теория разумного падения

— Это не имеет научного обоснования. Объяснить притяжение двух массивных тел какими-то сверхъестественными силами, как не гравитацией. Солнце за окном тускнеет, затянутое серой ровной поволокой облаков, будто завернутое в застиранную тонкую ткань. От чего в их классной комнате совсем уныло и сонливо. Учитель физики бормочущий что-то о теории притяжения не особо помогает справиться с желанием опуститься на деревянную поверхность парты и доказать ее лично. Начало декабря дается Сану особенно тяжело, вытягивая все краски из окружающего мира, покрывает тонким слоем пепла. Его последний учебный год дает о себе знать затянутыми в узлы нервами. Но именно в этот день его сердце грохочет внутри отчаянно громко, как проснувшийся древний монстр, готовый поглотить все на своем пути. Немного странно то, как ощущается его ожидание конца учебного дня внутри. Что-то тревожное цепляется за его горло, сковывает его, пока он рассматривает схемы и формулы, пытающиеся объяснить, что будет с кирпичом, если его поднять, а потом отпустить. — Даже если бы кирпич был наделен разумом, он бы вряд ли смог повлиять на направление своего падения, — голос Сана разрушает сложившуюся иллюзию учебного процесса в комнате. Даже те, кто на задних партах был в полусонном состоянии теперь смотрели на него. — Разве вся власть над ним была не в руке, отпустившей его? Учитель смотрит на него прищуренным взглядом, как если бы Сан — был хулиганом или просто трудным подростком, срывающим занятия из-за желания привлечь внимание. Но он таким не был. Ни в этот день. Никогда. Звонок разрушает сложившуюся тишину, но не напряжение, зависшее над всеми ними как тусклое солнце за пыльным окном над смиренно движущимся временем. Сану восемнадцать, когда впервые он срывает урок, когда он узнает, что даже близкие люди могут скрывать страшные тайны. День движется к завершению слишком быстро. Пропущенная тренировка по баскетболу из-за вызова в учительскую. Отсутствие обеда и опоздание на автобус домой. Сан хочет просто смыть этот день, обнять любимую плюшевую игрушку и лечь под одеяло, пахнущее стиральным порошком и немного запахом его непослушной кошки, которая любит спать на его подушке. Сан слышит шум толпы и звуки сирены, когда автобус мягко качается на остановке посреди обычно тихого района, где живет его семья. Он привычно благодарит водителя и выбегает в морозный вечер. Тьма клубится над домами, как и что-то тревожное, зародившееся в его груди с пробуждением этим утром. Сан пытается игнорировать зудящее под кожей предчувствие. Коридоры переулков привычные, но они давят на него, сгущая тени. Темнота застилает Сану глаза, когда он выходит к небольшому многоквартирному дому. Сирены оглушают его, и он будто теряет все чувства разом. Сан остается совсем один. Среди снующей толпы и сигнальных оградительных лент он теряет прошлое и свою семью. Черное небо разрывается над его головой снежными хлопьями, будто открывает невидимый барьер. Самое страшное чудовище, живущее внутри — надежда, — раздирает Сану глотку рыданием. Не узнать в этих нежных любимых руках переносимого под окровавленной тканью тела — мамины, невозможно. И если кажется, что время неожиданно вокруг останавливается, будто настал конец света, то это не так. Земля не сходит с орбиты, снег опускается на чернеющую сырую землю под их ногами, а сирена скорой помощи заставляет Сана чувствовать, как все внутри сжимается. И все это месиво накрывает его, как плотный мешок. Он задыхается. Темнота, клубящаяся над ним, проглатывает его без остатка.

