Холод

Любовь не выживает в холоде

      Мама всегда говорила Софье, что в холоде любовь не выживает. Будучи маленькой девочкой, она смотрела на маму и не понимала этих слов. Мама всегда была теплой. Ее руки грели ладони Софьи в холода, глаза согревали душу, когда было грустно, голос окутывал теплым одеялом, когда было страшно. А страшно было из-за маминых слов.       Они с мамой не были людьми. Так говорил папа. Он смотрел на Софью ледяными глазами и то и дело тяжело вздыхал, когда мама магией зажигала свечи взмахом руки.       — Ты учишь Софью дурным вещам, — говорил отец, качая головой.       — Я учу ее пользоваться тем, что даровала ей природа, — отвечала мать, смиряя отца долгим, непонятным маленькой Софье взглядом. Отец фыркал и уходил в другую комнату.              

***

      Софья лениво окинула взглядом стол и повела плечами от холода. Отец в последнее время экономил на дровах, заявляя маме, что деньги стоит тратить только на полезные вещи. Полезными вещами он, правда, считал все, что не касалось его семьи. Красивый хрустальный сервиз, новая отделка внешнего фасада их дома, красивое платье для приёма… Только не дрова.       Софья заметила взгляд мамы и улыбнулась ей.       — Дома холодно в последнее время, Карл, — мама повернула голову к отцу.       Тот пожал плечом:       — Оденься теплее, — сказал раздраженно, не отрываясь от еды.       Мама прикусила нижнюю губу, смотря на отца так пристально, словно никогда прежде его не видела. Софья переводила взгляд с одного родителя на другого, нутром предчувствуя что-то нехорошее.       — Какой смысл? — мама усмехнулась, качая головой и отворачиваясь от папы — теплее мне от этого не станет.       Софья нахмурилась, не понимая, что происходит. Разве мама не понимает, что если теплее одеться, то можно согреться? Да, девочке тоже не нравилось, что папа не покупает дрова, но это же не было такой уж проблемой. Софья посмотрела на маму и поразилась спокойному выражению смирения на ее лице.       — Знаешь, Карлос, — мама остановила взгляд на нерастопленной печи, — мама всегда говорила мне, что любовь в холоде не выживает. И я всегда говорила это Софье. Но я преступно долго пренебрегала своей любовью, заставляя ее выживать в лютом морозе. Довольно этого.       Отец, кажется, впервые за ужин посмотрел на маму:       — И что за бредни ты на этот раз вбиваешь в голову нашей дочери?       — Разве я вбивала ей бредни когда-то?       — Каждый раз, когда говорила с ней об этой бесовщине!       — Раньше моя бесовщина приводила тебя в восторг, — мама сжала вилку в ладони, смотря на отца зло. Софья поразилась. Она и не знала, что ее мама умеет так смотреть.       — Раньше я был глупым юнцом! — отец встал, опершись на стол кулаками, — я не умел отличать красоту от уродства!       — Значит, моя магия — уродство? — мама нахмурилась, опустив голову. Софья закусила губу и посмотрела на папу. В его глазах не было прежнего холода, была ярость и презрение. Девочка неловко положила руки на колени, зная, что ей не стоит говорить, когда взрослые заняты собой. Но, Ох! Как ей хотелось накричать на отца за то, что он обижает маму!       Конечно, Софья все еще считала, что мама преувеличила проблему, когда начала спор. Холод в доме не такой уж и лютый, но отец сейчас вел себя ужасно.       За рассуждениями Софья совсем не заметила, как мама встала, отложив в сторону вилку.       — Да, — отец произнес это слово так, что Софью пробрало мурашками. Магия — уродство? Тогда Софья…       — Разве я уродка? — Софья испуганно закрыла рот ладошками, — простите! Я не должна говорить.       Карлос сглотнул, глядя на дочь.       — Ты…       — Нет, — мама перебила Карлоса и стремительным шагом подошла к дочери, положив теплую ладонь ей на плечо, — ты не уродка. И я тоже. Урод здесь один, — она посмотрела на отца и скривила губы. Вино в хрустальном бокале замерзло. — и когда-то я считала его самым красивым человеком на свете. Мы уходим, Софья.       Девочка испугано всхлипнула и тут же встала, как повелела мама. В глазах плыло от сдерживаемых слез, а нос заложило. Софья ухватилась за мамину ладонь и едва не повисла на ней. Мама уверенно вела ее в спальню. Уже за закрытыми дверьми мама мановением руки собрала вещи в стопки и поместила их в зачарованные сумки. Софья, наблюдающая за этим, громко плакала. Она не слышала отца. Тот, кажется, даже не пошел за ними. Они совсем ему не нужны.       Софья упала на колени. Уши заложило от плача, щеки в холоде покоев горели от слез, страх от непонимания происходящего леденил душу.       — Мамочка, давай не будем уходить? Папа же просто шутит, он не…       — Здесь холодно. И я слишком долго это игнорировала.       Мама перебила ее, осматривая комнату. Все вещи Софьи были уже собраны и мама ушла, оставив ее в комнате. Девочка заплакала с новой силой, обняв себя за плечи. Да, дома и правда было, оказывается, очень холодно. До той степени, что хотелось выбежать на улицу и согреться там.       На улице стоял декабрь.              

