За гранью доверия

      - Да, я могу и делаю это, если ты, конечно, не заметила этого.       Слишком самодовольный голос исходит из горла этого мужчины. Силко тщательно наблюдал за каждый мелкой мимикой на моем лице. Слишком тщательно. Очередная сигара в его руках крутилась между пальцами, выписывая в воздухе пируэты. Он думал, он анализировал, прочитывал.       - Мне это не нравится! Какая мне польза от этого союза? - Я отвернул голову в сторону, чтобы не видеть тебя. В голове тысяча и одна мысль, но одновременно в голове пустота. «Как же… что происходит? Я не… нет…. Отец...». От этого торнадо без ветра сносило голову и из моих губ прозвучал совершенно неуместный ответ, - тем более, что ты такой старый!       Он тихо рассмеялся. В комнате снова эти тяжелые шаги, больше похожие на тщательные выстрелы снайпера в цель. Его рука, кривая и совершенно неизящная, схватила тебя за нижнюю челюсть и настойчиво повернула твое лицо, чтобы ты снова посмотрела на него или чтобы он еще раз рассмотрел свой «приз». Кто знает?       - О, так тебя беспокоит мой возраст больше, чем твоё положение сейчас? Как беспечно с твоей стороны, куколка. Ты не видишь выгоды? Мне чертовски НЕ жаль тебя. Твоя семья будет более состоятельной и уважаемой со мной, с самым богатым и влиятельным человеком в Зауне.       Он слегка наклонил голову, тщательно рассматривая твои сужающиеся зрачки. Я совершенно больше не ошибалась кто передо мной. «Химбарон Силко..» пробежалось в моей голове, рассеивая любые сомнения в его личности. Бессознательно или нет, я не знала ответа, дыхание стало контролироваться мозгом, заставляя меня думать о том, чтобы сделать вдох.       - Так ты Силко…, - очень тихо сказала ты, сопротивляясь его хватке на твоих мышцах нижней челюсти. Ты это сказала то ли для себя, то ты для него. Неважно, сейчас это не важно, - ДА, ТЕПЕРЬ МЕНЯ ЕЩЕ БОЛЬШЕ БЕСПОКОИТ ТВОЙ ВОЗРАСТ! Ты, наверное, мамонтов застал!       Силко тихо усмехнулся, продолжая рассматривать твоё лицо. Словно он искал наличие внешних дефектов на своей кукле. Он заметил румянец на твоих щеках, и его губы расплылись в довольной улыбке.       - Ты удивлена? Ты только сейчас догадалась, кто я? Да, я Химбарон Силко, человек, который практически контролирует весь город.       Мужчина снова усмехнулся, но сначала никак не прокомментировал твои последние слова, просто слегка наклонил голову в бок.       Теперь он был так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице. «Ещё немного, и он меня сожрёт...» — яркая мысль в твоей голове, когда мои глаза встретились с его ярким мутировавшим взглядом. Это чувство страха было самым неописуемым в моей жизни: мне не хотелось кричать, у меня не получалось отстраниться. Тело застыло, и я не могла пошевелиться. Сонный паралич не был таким страшным в совокупности с человеческой фантазией в виде бабаек, как этот взгляд. Даже обычный выдох был по тяжести как тонна кирпичей. Закон жизни: бей или беги, разбился вдребезги, когда эти глаза были так близко.       - Возраст — это всего лишь количество ошибок, которые ты успел совершить, прежде чем стал слишком умён для них. И.. мамонтов? — его голос звучит почти ласково, но в интонации скользит сталь, — О, деточка, если бы мамонты были так страшны, как я… они бы давно вымерли дважды.       - Ты слишком близко ко мне. Отойди, и я продолжу разговор.       Он чуть отстраняется, но палец всё ещё задерживается на краю твоей челюсти, будто проверяя, дрожишь ли ты.       