***

Посреди отделения скорой помощи, на едко пахнущих медикаментами и дезинфицирующими средствами простынях Сан узнает, что много лет назад его отец был частью одной из самых опасных в Корее мафиозных группировок. Весь этот день, неловкий и пугающего своей тоскливостью и чужой жалостью разговор, отдают кислотой на языке. Кто-то рыдает рядом. Чья-то очередная жизнь медленно подходит к логическому концу, будто дурацкая мелодрама разыгрывается вокруг него. И Сан грубо трет лицо прежде, чем наконец-то прийти в себя и принять решение. В этом шумном, большом городе легко потеряться. Холодность бетона и серость декабрьской ночи, пожирающие всего тебя, больше не пугают Сана. Он добегает до собственного дома, чтобы быть остановленным полицейским ограждением. Это все — правда. Не сон, не конец света. Он жив, его семья — нет. Сердце колотится, отдается ударами в глотке. И в этот самый момент, когда Сан порывается сорвать ленты и вломиться в дом, где он пережил так много счастливых дней со своей семьей, его резко тянут обратно. Гравитационисты или же сторонники теории разумного падения, но кто-то из них все же прав — тела сталкиваются, как и чьи-то судьбы. — Не стоит портить место преступления, — в их первую встречу Сан не мог рассмотреть этого человека должным образом. Вокруг них тьма клубится в безлунной декабрьской ночи. Но он видит очертания татуировки на шее, выглядывающую из-под воротника белоснежной рубашки. Чернила витиеватыми узорами терновника, кажется, оплетают горло. А Сан чувствует будто они сжимаются именно вокруг него. — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы убийц твоих родителей не поймали. Немного странное напряжение проскальзывает в воздухе, пока Сан медленно поднимает взгляд. Но уже не видит ничего, кроме удаляющейся от него спины. Этот силуэт, почти призрачный, поглощается тьмой. И Сан хочет сорваться за ним следом во мрак узких переулков. — Сан! — чей-то крик позади заставляет его вздрогнуть. В загнанном тяжелом дыхании он узнает Уёна. Тот обнимает крепко и держит, чтобы не упустить. — Боже! Я искал тебя так долго. Боялся, что ты мог что-то сделать с со… Не важно! Нам нужно уходить. В вихре снежинок, укрывающих этот город тонким белым одеялом, Сана стягивает слабостью то ли от осознания, что все произошедшее — реальность, — то ли от невозможности принять её. И от этого ужасающе долгого дня остается тонким воспоминанием где-то в глубинах сознания линии терновника на чужой шее, что тянущей болью режут по коже.

***

Призраки существуют. В темных тупиках переулков, в засохшей, не вычищенной до конца из половиц крови, в воспоминаниях и чувствах живых людей. Они живут в Сане, когда он изо дня в день приходит к подъезду дома, где раньше жила его семья. Он хочет найти свою кошку и улики, которые могла бы упустить полиция, пока бывшие соседи смотрят на него с жалостью, навязанной им моральными принципами общества. — Ты думаешь, что спустя пару недель у детектива все еще нет ни одного подозреваемого? — голос кажется смутно знакомым, призрачным туманом витающий вокруг Сана. Он оборачивается, чтобы в тусклом зимнем свете солнца увидеть молодого парня, немногим старше его самого. Между ними нет ничего, кроме морозного воздуха январских улиц. Нет годов дружбы, нет недолгого общения в клубах по интересам или школе, нет даже мимолетно кинутых фраз. Так сначала кажется Сану. В одном хрупком моменте незнакомец подходит совсем близко, присаживаясь на примороженную скамейку рядом. И это тонкое, как корочка льда на луже, «кажется» трещит и разламывается под тяжестью всплывающих воспоминаний. Между расстегнутым воротником рубашки Сан видит витиеватый четкий рисунок терновника, что душит его так, как и в ту беззвездную ночь. Он переводит взгляд на парня. Тот красив, с тонкими чертами лица, но взгляд усталый и безучастный, придает ему чуть больше лет, чем