Смерть придет, у нее будут твои глаза

…У нас есть лишь один выход… …Уничтожить Ворона. Без него Дорак притихнет… …Ты – единственный человек чести рядом с кэналлийцем… …Убить Ворона предстоит тебе. Ричард уже покинул особняк эра Августа, но его слова эхом отдаются в голове, оглушают, почти сбивают с ног. Он будто в полусне добредает до какой-то площади, садится на край фонтана, вцепляется в него бледными пальцами – на всякий случай, слишком уж ватным, не своим ощущается сейчас тело. Взгляд цепляется за кольцо. Увидь его Дик при других обстоятельствах, не задержал бы внимания дольше пары секунд. Кольцо как кольцо, мутно-алый камень на блестящем золоте. Окделлы такое не носят. Но сейчас от одного его вида внутри все холодеет, слепляется в тугой противный ком и ухает вниз. Ричард бы многое отдал, чтобы никогда не видеть этот перстень и не знать о его существовании. …Убить Ворона предстоит тебе… Ну зачем Дораку понадобилось устранять людей чести? Почему именно сейчас? И эр Рокэ… Неужели он действительно согласен с этим чудовищным планом?! Ричард мечется от вопроса к вопросу и ни на один не может найти ответа. Выбросить яд? А толку? Тогда лучше было не брать его вовсе, а сейчас поздно, он уже позволил себя в это втянуть. Рассказать обо всем Рокэ? А если он правда согласен с Дораком? Тогда Ричард сам принесет ему доказательства заговора, сам же этим доказательством и станет. Люди из списка погибнут, и вина за их смерти будет лежать и на Диконе тоже. Попытаться переубедить его, чтобы он уговорил Дорака отказаться от своей затеи? А станет ли он слушать? То, что они с Рокэ успели… сблизиться после Дарамы, вовсе не значит, что теперь он прислушается к такой просьбе. Для Алвы на первом месте Талиг, и для его защиты он пойдет на все – Ричард это хорошо усвоил при взрыве Очей Сагранны. Тогда Рокэ, не взирая на попытки окружающих изменить его решение, без колебаний обрек на смерть тысячи невинных, по сравнению с которыми десятки имен в списке кажутся сущей мелочью. Нет, если тот согласен с тем, что для безопасности страны эти люди должны умереть, ничто не сможет убедить его в обратном. Сделать то, о чем просил эр Август? Ричард жмурится и отворачивается к воде, чтобы больше не видеть проклятое кольцо. Мысленно пробегается по воспоминаниям о событиях, пережитых вместе с Алвой, и те отчего-то кажутся невыносимо яркими. Особенно те, что были после Дарамы. На секунду Дикону малодушно думается, что лучше бы с ним ничего этого не случалось, лучше бы он все еще ненавидел Рокэ, и тогда сейчас все было бы намного проще. В следующий миг он обреченно признает, что, дай ему кто-то сейчас возможность исправить эту часть прошлого, он ни за что бы ею не воспользовался. Слишком дорог стал ему Рокэ, слишком важен каждый связанный с ним момент. Так что же, твари раздери, делать?! Выбросить нельзя, рассказать тоже, а всыпать яд в бокал Алвы Дикон не сможет, просто не сумеет заставить или выдаст себя в первый же миг. А даже если бы сумел, как потом жить, зная, что Рокэ мертв, и мертв из-за предательской подлости Ричарда?! Мелькнувшую было мысль как-нибудь добраться до Дорака Дик отметает сразу. Даже эр Август не может этого сделать, а у Ричарда тем более ничего не выйдет. Только приблизит своими действиями расправу над людьми чести. Ричард до вечера перебирает варианты по кругу, мечется от одного к другому, но не может найти среди них верный. Так ничего и не решив, он возвращается в особняк на улице Мимоз. Рассеянно кивает на слова Хуана о том, что монсеньора сейчас нет дома, и поднимается в свою комнату. Несколько секунд сверлит кольцо взглядом – в слабом свете закатного солнца камень в нем сдержанно блестит и кажется Дику слишком зловещим, напоминающим свежую кровь. Неаккуратно, торопливо стаскивает его с пальца и сует в карман плаща, поддаваясь желанию избавиться от него, хотя бы ненадолго. Плащ вешает на спинку стула, а сам садится на кровать, погружаясь в новую волну мыслей и поиска решения. Кольцо, даже находясь в кармане, притягивает взгляд и отвлекает, поэтому Ричард разувается, ложится спиной к той части комнаты и снова пытается сосредоточиться на имеющейся проблеме. Но ничего нового придумать не удается, все имеющиеся варианты кажутся заведомо проигрышными. Хорошо, что Алва уехал. Сейчас к разговору с ним Ричард не готов совершенно. А разговаривать придется, даже если решить не рассказывать о яде и не использовать его. Они с Рокэ почти все вечера проводят вместе, сегодняшний, если тот вернется не слишком поздно, не должен стать исключением. Алва точно заметит странности в поведении Дика – он ведь так и не научился хоть немного скрывать свои чувства – и не отступится, пока не выяснит их причину. Не пойти тоже нельзя, это будет еще подозрительнее. В какой-то момент на Ричарда наваливается жуткая