно льнёт губами к набухшей головке члена, выцеловывает нежно вдоль венок ниже. Казухе приходится закусывать свою ладонь до белёсых следов, но даже так его стоны эхом отражаются в одинокой бане, опадая в сердце Томо, пока он столь нежно — галантно — с вожделением — касается губами головки, посасывая, пока ладони двигаются вдоль неспешно. Алые глаза уже подёрнуты лёгкой дымкой, но Казуха цепляется за остатки разума даже сейчас — и сейчас он отпускает свою свободную от опоры руку лишь для того, чтобы оттянуть голову Томо за волосы назад — мягко, но настойчиво.
— Томо... — выдыхает он беззвучно. — Я... я сейчас...
Томо не нужны слова, чтобы понять, что хочет сказать его друг. Однако упрямство превыше просьб. Он лишь жадно улыбается, ненадолго выпуская набухшую головку из губ, и скалится, отчего Казуха, лишь на миг опустивший взгляд, ощущает прилив мурашек... и опускает ладонь на затылок. И Томо жадно заглатывает снова, как может, не полностью, но возмещает усердием. Казуха запрокидывает голову и зарывается пальцами во влажные вьющиеся волосы, задыхаясь от удовольствия. Его хватка становится непроизвольно грубой, но Томо и не подумает винить — к его стыду, такое ему нравилось до жжения между уже своих ног, но пока ему не до этого. Невозможно оставить хоть на миг без внимания, как Казуха раздвигает дрожащие ноги — лишь бы Томо было удобно, — как стонет тихо и прерывисто всё чаще и чаще, как надрывается голос, стоит Томо ускориться или попробовать заглотнуть глубже.
Сладко-страстная пытка длится ещё совсем немного — пока с протяжным стоном на губах Томо не оказывается белёсая вязкая жидкость. Он дожидается, пока разгорячённый взгляд алых глаз не скользнёт на него, прежде чем с довольной ухмылкой облизнуться и сглотнуть, оставляя на набухшей головке члена мягкий поцелуй. И только сейчас Казуха чувствует, как его ладонь сжата на чужом затылке. Тут же искусанные пальцы отпускают светлые пряди и скользят нежно к розовым щекам, лаская с особой заботой, и Томо льнёт довольно, прикрывая глаза. Прикосновения Казухи — лепесток сакуры, что опал случайно на ладонь, дуновение ночного нежного ветерка, несущего в себе покой, снежинка, попавшая на лицо и тающая без следа. Обыкновенно это было единственной роскошью, что могли себе позволить два бродячих самурая — сидеть, гладя друг друга нежно, да и только. Но сейчас...
— Томо... сядь рядом, — просит тихо Казуха, всё ещё прерывисто, и Томо слушается.
Вода стекает по телу и с шумом падает в каменную чашу, открывая крепкое тело, покрытое шрамами. Казуха знал каждый из них досконально — видел, касался, или же был свидетелем его получения. Обыкновенно их вид вызывал нотку печали в рубиновых глазах. Но сейчас эти самые глаза подёрнуты пеленой страсти и упускают из вида, когда Казуха опускает голову к чужому уже поднявшемуся члену, стоит Томо только успеть опереться обеими руками и край чаши. Кажется, желания Томо заразительны — или Казуха наконец-то позволяет себе расслабиться. И это остаётся последней разумной мыслью в их головах.
— Томо... — мурлычет тихо Казуха, носом проводя вдоль ствола и останавливаясь у самого паха. Вибрация в голосе, томная, нежная, только добавляет в эту картину пикантности. Казуха, по-прежнему такой невинный, такой светлый — душой и мыслями, как могло сложиться впечатление — сейчас лежал перед поднявшимся членом и тёрся об него, оставляя невесомые поцелуи, и, однозначно, пытал его, Томо, и его провалившуюся выдержку. Наконец Казуха поднимает глаза и голову немного, чтобы было лучше слышно, и улыбается слегка утомлённо. — Я люблю тебя, Томо.
Томо не успевает ответить или отреагировать — Казуха проводит кончиком языка вдоль набухшей головки, затем по стволу и к яичкам, нежно сжимая их в ладони, потом обратно, затягивая процесс до изнывания уже Томо, и оттягивает момент, чтобы обхватить губами головку. На ней оставляет поцелуй, после чего выпускает снова и тянет невидимую струйку слюны, чтобы насладиться имеющейся картиной. Обеими ладонями он обхватывает член, скользит пальцами невесомо — сверху, вниз и обратно, — и чуть отстраняется, рассматривает, пока Томо сдержанно выдыхает, терпит, ждёт покорно того, что задумал Казуха. Любование вскоре надоедает, хочется действий — и Каэдахара не упускает такой возможности. Он обхватывает головку члена снова, посасывая и насаживаясь горлом, насколько сможет. Он действует осторожно — не желая навредить другу — и оттого это кажется пыткой для Томо, но тот знает — Казуха старается. Он движется головой неспешно, привыкая к ощущениям и размерам, и лишь определившись со всем необходимым, позволяет себе двигаться ртом несколько быстрее. Только вот в отличии от своего резкого и торопливого товарища, Казуха куда медленнее, наслаждается процессом, и сам тихо постанывает, отчего голова Томо точно теряется в неспешном вихре приятных ощущений. Но, стоит в очередной раз Казухе опуститься ртом и ладонями провести вдоль ствола, чтобы помочь себе, как его голову настойчиво оттягивают за волосы.
— Казу... — горячо шепчет Томо, задыхаясь от удовольствия, — Я закончу сам, не надо...
— Позволь мне сделать это.
Сквозь мутную дымку в глазах Томо смотрит прямо в глаза Казухе, в то, как жадно он трётся щекой о член, как на румяном лице играет мягкая родная улыбка, и как блестят припухшие от слюны губы, — и кивает, сдаваясь. Казуха что-то неслышно мурлычет, целуя набухшую головку снова и беря в рот, и Томо не в силах отвести от этого взгляд. То, как нежно действует Казуха, как осторожен и ласков он в каждом касании и одновременно чувственен... Это не могло не сводить с ума. Стоны Томо хриплые, куда более тихие, но глубокие, переплетаются с едва слышными признаниями в любви, но и его голос ведёт вверх, когда Казуха отстраняется и помогает себе закончить ладонями. И чужая вязкая жидкость пачкает порозовевшее лицо так невообразимо, бессовестно и красиво... Определённо, эта картина была драгоценнейшим бриллиантом всей коллекции памятных моментов жизни Томо. Казуха видит, как жадно его осматривает взгляд товарища, упиваясь, и Томо может поклясться архонтами, что видит на тонких губах хитрую ухмылку. Каэдараха любил подлавливать своего друга на растерянности, и этот момент не стал исключением. Но такая картина останется в памяти Томо всего лишь на миг, пока Казуха не смоет с себя следы чужой спермы и не прильнёт в объятия нежно, прошептав: "Нам нужно убраться и уходить отсюда".
И, видят эти же архонты, за Каэдахару Казуху не жаль и умереть.