следует. — Кто вы? — голос Сана дрожит в январском воздухе. — Я тот, кто может помочь тебе отомстить, — в пустом взгляде больших красивых глаз загорается жертвенный огонь. И спустя годы, Сан знает — Сонхва всегда держит обещания данные однажды. С того дня тьма вокруг начинает приобретать форму. Сан же начинает заниматься всеми подряд нагрузками на тело и видами боевых искусств. Удар за ударом, тренажер за тренажером. Пытается наполнить хоть каким-то смыслом свою жизнь… возможно, объяснить свое глупое желание — оказаться Сонхва полезным. Мир стремительно и безжалостно меняется, за месяцы проходят процессы, длившиеся раньше годами. Юная бурлящая кровь помогает их банде разрастись до мафиозной группировки. Влияние Сонхва распространяется сильнее. Он сменяет подростковые бомберы на кашемировое дорогое пальто, простые рубашки и костюмы, которые явно были ему большими, на сшитые на заказ. Его имя порастает слухами, но люди вокруг начинают называть его «дядюшкой Пак» не по возрасту. Сан под влиянием тренировок и собственной непоколебимой силы воли из нескладного хрупкого юноши превращается в сильного и решительного мужчину. Призраки все еще живут в его теле, прячутся в самом сердце, но они под его спокойным ритмом затихают на самой глубине. За Большим взрывом следует стадия расширения. Его сердце и без того большое, хранящее так много воспоминаний, начинает скапливать в себе необъяснимое чувство, оправдывающее беспричинные приступы отчаянного желания быть рядом с определенным человеком. Сан не дает ему названия, умалчивает имя. Но их жизни и судьбы сплетаются плотным комом. Сан добирается до роли правой руки Сонхва через кровь на руках и свистящие мимо пули в перестрелках. Иногда Сан забывает, что он не один рядом со старшим. Пока Юнхо выступает его юридическим консультантом, а наследник конгломерата в индустрии развлечений, Ким Хонджун, помогает подмять под их группировку торговлю антиквариатом и «утерянными» шедеврами, Сан может предложить только себя. — Чем больше ты показываешь свою преданность, тем сильнее желание предать тебя, знаешь? — слова, оставившие тяжесть в сердце Сана, напряжением зависают в тишине зала. Мат под потным от длительных тренировок телом скрипит, когда Сан все еще тяжело дыша поднимается. Он открывает глаза, чтобы увидеть Сонхва в дверном проеме, расслабленно облокотившегося и сложившего руки на груди. Можно было бы подумать, что он грозный взрослый, пришедший отчитать ребенка, но нечто теплое невозможно не заметить в его взгляде. — Так предай меня, хён, — Сан поднимается на ноги, вставая во весь рост, и тянется за спину, чтобы стянуть футболку. Сан в одних спортивных штанах выглядит непринужденно и особенно привлекательно обнаженным. Да, он хвастается. И разве это не нормально, хотеть показать результат своей упорной работы? Впечатлить человека, от которого хочется услышать больше, чем «ты хорошо постарался». Сонхва впечатлен. Хотя это не совсем верное определение чувств, которые вызывает в нем Сан. Он не зеленый неопытный мальчишка, видел тела и больше, мощнее. Все проще. Сонхва восхищается именно Саном и его сохранившейся, несмотря на род деятельности, теплоте и желанию жить и развиваться. — Никогда не знаешь, когда наступит момент выбора, — парирует Сонхва. Он проходит внутрь, прикрывая дверь, будто кто-то осмелится помешать им глубокой ночью. Шаг за шагом, приближается. Пока сердце Сана снова начинает стучать быстрее, как во время тренировки. — Знаешь, я бы хотел, чтобы однажды я подарил тебе что-то, что помогло тебе начать сначала. Уйти из всего этого. Чем ты хотел заниматься до нашей встречи? Я могу купить тебе здание в центре Каннама под тренировочный зал или кофейню? Лучше уйти до того, как этот момент настанет, не так ли? Сан хочет сказать, что ему ничего не надо. То, чем он хотел заниматься до того, как встретил его, как призраки поселились