***

      Софья давно не была ребенком. Она — взрослая женщина, мать. Но сейчас ей как никогда хотелось, чтобы пришла мама и взяла за руку. Но мамы не было. Нет, она была в порядке, но еще несколько лет назад уехала с новым мужем в другую страну. Кларисса, должно быть, еще даже не получила письмо с печальными новостями, и Софью некому было согреть. Щеки снова обжигали треклятые, непрекращающиеся слезы.       Ее сыну было три. Мальчик рос здоровым и активным. Слишком активным. Достаточно, чтобы выпасть из окна третьего этажа и разбиться.       Теперь его маленький гроб погружали на тросах в глубокую и длинную яму. Софья смотрела, не отрывая взгляда, считая, что у нее нет на это права. Хотя бы сейчас она должна следить за своим ребенком неотрывно, хотя бы сейчас уделить ему все свое время и внимание. Ее супруг стоял рядом, но к ней не прикасался, погруженный в свое горе. Он словно был где-то далеко. Софья дотронулась до его ладони, однако он не двинул руку навстречу. Женщина, разбитая смертью сына, не обратила на это внимания.       Когда ее мальчика оставили под землей навсегда, Софья пустыми глазами обвела собравшихся. Взгляд не зацепился ни за одно лицо, кроме лица мужа. Тот был несчастен. А на улице было холодно. Его руки наверняка уже превратились в ледышки. Они всегда были ужасно холодными, но нежными. Софье нравилось греть их в своих ладонях, но в последнее время муж все чаще стал отгораживаться, не позволять ей прикоснуться.       — Джон, — Софья подошла ближе к супругу и заглянула в его глаза, — ты замерз.       Мужчина окинул ее спокойным взглядом и кивнул, будто бы с неохотой взяв ее руки в свои.       — Ты тоже, — он едва заметно грустно улыбнулся, целуя костяшки ее пальцев. Софья втянула воздух через нос и покачала головой. Она недоумевала, как жизнь может перевернуться в один миг, но остаться поразительно неизменной. Стоило потеряться одной детали, как она готова была потерять всю себя.              