усталость. Он вяло пытается с ней бороться, но мысли разлетаются, будто сдутые ветром листы, оставляют вместо себя сонную пустоту, быстро затапливающую Дикона с головой. Когда Хуан приходит, чтобы сообщить о возвращении Алвы, Ричард спит самым крепким сном. *** Ричарду снится смерть. Она приходит неслышно, скользит бесшумной тенью, но Дикон знает о ее присутствии еще до того, как та неожиданно горячими пальцами касается шеи и возникает прямо перед ним. Знает и ждет – почему-то не чувствует страха, хотя должен, точно должен, слишком ясно понимает, что сейчас должно произойти. Он смотрит в ее лицо – и не может различить. Оно будто соткано из мутного тумана, не дающего зацепить взглядом и сохранить в памяти хотя бы одну черту. Только глаза, будто в противовес, необычайно четки, ярки и – знакомы. Ричард хрипло и резко втягивает в себя воздух, уверяет себя, что ошибается, хотя знает, что никогда и ни с чем бы не смог их спутать. Смерть синеглазая смотрит в упор холодно – как мастер на задачу, подобную которой он выполнял уже тысячи раз –, и не понять, о чем думает и думает ли – не прочесть смертному ее взгляда, не различить скрытой на дне его истины, только и остается, что смотреть и ждать, и сгорать изнутри в пламени воспоминаний. Она склоняет голову, и на миг Ричарду чудится, что лицо ее – на самом деле ЕГО, улыбается то ли ядовито-острой, то ли теплой, самой редкой и самой родной улыбкой... А затем в него вонзается холодная сталь. Удар приходится в грудь, но болью прошивает все тело. Словно вместо одной шпаги ударили тысячей ледяных шипов. Колени подкашиваются, он хватается за лезвие руками в едва осознаваемой и, в общем-то, бесполезной попытке не упасть. В следующий миг Она бережно, почти ласково и неожиданно легко удерживает его от падения свободной рукой, а затем втыкает шпагу глубже, до упора. Почему–то все это время Дикон не может отвести взгляда от ее – ЕГО – глаз, и чем сильнее боль, тем больше он ощущает потребность смотреть, ни за что не разрывать контакт, даже если бы это было необходимо для прекращения пытки. Она (ОН?) тоже смотрит, не моргая, будто в душу его заглядывает, изучает всеобъемлющей синевой каждый ее уголок, даже тот, о котором сам Ричард давно позабыл. На смену холоду быстро приходит жар. Он жидким пламенем растекается по венам, наполняет тело до краев, просачивается в душу и разум, выжигает все, что считает неугодным и лишним. Наверное, этот жар тоже разумен, хотя бы отчасти – слишком уж четко и направленно он действует, да и Ричарду все время слышится шепот, звучащий будто изнутри его собственной головы. Впрочем, может, это просто порожденный болью морок, а сжигающее его пламя – всего лишь инструмент, управляемый Ее волей. Дикон и чувствует, и не чувствует боль. Проживает каждый миг в агонизирующем теле, и будто находится вне его, наблюдает со стороны за… За чем? Странно, ему же сначала казалось, что понимает смысл происходящего, а сейчас он не может вспомнить хотя бы малую часть. Все расплывается и покрывается вязкой чернотой. Или это Ричард растворяется в своем же мраке? Странно, но он не чувствует себя умирающим. Скорее освобожденным от чего-то неправильного, болезни, давно разросшейся и укоренившейся в нем настолько, что он сам совсем перестал ее замечать. "Спасибо" Мысленно благодарит, пока не понимая точно, за что, но ощущая, что Она сейчас чем-то очень ему помогла. На шепот сил не хватает – даже мысль получается такой невнятной и скользящей, что больше напоминает слабую волну чувства. Но Она ее слышит и понимает, и Ричарду снова видится улыбка на ее незримом лице, и словно бы одобрение, благословение на еще не осознанную, но уже выбранную дорогу. *** Жуткое смиренное спокойствие растворяется вместе со сном, даже чуть раньше, и теперь ничто не может помешать волне чистого ужаса накрыть Ричарда с головой. Он подскакивает на кровати, дышит рвано и хрипло, в последний миг успевает удержать рвущийся из груди вопль. Неосознанно, судорожно прижимает ладонь к месту, которое во сне проткнуло шпагой, будто еще ощущая призрак пережитой боли. Пытается выровнять дыхание, мысленно, будто молитву, твердит себе, что это – всего лишь дурной сон. Жмурится до цветных пятен перед глазами, утыкается лбом в колени, обхватывает их дрожащими пальцами, краем сознания вспоминает, как Айри, чтобы успокоиться, дышала на счет, и пытается сделать так же. Замедляется медленно, неровно, любая неосторожная мысль может свести все старания на нет. В стремлении их избежать Дикон настолько отстраняется от окружающего его мира, что теряет ощущение времени, не слышит стук в дверь и что–то спрашивающий из–за нее голос, не замечает, как после она открывается, как кто–то входит в комнату и зовет его по имени. Прикосновение к плечу – осторожное и бережное – все равно выдергивает в