в его сердце, — он не помнит. Эта прошлая жизнь — чужая, не его. Все, что у него есть сейчас — он, правда, задумывается — Сонхва и его группировка. Может ли позволить больше этого? То, о чем мечтает перед сном, то, что заставляет беспричинно улыбаться перед сном — он и Сонхва в уютной квартире, возможно, общая кошка, теплые вечера вместе. Что-то, что они не могут себе позволить. — Хён, лучше твое предательство. Это возможно, но Сан не может не оставаться верным, когда уже возложил себя на алтарь жизни Сонхва, когда стал свидетелем черного океана печали в чужих глазах (таких больших, способных уместить в них всю скорбь мира). Он обязан ему многим. Сонхва усмехается криво и подходит к Сану сзади. Его тяжелая рука опускается на плечо младшего, давя на кости. В этом огромном полупустом пространстве Сана оглушает характерный для выпадающей гильзы щелчок. Она катится под их ногами, а потом руку оттягивает вложенный Сонхва пистолет. — Сделай это, — шепчет Дьявол на ухо Сану. И рука с пистолетом поднимается в воздух. — Разве ты не хочешь отомстить за смерть родителей? Желание вспороть живот одним длинным движением снизу-вверх, вскрыть грудную клетку и посмотреть есть ли там сердце, горит внутри с того самого вечера, когда жизни родителей Сана были оборваны. Сейчас же он в ужасе. Убийца его семьи прямо перед ним, под прицелом пистолета, не способный сбежать или увернуться (он смог уйти от полиции, но не от Сонхва). А Сан не может нажать на гребанный курок. Его рука дрожит и наливается тяжестью. А потом и все тело. Он в секунде от того, чтобы опустить руку, но его перехватывают. Сонхва накрывает его пальцы своими. Движение на курке легкое и уверенное. Он делал это много раз. И ничто в этом не пугает его. Звук выстрела и следующая за ним режущая слух тишина. — Добро пожаловать в банду. Сан не знает, что чувствует тогда, но решимость возгорается в нем. Кем бы Сонхва не был. Сан готов сложит голову перед ним, под удар церемониального топора, а душу передать прямо ему в руки.

***

Это дивное, легкое движение чужих тонких пальцев над бумагами, редкое постукивание аккуратных ногтей по крепкому дереву стола. Будто танец цветов на ветру. Сан мог смотреть на него долгими часами, и ничто бы не заставило его отвлечься. Только тихий голос Сонхва, его усталый вздох. Его хочется успокоить, сказать что-то, что вызвало бы улыбку на его губах, которая тронула бы лучики морщинок вокруг глаз. Но Сан не может. Он знает многие виды боевых искусств, может уложить противника, тяжелее его в два раза за пару секунд, но. Не помнит, как утешить дорогого ему человека. — Сан, вы с Минги хорошо поработали над планом здания аукциона, — Сонхва поднимает ладонь к лицу, трет уставшие глаза. Его пушистые ресницы опускаются, сгущая тени недосыпа. Сан знает, что тот всегда мало спит перед большим делом. — Ты можешь идти, не перетруждай себя и отдохни. Завтра будет долгий день и тяжелый вечер. — Хённим, — пытается Сан. В его голосе нет покорной почтительности. Обычно он не называет так старшего наедине. В глазах Сонхва, устремленных на него, загораются искры наигранного недовольства из-за такого обращения. Это не что-то неожиданное, иногда приходится иметь дело с этими маленькими детскими шалостями со стороны Сана. Хотя Сонхва не может скрыть вызванную ими ту самую улыбку. Такую нежную, почти незаметную, трогающую уголки глаз только слегка. Это маленькая победа Сана и ему этого достаточно. Его сердце вмещает еще одно прекрасное воспоминание, и он исправляется: — Хён. Тебе тоже следует отдохнуть. Так что… Можем ли мы поужинать сегодня вместе? Слишком многое принимается Сонхва близко к сердцу. Каждая неудача, каждый промах, который может привести к ранению кого-то из его людей. Все его тело и разум напряжены, готовые к тому, что пол, стены или потолок могут обрушиться на него в моменте. По глубокой морщинке