***

      Все случилось три дня назад. Софьи не было дома. Она ушла на прием к своей хорошей приятельнице, договорившись с мужем о том, что нянюшка останется с Максом дольше обычного. Вопреки моде, женщина предпочитала воспитывать ребенка самостоятельно, принимая помощь от нянек только в дневное время и в своем присутствии. Она сама кормила и умывала сына, сама учила его и не брала персонал на проживание, хотя супруг предлагал ей оплатить любые услуги. В тот злополучный день Софья единственный раз согласилась на то, что за сыном в ее отсутствие присмотрит чужачка. Она не слишком переживала, нянюшка была частой гостьей в их доме.       Только вот в тот день нянюшка их гостьей не стала. Софья заметила неладное еще на подходе к дому. Соседи странно смотрели на нее, столпившись у двери. Она спросила тогда у немолодой женщины, стоявшей дальше всех от входа, что стряслось, но та промолчала и покачала головой. Софья с растущей тревогой прошла в дом, нервно закрыв за собой дверь, и спросила в пустоту:       — Энн? Макс?       Ответа ей не было, но женщина старательно скинула это на то, что сын и няня наверху в дальних комнатах. Внизу живота все стянуло тугим узлом страха. Софья медленно прошла в сторону лестницы.       У комнаты сына она, хмурясь, остановилась. Все это время женщина, не переставая, звала по очереди няню и сына по именам, а теперь и из-за двери не доносилось ни шороха. Софья легко бы списала это на прогулку, если бы не толпа у двери. Глубоко вдохнув, женщина отворила дверь и резко выдохнула. В спальне никого не было.       — Гуляют! — воскликнула она и вымучено улыбнулась, — а я-то уж надумала!       Софья почувствовала, как приливает жар неловкости к щекам.       — Так что вы здесь стоите, дамы? — она вышла к соседям, осматривая их любопытно, — я уж было подумала нехорошее, но Макс просто гуляет с Энн…       Пожилая соседка, стоящая ближе всех, покачала головой и с осторожностью взяла Софью за руки, заглядывая в глаза:       — Милая, — старушка участливо погладила ее ладони большими пальцами, — я думала, тебе хоть письмецо оставят, милая. ты это, присядь на крылечко, Софушка, присядь.       Софья нахмурилась, чувствуя как в груди вновь зарождается липкий страх.       — Бабуля, в чем дело? Не стоит молодой женщине садится на холодное крыльцо. Я в состоянии стоять.       Старушка покачала головой, но переубеждать не стала.       — Сынишка твой, Софушка, такой резвый мальчонка был! — соседка сжала ладони Софьи и улыбнулась криво, — муж твой и не уследил…       Софья видела, что старушка продолжала что-то говорить, но не слышала. В ушах звенело. В голове было пусто.       — Там же нянька была. — проговорила одними губами Софья, когда немного пришла в себя.       — Нет, милая, там был только Джон.              

***

      И вот спустя три дня она стояла на кладбище и смотрела на мужа, держа его руки в своих.       Терять дитя не просто больно. Из нее душу вырвали. Душу. Не любовь. Ей не было холодно, а ее любовь не была вынуждена выживать, она жила в ее груди, теплилась под ребрами. И, хотя еще час назад ей было холодно, хотя еще час назад она думала, что согреть ее теперь совсем некому, сейчас ее грел взгляд карих глаз супруга.       — Да, — Софья чуть сжала мужнины ладони и поднесла их к губам, чтобы согреть дыханием, — идем домой? Макс не будет рад, если мы присоединимся к нему слишком рано, — в глазах мужа, как и, наверняка, в ее собственных, таилась еще не грусть, а боль. — А если мы пробудем здесь еще немного, я лягу к нему и замерзну до смерти.       Джон кивнул:       — Идем домой, а не то мы ляжем к нему и замерзнем вместе.       На улице было холодно, и Софье хотелось как можно скорее согреться дома. Там уже никогда не зазвучит смех ее сына, но быть может они с мужем рано или поздно справятся с этим, оставив в сердцах любовь.       На дворе стоял январь.              