Ты хотела сказать это уверенно. Хотела, чтобы голос звучал ровно, чтобы он услышал: ты не игрушка. Но слова вышли дрожащими, как будто кто-то другой говорил за тебя, прячась глубоко внутри, где ещё теплилась надежда на бегство.       Твои пальцы судорожно сжались в кулаки за спинкой шаткого стула, но ты не смела оттолкнуть его — даже мысль об этом казалась безумием. Силко был слишком близко. Слишком реален. Его запах — смесь табака, химии и чего-то металлически горького — проникал в лёгкие, словно яд, замедляющий реакцию.       Ты не дрожала. Потому что тело перестало слушаться. Каждая мышца окаменела, каждая клеточка замерла, будто приговорённая к смерти в ожидании выстрела. Ты не могла отвести взгляд. В его глазах ты видела себя — маленькую, беспомощную, раздавленную его вниманием, как бабочку под стеклом коллекционера.       И самое страшное — ты понимала, что он это чувствует. Он читает тебя, как книгу, которую уже читал много раз. Он знает, что ты боишься. Знает, что ты не знаешь, как быть дальше. Знает, что ты уже не та, что несколько минут назад.       Он не спешил уходить. Напротив — задержался, будто вкушал момент, как дорогой дым сигары, что медленно расплывался в воздухе за его спиной. Его палец всё ещё лежал на краю её челюсти, но теперь он чуть надавил — не грубо, но достаточно, чтобы она почувствовала: он может сделать больно, если ему это станет интересно.       Его голос опустился ниже, стал бархатисто-ядовитым, как шипы, обвитые розами.       — А если я этого не сделаю? —он почти промурлыкал, — Ты ничего не можешь сделать мне прямо сейчас… ты забываешь, что ты полностью в моей власти. Твои руки связаны, и я пока не планирую их отпускать.       Он говорил спокойно, почти ласково, но каждое слово было ножом, аккуратно вбитым между твоих рёбер. В его глазах, этих мутировавших, почти кошачьих, проскальзывали тени прошлого — годы выживания, предательств, крови и власти, которую он заработал собственными руками. И теперь он смотрел на тебя так, как смотрят на новую игрушку, которая ещё не знает, сколько раз сломается, прежде чем понравится владельцу.       Силко не торопился. Он знал: страх вкуснее, когда он свежий. Когда он ещё не перерос в покорность, но уже начал подтачивать сопротивление. Он чувствовал, как напряглась её шея, как затаилось дыхание — и улыбнулся уголком губ, не отводя взгляда.       — Не бойся так, куколка, — прошептал он, почти лаская словами, — Я ведь только начинаю показывать тебе, кто здесь хозяин.       - Пожалуйста.       Я не хотела говорить это вслух.       Само это слово казалось предательством — предательством моей гордости, моего страха, даже моей ненависти. Но я знала: «..если будешь продолжать сопротивляться напрямую, он только усилит давление….». Он получает удовольствие от борьбы. От страха. От меня.       И тогда я решилась на маленькую уступку или хитрость. Я еще сама не решила, что выбрала. Это — не потому, что сдалась, а потому что хотела выиграть хотя бы мгновение передышки.       Простое слово. Мягкое. Женственное. Почти безобидное. Но внутри него скрывался весь мой расчёт. Я надеялась, что он отреагирует именно так, как любят реагировать мужчины, когда женщина становится… милой. Вежливой. Покладистой.       Я знала, что он видит игру. Возможно, даже ценит её. Но я всё равно попробовала — потому что это был единственный способ сохранить хотя бы видимость контроля.

«..Я все еще Ева Милгер… Даже без отца, я все еще тактическая мощь…Наверное..»