между бровями и смеси печали и нежности в чужом взгляде старший видит отчаянное желание прикоснуться к нему или утешить. Он выдыхает медленно, выпускает напряжение совсем немного и понимает, что может расслабиться на небольшой промежуток времени, потому что Сан — тот, кому он может доверить свою жизнь. — Можем ли мы сделать это в моем кабинете? — пытается сохранить крохи контроля в своих руках Сонхва. Лицо Сана смягчается, а потом он и вовсе улыбается, позволяя глубоким ямочкам проступить на его идеальных щеках. От него сердце Сонхва стягивается этим странным медовым чувством. У него есть имя. Конечно, Сонхва знает, чем закончится этот вечер, когда они усаживаются на диван с коробками пиццы и жестяными банками колы. Это отдает ностальгией о тех временах, полных большого потенциала и рисков. Они праздновали так свои маленькие победы или просто то, что все остались живы. И пусть сейчас они только вдвоем, а слова стали иметь больший вес, оставив в прошлом юношескую непринужденность, но Сонхва чувствует все то же знакомое тепло чужого тела рядом. Оно заставляет тело размякнуть, стать податливым и чувствительным. Время замедляется, пока Сонхва смотрит пристально и ожидающе. Когда он предложил остаться в его кабинете, а Сан согласился — это многое решило. И теперь помимо усталости в нём только чуткое волнение, поселяющееся дрожью в пальцах. Сан медленно наклоняется к нему, пока не соприкасается носами. Дыхание смешивается, горячим выдохом оседая на губах. И Сонхва тянется первым, запуская пальцы в короткие волосы младшего на затылке. На вкус они похожи после пары банок пива. Неспешными, но грубоватыми движениями избавляются от одежды, сплетаются языками, исследуют знакомые неровности тела. Все это так привычно, но не отпускающе волнительно. Сонхва опускается привычно на диван, не выпуская из пальцев пряди чужих волос, заставляя последовать за собой. Эта власть в его руках — ненадолго. Он отпускает её, позволяя перетечь по расслабленным мышцам прямо в ладони младшего на его бедрах. Нет ничего приятнее потери на более чем несколько десятков минут контроля над всем происходящим. Позволить Сану раздвинуть его ноги, прикоснуться между ними влажными пальцами, въесться этому мучительному ожиданию в его мышцы и кости. Когда они так близко — все внутри скручивается от удовольствия, особенно стоит Сану войти в него, а после скользнуть ладонью по влажной груди старшего прямо к шее. Сонхва прикрывает глаза, оплетая пальцами крепкое предплечье руки, сжимающей постепенно его шею. Мысли в его голове стихают, позволяя сконцентрироваться лишь шероховатости сухих пальцев Сана, оглаживающих татуировку, быстрых, постепенно сбивающихся с ритма толчках и шумном дыхании. Последние силы медленно покидают тело, заставляя сильно вздрогнуть, когда волна тепло обрушивается на Сонхва. Звук не выходит из его пережатого горла. Он снова крупно вздрагивает, когда Сан отпускает и целует успокаивающе покрасневшую кожу, позволяя грудному, застоявшемуся хрипу выйти наружу. Их тела снова сталкиваются, когда младший опускается рядом. Пальцы переплетаются. И это ощущение заставляет обрушиться всей усталости, накопившейся за месяцы подготовки к новому делу. Словно ветви терновника на шее оживают, чтобы стянуться удавкой. Мир перед глазами медленно туманится и Сонхва полностью расслабившись, позволяет утянуть себе во тьму. Его тяжелеющее тело медленно растворяется в знакомых крепких объятиях. Сан привычно ловит его, ощущая солнечным сплетением медленное движение чужих ребер от дыхания. Он чувствует, но все еще не дает этому названия, умалчивает имя. В кабинете поселяется тишина и комфортное чувство легкости, пока сердце младшего ускоряется. В самой глубине зарождается что-то, тревожно царапающее. Он засыпает, надеясь, что оно утихнет, когда сон утянет его. Растворится в мышцах или выйдет с тихим ровным выдохом.