***

Софья все никак не могла задвинуть ящик с платьями в шкаф, словно в глубине было что-то, о чем она не знала. Мысль эта была абсурдом по своей сути. Это их с мужем шкаф. Она единственная, кто приводит это место в порядок, не подпуская ни служанок, ни нянек, ни супруга. Что она могла положить на полку и забыть? Женщина вздохнула, вытащив ящик и поставив его на пол. Наклонилась, заглядывая в полку. Действительно, у самой стенки лежала шкатулка, какой ранее Софья не видела. Быть может, нянюшка сына когда-то оставила ее здесь? Или кто-то из служанок не прислушался к запрету приближаться к шкафу? Додумывать новые причины появления загадочной шкатулки она не стала, осторожно вынув ее и поставив рядом с ящиком.       Софья поправила рукава платья и вновь взяла ящик. На этот раз он поместился в полку без проблем. Закрыв дверцы, женщина подняла с пола шкатулку, рассматривая ее. Красивая. Резной орнамент по бокам, инкрустация изумрудом на крышке. Эта вещица однозначно не принадлежала ни служанкам, ни нянюшке ее ныне покойного сына.       — Ну и что же ты тут делаешь? — только сейчас в голову проникла мысль о том, что спрятанная в недрах шкафа вещь могла принадлежать супругу. В Софье тут же разгорелось любопытство. Она быстро прошла к кровати и села на край. Поставила шкатулку на колени. Пальцами пробежалась по узорам и посмотрела на дверь. Мужа не должно быть дома до самого ужина. Справедливо ли открывать тайну в его отсутствие?       Софья отвела взгляд от двери и вновь остановила его на шкатулке. Конечно, честная жена не стала бы открывать единственное скрытое от ее глаз. Но честная жена едва ли сталкивалась с тем, на что обрекает муж Софью в последнее время.       Со смерти их сына прошло три месяца. Со дня похорон Джон не обращал на жену никакого внимания, не проявлял ни сочувствия, ни внимания. Он уходил из дома раньше, чем она спускалась к завтраку, почти не говорил с ней за ужином, отходил ко сну раньше, чем она успевала подняться в спальню. Софья затухала в одиночестве, не имея морального права выйти из дома на встречу с другими дамами, пока не истек траур по ее ребенку, не имея возможности поговорить с матерью, все еще не отправившей никакого ответа на письмо о кончине внука, не получая, в конце концов, и толики участия от супруга. Софье было холодно одной, но она списывала все на тяжелые для Джона времена. Не она же одна похоронила ребенка, в конце концов. Муж справлялся как умел.       Однако разве Софье не было сложно? Разве она не заслуживала чуткости от того, кого любила больше всего на свете? Все чаще ей было преступно холодно. Софья списывала все на мартовские холода и сырость. Дом, конечно, отапливался прекрасно, но в окна, бывало, задували северные ветра. Женщина часто вспоминала одинокими днями слова матери.       — Любовь не выживает в холода, — неосознанно прошептала Софья, наглаживая изумруд на крышке шкатулки.       Она всегда боялась этих слов, не понимая, как применить их к жизни. Мамины слова всегда казались ей чем-то сакральным, означающим, что ее перестанут любить, когда придет мороз. Софья вечно с тревогой следила, чтобы мама с папой одевались тепло, чтобы сохранилась их любовь друг к другу и к ней. Стоит сказать, не вышло. Она все еще хорошо помнила день, когда мама ушла от Карлоса. Тогда и правда было холодно, и в детстве Софье казалось, что именно холод сгубил их семью. Заморозил сердце отца и его разум. Заставил папу сказать страшные вещи, а маму заставил их послушать.       В детстве фраза о холоде казалась буквальной. Она с тех давних пор ненавидела холод, отобравший у нее сначала отца, а затем сына, умершего в разгар зимы. Никакой снег не смягчил его падение, ничто его не спасло.       Одинокая слеза упала на шкатулку, не замеченная.       Сейчас же, сидя в больших, теплых покоях, Софья чувствовала, что ее любовь выживает с трудом.       Она подняла крышку и уставилась на содержимое.              

***

      Письма. Ровная стопка писем.       Софья чуть наклонила голову вбок и взяла в руки одно из них.       — Любимому от любимой, — произнесла Софья в тишине комнаты и прикусила губу изнутри. Прикрыла глаза.       В голову пришла идея вовсе не открывать эти письма, не читать их, не знать, что в них. Забыть. Но они уже были в ее руках и мыслях.       Женщина открыла глаза и вздохнула прерывисто. Открыла письмо. Пробежалась по нему взглядом, не вникая в смысл. До чего противно скреблось что-то в груди. Софья с осторожностью отложила письмо и взяла холодными пальцами следующее. Обратила внимание на дату: 17 декабря. Поразительно. Все началось еще до смерти Макса.       Софья погладила шероховатую бумагу и отложила письмо, оставив его непрочитанным. Какое унижение. Ее супруг, которого она никогда и не думала подозревать в изменах, смел вести корреспонденцию с этой вульгарной девкой, подписывавшей свои словоизлияния так банально и грязно. Та, судя по первому письму, прекрасно знала о статусе Джона и находила это занимательным и страстным.       Софья задержала дыхание, когда одна мысль пробилась сквозь пелену гневного неприятия. Няни не было на службе в день смерти ее сына. Джон отпустил ее.       Зачем женатому мужчине было отпускать няньку, если он собирался работать?              