реальность слишком резко. Ричард не успевает ничего осознать, только дергается, машинально пытается отстраниться, испуганно поднимает на вошедшего взгляд. Сталкивается с синевой – невыносимо похожей на ту, из сна, но, в отличие от нее, лишенной и намека на то нечитаемое и всеобъемлюще–холодное выражение. Вместо него в ее океане плещется ничем не скрытая тревога, и только благодаря ней Дик наконец может отделить кошмар от реальности. Расслабляется, только сейчас вдруг понимая, как вымотал его этот ужас, судорожно выдыхает и закрывает глаза. Рокэ ничего не спрашивает. Обнимает – все еще осторожно, будто боясь навредить ненароком –, зарывается пальцами в волосы, перебирая русые пряди, тихо шепчет что–то успокаивающее. Ричард не вслушивается в отдельные слова, сосредотачивается только на голосе. Обнимает в ответ, кладет голову на его плечо и только после этого наконец начинает чувствовать себя спокойно. В безопасности. Они сидят так еще какое–то время. Дик не знает, сколько именно. Если бы было можно, он бы вообще предпочел провести так остаток жизни, но это недостойно герцога и человека Чести... Эта мысль быстро воскрешает воспоминания о событиях вчерашнего дня и тем самым развеивает установившееся спокойствие. Он ведь так и не успел решить, что делать с ядом – как только заснуть умудрился с такой–то дилеммой в голове –, и, вспомнив об этом сейчас, почти поддается панике и собирается экстренно что-нибудь придумать, но... Ричард с удивлением замечает, что выбор больше не вызывает у него сложностей, и сама проблема вдруг кажется до того простой, что он сам теперь не может понять, отчего вчера она казалось такой серьезной и неразрешимой. Ну в самом деле, он уже не тот мальчишка, не знающий и слепо ненавидящий Алву, так с чего вдруг решил, что яд может оказаться наиболее правильным выбором? Дикон отстраняется – нехотя, но чувствуя потребность покончить с этой историей как можно быстрее –, подходит к стулу, достает из кармана висящего на спинке плаща злополучный перстень, возвращается к кровати и протягивает его Рокэ. Тот все понимает правильно еще до того, как Ричард тихо, немного нескладно, но твердо рассказывает ему обо всем. По старой привычке внутренне сжимается, ожидая в ответ жалящую колкость, но Рокэ молчит. Смотрит внимательно–цепко помрачневшей вдруг синевой, будто пытается разглядеть в Ричарде малейшие признаки сожалений в сделанном выборе. А может... Хотя какое "может", кэнналийцы не могли не заметить странностей в его поведении и нового кольца, не доложить о них своему соберано тем более, а тот не мог не догадаться, что эти факты значат, и поэтому точно знал о яде. Знал... И не приказал забрать, не сделал ничего, чтобы избежать отравления – даже не показал, что его "подготовка" не является для него тайной. Ждал решения самого Дика. Через миг мрачность во взгляде Алвы исчезает – не растворяется полностью, уходит на дно. Он улыбается – Дикон, как ни старается, не может понять эту кажущуюся и теплой, и печальной, улыбку –, взъерошивает ему волосы, и Ричард, не удержавшись, снова прижимается к нему с объятиями. Слышит сверху смешок и комментарий – что-то про любвеобильность некоторых северных герцогов –, совсем не обидные. В этот раз они так сидят совсем недолго. Рокэ просит Ричарда не покидать особняк и не показываться в окнах. -Что ты задумал? -Злодейство. Страшное и ужасное злодейство. Ричарда такой ответ не устраивает, только сильнее разжигает любопытство, но весь вид Рокэ с его лукавым прищуром глаз говорит о том, что он не собирается раскрывать карты сейчас. Кажется, все чувства Дикона написаны у него на лице – по крайней мере Алва снова смеется, говорит о необходимости всерьез взяться за его обучение хоть как-то скрывать эмоции от окружающих, целует, коротко прощается и покидает комнату. Ричарду нестерпимо хочется выглянуть в окно, проводить взглядом всадника на вороном коне, но он сдерживает себя. Доверяется Рокэ. Вечером, когда Алва вернется, им о многом предстоит поговорить. Ричард наконец решится спросить о всем, о чем раньше боялся. Рокэ впервые за долгое время не станет уходить от ответа и скрываться за бесчисленными колкостями. Он расскажет о Джастине, о настоящих «отношениях» с королевой, и – в самом конце, когда юноша узнает все, что хотел – о своем проклятии. Расскажет о том, что все, кто ему дорог, обречены либо предать его, либо погибнуть, и предложит Ричарду освобождение от клятвы и возможность завтра же уехать в Надор. Дикон не согласится. Они заснут на рассвете, впервые в одной постели, и солнце не захочет им мешать. Улыбнется Синеглазая, довольная проделанной с ними работой, и растворится в тени. Да, им еще предстоит трудный путь, много несчастий обрушит на них излом эпох близкой к гибели Кэртианы. Но Она будет спокойна. Знает, что они справятся.