***

Утром, с пробуждением в теплом свете восхода Сан чувствует — за ночь беспокойство и тревога разрослись в его теле, как забытый на несколько лет сад. Мышцы как пожеванная жвачка, приклеенная под партой, затвердели от сна в неудобной позе. Он хочет потянуться, но лишь вздыхает полной грудью. Полной грудью? Он резко открывает глаза, чтобы убедиться, что Сонхва нет рядом. И беспокойство, въевшееся в его тело за ночь, бурлит и пенится. — Доброе утро, спящая красавица, — беззлобно тянет голос откуда-то сбоку. Сан оборачивается, чтобы встретить озорство в глазах Юнхо, что перебирал какие-то бумаги у рабочего стола. Тот возвращает внимание к листам в руках, но. Юнхо всегда был проницательным и эмпатичным, должность юрисконсультанта выработала в нем привычку подмечать малейшие проявления эмоций и чувств, несвойственных или… нежелательных в их роде деятельности. Но все их близкие товарищи и так все знают. Юнхо же предугадывал: — Хва-хён ушел проверить последние приготовления перед аукционом, так что, скорее всего, он сейчас с Минги- — Я не спрашивал, — прерывает его Сан, поднимаясь на ноги, чтобы размять затекшие мышцы и поднять одежду. Юнхо снимает очки и прячет за кистью руки ухмылку, не сводя взгляда с попыток младшего не уронить перед ним плед. Он хочет сказать что-то вроде «но хотел». Сан видит это. Знает. Легкое напряжение зарождается в кабинете. Но оно скорее вызвано тревогой Сана, не улегшейся за ночь. И Чон решает оставить последнее слово за младшим. Вскоре им понадобятся силы, так зачем их растрачивать на глупый детский спор. Когда они выходят из здания офиса, на улице снежно, что редкое явление для города, покрывающего скорее смогом, чем ближе к февралю. Сан поднимает лицо к небу, ловит снежинки скулами и ресницами. Когда они с Сонхва впервые встретились погода была такой же несвойственной, как и в этот день. И это сравнение заставляет тревогу подняться к горлу новой волной. Ночью ему снилась уютная квартира, с видом на заснеженный город, Сонхва с горячим шоколадом и елка, которую они нарядили вместе. Все в нем казалось реальным и настораживающе идеальным. И тем сильнее ужасала возможность потерять. Морозным утром, накрывающим Сеул снежным покровом, Сан еще не знал, что их ждет. Ни тогда, когда садился в машину к Сонхва, ни тогда, когда они уже полные напряжения и волнения занимали свои позиции на аукционе в резких тенях и переливах от хрустальных люстр. Посреди тускло освещенного зала, в окружении бархатных стульев и выстраивающихся в пафосные пирамиды фужеров, Сан был очарован Сонхва, как и в любую их встречу. Отросшие волосы уложены назад, пошитый по его меркам в каком-то дорогом ателье Каннама, костюм сидит идеально (не может не) и шелковый платокHermesна шее, скрывающий знак принадлежности из прошлого. Сан отводит от него взгляд только, чтобы свериться с временем на дорогих часах, оттягивающих его запястье. Стрелки циферблата приближают к неминуемому. Нервы слегка натягиваются и Сан на минуту отвлекается на свою руку. Его пальцы все еще помнят тепло и мягкость кожи чужого горла, как адамово яблоко замерло под ладонью, когда он сжал шею так, как он знал — старшему всегда нравилось. Это ощущение все еще зудит под его кожей вместе с тревогой. Сан сглатывает и одергивает рукав пиджака, будто это поможет ему собраться. Он расправляет плечи, скрывая нервозность, что тянущей болью твердеет в мышцах, и смотрит на спину Сонхва, что о чем-то переговаривается с Юнхо. — Эй, Сан, — голос Минги в наушнике искажается