      Я не просила его быть добрым. Я просила его остановиться. Хоть на секунду. Просто чтобы я могла вздохнуть. Чтобы сердце перестало колотиться, как будто готово выпрыгнуть из груди. Он чуть отстранился — совсем немного, ровно настолько, чтобы ты почувствовала разницу, но не поверила в свободу. Его палец всё ещё лежал на твоей коже, но теперь он слегка провёл немного ниже твоей нижней губы, прежде чем опустить руку.       — "Пожалуйста"? — протянул он, растягивая слово, как паутина между пальцами. — У тебя действительно хорошие манеры по сравнению с тем, что было пять минут назад, когда ты просто ругалась и кричала.       Его глаза блеснули — не злобой, а чем-то более опасным. Интересом.       — Мне нравится, когда ты говоришь "пожалуйста". Твоя реакция нравится мне ещё больше.       Он сделал паузу, рассматривая тебя, как коллекционер, который только что получил редкий экземпляр. «Вкусно, интересно».       — Ты выглядишь чертовски очаровательно, когда сомневаешься.       Ты должна была бы почувствовать облегчение, когда он отошёл на шаг назад. Но ты знала: это не отступление. Это просто пауза перед следующим ударом. Он бросил недогоревший окурок сигары на пол, потушил его каблуком, как будто припечатал точку в разговоре. Его взгляд был тяжёлым, почти презрительным, но в нём всё ещё мерцала эта странная смесь интереса и насмешки.       — Почему не взял просто деньги или влияние? Я не вещь. Я не титул. Я не красивый значок на твоем рукаве.       Он слегка склонил голову набок, будто рассматривал тебя как интересный экспонат в музее. Его губы тронула едва заметная усмешка — не злобная, а скорее… развлекательная.       — Не вещь?       Он сделал паузу, отчётливо смакуя каждое слово.       — Но ты же понимаешь, что это вопрос восприятия, правда? Для меня — ты вещь. Для твоего отца — инвестиция. Для общества — красивый символ. А твоя личность...       Он шагнул ближе, медленно, почти театрально, и опустился на корточки перед тобой, чтобы оказаться на уровне твоих глаз.       — Твоя личность — это то, что я могу позволить тебе сохранить до тех пор, пока она мне не помешает.       Его взгляд был плотным, как туман в Зауне — не прозрачным, а давящим, непроницаемым. Он говорил мягко, почти шёпотом, но каждое слово резало с точностью скальпеля.       — Деньги можно купить. Влияние — заработать. Но женщина, которая думает, что имеет право спрашивать «зачем»…       Он чуть наклонился к тебе, его дыхание снова касалось твоей кожи, и ты чувствуешь, как внутри всё сжимается.       — Такая женщина — слишком хороша для простого украшения. Она становится инструментом, которым хочется играть.       Он выпрямился, отступив на шаг, и его голос стал жёстким, как удар по столу:       — Да, ты права. Мне нужны твои статус и красота. Ты действительно думаешь, что такого мужчину, как я, интересует что-то ещё? Мне не нужна твоя личность. Это пустая трата ресурсов. Я не твой дорогой отец. Это всего лишь сделка на бумаге.       Силко подошёл к окну, где сквозь грязные стекла просвечивал болезненно-красный свет Зауна.       — Я играю в свои игры по своим правилам. И не по указаниям жалких людей, как твоя семья.       — Ты обеспечиваешь всё, что я хочу: дорогие ткани, украшения, лучший досуг. Я буду жить в отдельной квартире, в другом городе… и не видеть тебя. И не буду спать с тобой. Никогда. Только с этими условиями я скажу тебе «Да». Иного решения я не принимаю.       Мой голос дрожал. Не от страха. Это почти манифест личности, попытка сказать: «Я ещё не сломлена». Скорее от напряжения — будто каждое слово приходилось вырывать из самой глубины себя, чтобы оно не сорвалось в крик или слёзы.       Я знала, что это глупо. Знала, что он может рассмеяться в лицо или вообще игнорировать мои слова. Но если сейчас она не скажет этого, то потеряет даже право называть себя собой.

      «Я не позволю ему сделать меня своей тенью..... Только блять не сейчас....Не позволю превратить в украшение на стене. Если я соглашаюсь — пусть будет моё условие. Хотя бы одно... Я смогу.» думала я.