***

      Дослушав женщин на пороге дома, Софья бросилась в церковь, чтобы своими глазами увидеть бездыханное тело сына. Она решительно отказывалась верить в произошедшее. Мало ли что сказали зеваки! Быть может мальчик просто ранен и Джон увез его в лазарет. Женщина не стала ловить карету, дольше бы провозилась. Она лишь подобрала юбку и скинула туфли, чтобы бежать быстрее. Ей было все равно на приличия.       У церкви Софья остановилась отдышаться. Она и без того была греховна самой своей сутью, одним своим существованием. Не стоило гневить Бога, когда душа ее сына в его руках, а потому женщина оправила юбку и поправила слетевшую за плечи и держащуюся лишь на веревочках, шляпку.       Перекрестившись, Софья переступила порог церкви и тут же направилась к молодому дьякону.       — Сюда привозили мальчика. Где он? Волосы светлые, три годика, он с отцом был.       — В склепе, сестрица, — мужчина сочувственно посмотрел на женщину, — ты матушка его?       Софья покачнулась и сжала челюсть. Кивнула.       — Идем, родная, идем со мной, — дьякон протянул к ней руку и показал направление. Уже в склепе, не сдерживая слез, Софья обнимала тело сына столько, сколько ей позволили служители. Мальчик не дышал, был весь в крови.       Он успел остыть. А Софья, сколько бы не держала сына в руках, не успела его согреть. Женщина не вверила, не готова была поверить в то, что ребенок, чье сердце билось в ее нутре еще три года назад, мог быть мертв, мог не дышать. Что он больше не улыбнется ей, не позовет ее смотреть на какую-то абсолютно глупую вещь, не попросит стакана воды, не пробежит мимо, едва не сбив с ног.       Сколько бы Софья не укачивала мальчика, сколько бы не целовала в лоб, его сердце не начинало биться.       Он был холодным. И Софья ничего не могла сделать с этим.       Женщина могла только рыдать до тех пор, пока сознание не начало уплывать, а кто-то из церковнослужителей не оторвал ее от сына и не передал мужу.       Джон стоял все это время у стены, не пытаясь приблизиться к супруге. Он выглядел виноватым всю дорогу домой. И был абсолютно убит все время до похорон.       И Софья не подумала спросить, почему в доме не было Энн.              

***

      Женщина просидела неподвижно некоторое время, а затем резко опрокинула шкатулку на пол, с отвращением смотря на письма.       Сейчас ее интересовало одно: сколько продолжался этот фарс? Как давно муж обманывал ее? Как долго он отказывал ей в объятиях, а вместо этого грел в своих руках другую?       И стала ли страсть мужа роковой для ее сына? Мог ли Джон скинуть ребенка из окна за то, что тот увидел лишнее? Могла ли это сделать его девица?       Мог ли Макс быть жив, если бы Софья заметила похождения супруга раньше?       Женщина полубезумно бросилась на колени, принимаясь судорожно проверять даты писем. Она не смела более давать Джону шансы даже в своем сердце. Часть ее осознавала абсурдность мысли, будто супруг мог навредить Максу. Он же любил его. Он был прекрасным отцом.       Но он когда-то говорил, что любит и ее. И что ей с этого? Отец Софьи тоже заверял ее в своей любви. И где он теперь?       Любовь мужчин подобна огню. Она переменчива. Сильна, когда ей есть, что сжигать, и готова потухнуть от малейшего дуновения холодного ветра.       Любовь не выживает в холоде…       А так ли нужно сохранять эту несчастную любовь? Так уж нужно ли дарить ей всю себя на сожжение? Что дала эта любовь Софье?       Мертвого сына. Пропавшего из жизни отца. Предателя-мужа.       Это то, ради чего она всегда одевалась тепло и следила, чтобы дров в каминах было достаточно?       Софья сжала в руке письмо с ужасной датой. На конверте ровным каллиграфическим почерком был выведен день, когда умер ее сын. 15 января. Женщина раскрыла бумагу, не утруждаясь разгладить помятости. Договор о встрече. Много мерзких обращений и намеков. Отпечаток губ в углу.       В день смерти Макса ее муж притащил в их семейной гнездо какую-то шлюху.       В день смерти Макса ее муж отослал служанку, чтобы осквернить семейное ложе.       В день смерти Макса ее муж оставил сына в комнате с открытым окном.       Даже если безумные мысли Софьи о причастности Джона к убийству Макса не были правдой… может он и не убивал, но мертв ее ребенок из-за халатности супруга.       Софья не стала читать более ни одного письма, лишь просмотрела даты. Последнее пришло вчера. Джон не остановился после смерти Макса. Он продолжил переписку и, очевидно, роман.       И все же… может Софья торопится с выводами? Может в январе Джон не приводил домой любовницу? Может он действительно работал и не заметил, как сын открыл ставни?       До ужина оставалось несколько часов. И на этот раз Джон не сможет молчать во время еды. Ему придется объясниться.       Взгляд Софьи зацепился за свечи в люстре, когда она подняла голову в попытке сдержать слезы. Воск капал на пол. Не сдержанные все же слезы Софьи тоже.              