помехами, но они не скрывают нервозности. — Херня это, конечно, но Чонхо не отвечает. — Как долго? — уточняет Сан, оглядывая зал в поисках чего-то несвойственного. Но все выглядит привычным: официанты готовятся к банкету и последующему аукциону, охрана на своих позициях, Сонхва рядом с Юнхо обсуждает план мероприятия. Минги явно хочет что-то сказать, но его прерывает обеспокоенный голос Ёсана: — У нас ЧП. Камеры в здании выведены из строя. Сан уже не слышит шипение Минги по ту сторону связи, в котором еле различимо «черт». Он приходит в движение и на ходу ловит взгляд Юнхо, подавая сигнал, чтобы тот оставался рядом со старшим. Движется достаточно быстро, чтобы в течении пяти минут оказаться перед лестницей в бронированный подвал. Охрана, которая должна охранять вход, окрашивает мраморный пол красным. — Я подхожу, не геройствуй, — трещит голос Уёна в ухе. Сан замедляется и прислушивается. Внутри тишина. Мертвая. Он останавливается у двери, выжидает до того момента, как не замечает Уёна тихо, но быстро приближающегося к нему. Пульс отдается в ушах, но не приглушает шипение в наушниках. Кажется, Ёсан пытается им что-то сказать, но связь обрывается сразу. Это не кажется катастрофой до того момента, как ворвавшись в комнату с огромным сейфом, они не понимают, что аукционные товары — не цель незваных гостей. Но к тому моменту, как Сан вырывается из подвала, чтобы вернуться в зал и быть там, где его изначальное место — рядом с Сонхва, — уже поздно. Взрыв, сотрясающий здание, подобен концу света. Настолько сильный, что кажется, будто все пойдет сетью трещин и развалится. Сан поднимается на ноги, слыша перестрелку. Адреналин заставляет его кровь кипеть, а ноги двигаться быстро. Недостаточно. Когда он достигает зала, все превращается в ночной кошмар, запирающий его внутри тесной коробки. Слепящие, хаотично двигающиеся софиты сквозь дым отражают и преломляют лучи о разбившиеся хрустальные люстры на полу, скользят по мертвым телам и раненным людям. — Хо-я, — кричит Уён, замечая Юнхо посреди всего этого хаоса в клубящемся полумраке. Сан спешит за ним, чтобы наткнуться на старшего, облокачивающегося на один из столов. Он зажимает рукой кровоточащий бок, его взгляд плывет из-за борьбы с желанием отключиться в этом прощальном танце софитов. Ужас пробуждает Сана от оцепенения, когда прижатый к груди Уёна Юнхо хрипит: — Они забрали Сонхва… Рядом с тревогой и страхом поселяется ярость, огнем вспыхивая глубоко в его костях. Голос Минги удерживает его на плаву. Он следует за ним, пытается заземлиться, но внутри слишком сильно полыхает, чувство вины дымом заволакивает мысли и взгляд. Ему что-то говорят о том, что Ёсан пытается отследить машины с похитителями. Картинки перед глазами сменяются слишком быстро. Машина, в которую они забираются с Минги, превышает все скоростные режимы. Но Сан лишь закрепляет портупею с кобурой для пистолета и надевает перчатки. Сонхва никогда не любил, чтобы у его младшего были разбиты костяшки. Но Сан давно имеет дело с кровью и травмами. И в данный момент он чувствует неиссякаемую жажду. Чужой крови. Привычную для него в юные годы, когда они вместе со старшим попадали в самое пекло деления территорий и власти. — Тондэмон? — подает голос Сан. И Минги вздрагивает рядом с ним. — Скорее всего, — отвечает Сон, возвращая внимание на дорогу. — Они ранили Чонхо и Юнхо, похитили Сонхва. В этот раз им живыми не уйти. Огни города сменяются кашей из мелькающих деревьев. И сердце внутри по-прежнему бешено сотрясает клетку ребер. Сан