      Каждое слово было ударом по его власти, но и мольбой — мольбой оставить ей хотя бы крупицу достоинства.       Ты думала, что он разозлится.       Или бросит в лицо презрительное «нет» и забудет об этом.       Но он снова усмехнулся. Медленно. Почти с удовольствием. Как будто ты только что подарила ему новую игрушку.       — Жить в другом городе? — протянул он, чуть наклонив голову, — Не видеть меня? Не спать со мной?       Он сделал паузу, подходя ближе, и опустился перед тобой на колени так, что теперь его лицо было вплотную к твоему.       — Куколка, ты действительно веришь, что можешь ставить мне условия?       Его голос был мягким, почти нежным, но в нём скользила угроза — как яд, замешанный на меде.       — Думаешь, я женюсь на тебе ради ночей в постели? Нет, Ева. Я женюсь на тебе потому, что ты — символ. Потому что ты красивая, умная, и в тебе есть этот огонь, который я могу либо потушить, либо направить в нужное мне пламя.       Он провёл пальцем по твоему лицу, и ты не могла отвести взгляда.       — Ты хочешь жить в другом городе? Хорошо. Я куплю тебе особняк. В Верхнем Пилтовере. Подальше от Зауна.       Он улыбнулся уголком губ.       — Ты не хочешь спать со мной? Прекрасно. Я не торопливый человек. Время работает на меня. Всегда работает на меня.       Его взгляд стал серьёзным, почти холодным.       — А вот жить отдельно..., - Он замолчал, давая тебе время перевести дыхание, — ...это условие, которое я могу принять. На время..., - Его палец скользнул ниже, к основанию твоей шеи, где билось сердце. — Но помни: ты — моя. По бумагам. По праву. По смыслу. И однажды ты сама придёшь ко мне. Не из-за долга. Не из-за страха.       Его голос стал почти шёпотом.       — А тогда я решу, приму ли я тебя обратно.       — Поверь, — прошептала я, и голос мой звучал так, будто вырвался из самой глубины души, — я не приду к тебе по своей воле. Никогда. Я лучше умру, чем это сделаю.       Слова повисли в воздухе, как капля крови на белом листе бумаги. Грязь на фоне безупречности. Он стоял, слегка наклонив голову, как будто рассматривал меня заново. Как если бы только что понял, что игра становится интересной.       Он медленно приблизился ко мне. Не спеша, будто каждый дюйм был частью ритуала. Запах его дыхания снова оказался слишком близко — смесь пота, сигар и чего-то химического, от чего начинало мутило.       — Умереть? — прошелестел он, почти насмешливо. — Да ты вообще понимаешь, что такое настоящая смерть, деточка? Это не красивое слово в конце письма. Это не романтическая жертва. Это гниль. Боль. Тишина, которая не кончается, - Его глаза блестели, как два острых ножа. — Так что не говори ерунды. Ты даже не представляешь, сколько ещё можешь вынести.       Он сидел рядом со мной, так, чтобы наши лица были на одном уровне. Его палец снова коснулся моей щеки — мягко, почти ласково. Но я знала: это не ласка. Это отметина. Предупреждение.       — Я не стану тебя просить. Не буду заставлять, - Он чуть улыбнулся. — Я просто подожду. Подожду, пока ты сама придёшь. Когда перестанешь ненавидеть меня больше, чем себя. Когда поймёшь, что никто другой не сможет сделать тебя такой, какой сделаю я.       Он замолчал, и его голос стал ниже, почти шёпотом:       — И тогда я решу — взять ли тебя обратно… или выбросить, как ненужную игрушку.       Мне хотелось закричать. Ударить его. Плевать ему в лицо. Но я сидела. Немая. Связанная не только верёвками, но и этим взглядом, этими словами, этой уверенностью, с которой он говорил обо мне, как о вещи, которую можно использовать, а потом отбросить.       — Ты думаешь, ты свободна? — добавил он, вставая. — Ты уже моя. По праву. По смыслу. По тому, как ты сейчас смотришь на меня.       Он усмехнулся, и эта усмешка была хуже любого удара.       — Просто ещё не знаешь этого.       Я хотела сказать ему, что он ошибается. Что я никогда не буду его. Что он — урод, мразь, чудовище. Но вместо этого я просто сидела, чувствуя, как внутри всё трещит. И понимала одно: «Этот человек не собирается меня сломать. Он хочет, чтобы я сделала это сама.»