***

      К ужину Софья спустилась в самом легком из своих платьев. Нежно-голубой муслин, чуть смоченный водой, холодил кожу, прилипая к ней. Этот наряд был летним, выходным, совсем не предназначающимся для дома и зимы. Однако Софья не позволила себе одеться теплее.       Муж и не взглянул на нее. Как и всегда.       — Неужели тебе вовсе не хочется посмотреть на красивую даму, Джон? — спокойно спросила женщина, присаживаясь за стол. Внутри нее бурлила ярость и что-то еще, ей не ясное.       — Я не сомневаюсь в твоей красоте, — Джон отпил вино из бокала.       — И, вне всякого сомнения, твоим глазам достаточно одной красивой женщины, даже если дома ждет другая, — Софья с мрачным удовлетворением наблюдала, как муж поперхнулся и оставил от себя бокал. — Ты наконец обратил на меня внимание. Поразительно.       — Софья.       — А стоило обратить больше внимания на сына, — припечатала женщина, не позволяя перебить себя, — а не на какую-то дрянь. Стоили твои плотские утехи его жизни? Стоили, как я погляжу, — она повысила голос, гневно оправив спавшие на лицо светлые пряди, — ты же вовсе не прекратил эту. связь!       Джон побледнел, не смея вставить ни слова. Софья перевела дыхание. Никогда прежде не смела она так говорить с супругом. И это привело женщину в еще большую ярость:       — Чем я была тебе плохой женой, Джон? Я всегда была послушна, скромна, покладиста! Я заботилась о тебе и сыне, я носу из дома не казала. Я всю себя тебе и только тебе отдала. И что я вижу? Ты трепетно хранишь писульку какой-то вульгарной дряни! За что мне это? Чем я провинилась перед тобой?       — Ты… — Джон прикрыл глаза, по всей видимости не зная, что ответить, — ты ничем не провинилась. Ты была примерной супругой: доброй, чуткой, спокойной. Словно сошла со страниц учебника по домоуправству. — Муж посмотрел на нее с болью и, помешкав секунду, продолжил, — Разве мог я полюбить учебник, Софья?       Ей словно дали хлесткую пощечину. Женщина обмякла на стуле, чувствуя, как что-то, что и без того держалось на хлипкой ниточке, оборвалось в эту секунду. Джон подлетел к ней и встал на колени справа от нее, что-то шепча. Но Софья не желала слушать.       Ее вина в том, что она не была ни в чем дурном повинна?       За это ей все эти страдания? Или это Бог наказывает ее за ее родовое уродство? Но она же не использовала его со дня, как отец объяснил ей ее беду. Разве она так грешна, что у нее следовало забрать семью?       Или Бог просто забыл о своей грешной рабыне, когда она родилась с недугом. Тогда зачем же она столь старательно была хорошей? Всегда ставила семью во главу угла, идеально вела быт, заботилась о слугах, как о детях своих, ухаживала за супругом, подавала бедным, не пользовалась тем, что, как говорила мама, дала ей природа.       Все это напрасно?       — Что ты делал, когда Макс упал?       Это единственное, что она хотела узнать прежде, чем делать что-либо.       — Я, — Джон зажмурился, по лицу его потекли слезы, — мы с Габриэлой. мы… — он стал задыхаться, не смея произнести очевидное.       — Ты любишь ее?       — Да, — Джон безостановочно целовал руки Софьи, вымаливая так прощение, — да, прости меня, Софья, да! — Лицо его исказилось в муке.       Поразительно. Джон любил другую так сильно, что это перевесило его чувство долга перед семьей.       — Мама всегда говорила, — отстраненно проговорила Софья, отнимая руки у Джона и поднимаясь, — что любовь не выживает в холоде. — она отошла от все еще стоящего на коленях супруга, — Что же, мне остается лишь надеяться, что она была права. Потому что все, что дала мне любовь — это боль.       Софья без каких-либо мыслей наблюдала, как лед распространялся от ее ног по полу, как потух камин, а за ним и свечи, оставив их с Джоном в темноте, оставив ее в темноте.       Она ушла из дома в марте. И лета в том году не увидел ни один человек в стране.