чувствует, как адреналин снова наполняет его кровь, чем ближе они подъезжают к заброшенным склада и заводу. Все примитивно, как любом однотипном фильме про мафию. Но для Сана это жизнь, вертящаяся вокруг Сонхва. Он, как тот пресловутый кирпич из теории разумного падения. Только наделен волей и чувствами, но вся власть — все равно в руках Сонхва. Небо над ними разрывается, будто разорванная грудная клетка. Снег хлопьями опускается, превращается в кашу из грязи и слякоти под подошвами дорогих туфель Сана, когда он во главе небольшой группы из приближенных их банды направляется ко черному входу. Взгляд затуманивает ярость, но Сан двигается в соответствии с планом Минги, как самого здравомыслящего в тот момент. Насколько безумно, должно быть, выглядит Сан в глазах других, когда без промедлений стреляет по людям или разбивает их лица о стены. Главу банды и его приближенных он оставляет в живых, скручивая и передавая в руки Минги, только для того, чтобы позже долго окрашивать их кровью полы и стены в пыточной. И даже тогда, кажется, его жажда не будет утолена. Однако одного взгляд на до боли знакомую сгорбленную спину посреди полупустого цеха достаточно, чтобы выбить из легких Сана весь воздух, а колени подкоситься. Ничто не причиняло столько боли, как пропитанная кровью и порванная в местах ударов рубашка, веревки крепко держащие за спиной руки, которыми всегда любовался Сан, отчитываясь перед старшим в кабинете, бордовые брызги на покрытом слоем строительной пыли бетонном полу. Сонхва никогда не преклонял ни перед кем колени. Но сейчас он там склонившийся и подавленный всей болью, выедающей его внутренности. Сан срывается к нему, когда старший заходится в приступе кашля, пытаясь выплюнуть кровь, подступающую к горлу. Он аккуратно поднимает его за плечи, боясь причинить резким движением еще больше боли. Лицо, которое очаровывало слишком многих сейчас в грязных разводах смеси пыли и крови. — Хён, ты слышишь меня? — хрипит Сан, продолжая сжимать плечи старшего. Он укладывает ладонь на его грудь, чтобы чувствовать, как сердце внутри бьется, как ребра расширяются от дыхания. С каждым вдохом. — Пожалуйста, хён… — Я думаю, тебе подойдет кошачье кафе, — единственное, что говорит Сонхва. Его голос мягкий, но в нем скользит острый намек на флирт. Мутный свет старых ламп не скрывает дрожащую слабую ухмылку на разбитых губах. Жажда крови снова начинает бурлить в Сане, пузырится вместе с болью в сердце, полном призраков и чувств. — Хён, — выдыхает хрипло Сан. Дыхание тяжелое от интенсивности бури внутри него. В данный момент не время вспоминать незаконченные разговоры или шутить. Его пульс ускоряется при взгляде на старшего. Тот смотрит в ответ. И в нем так много всего, но особенно усталости и неприкрытого восхищения. — Ты ведь не решил флиртовать со мной в таком состоянии, хён? В нем есть какое-то отчаяние особого сорта. Сонхва качает головой, из последних сил борясь с желанием просто отключиться и не чувствовать боли от сломанных костей и разрывов на коже. Но взгляд Сана удерживает его, присутствие знакомого тепла и запаха парфюма действует на него почти обезболивающим. — Я люблю тебя… — еле различимо оставляет в воздухе между ними Сонхва. И в незначительном свете, утопая в запахе пыли и крови, младший принимает его. Это необъяснимое чувство, оправдывающее многие поступки Сана клокочет в нем. Не пытается вырваться наружу, дав о себе знать. Потому что его невозможно скрыть. Но Сонхва дает ему название. Озвучивает его имя вместо Сана.