Вздутые вены

      Каждый человек, утопающий в быстром дофамине, думал о том, как он заряжен энергией, скачок адреналина и мягкие конечности, отличное настроение и развязность, оно делает из тебя крутого. Тебе больше не скучно и ты готов покорять сцену, готов сделать всё то, что откладывал на завтра. И как только эффект проходит, ты чувствуешь пустоту, нет больше того драйва, что даёт вещество, текущее по всему твоему телу. И каждый такой человек думает, что если он порадует себя очередной дозой счастья, то в отличие от других не станет чувствовать радость жизни только после разжëванной таблетки. Но вот он решает попробовать, и послезавтра, и всю оставшуюся неделю, и теперь он не может слезть с этого, а ведь думал что он особенный и его это не коснётся. И более щадящая зависимость перейдёт на другую, и следом ты станешь обычной губкой для химии, дыма, и всей той грязи, что проводят по венам дураки, считающие, что другого выхода нет.       Танос не был исключением, с ценой на продукты для его обычной жизнедеятельности росли и его долги, денег не было чтобы оплатить себе разовое удовольствие, приходилось приходить к более простым методам : надевать пакет на голову полный лака для волос, вдыхать пары клея, пока на тебя косится первоклассник, у которого, в отличие от тебя, вся жизнь впереди, и он ещё не знает какого это жить с чувством, что ты никто и звать тебя никак. Ничего, он ещё это прочувствует, он вырастет и станет кем-то похуже, чем любителем кайфа, он сам будет погружать людей в это состояние, как это сделал однажды урод, поелозивший перед ним пачкой экстази. Который сам заставил Таноса поверить, что это временная мера, и скоро он сам поймает мотивацию. Вот только время шло, а мотивация стать кем-то уходила на задний план. Этот мальчик с щенячьими глазами ещё поймёт его, и на месте Таноса будет стоять он. «Сэр, извините, можно я возьму клей?» «Бери, мне то какое дело, мелкий ублюдок, делай с ним что хочешь.»       Последней каплей стало то, что долг перевалил за миллиард вон, карьера разрушена, родители отвернулись от Таноса. И на краю моста, там, где уходили сотни бесмысленных жизней, стоял Су Бон. В дорогой одежде, скрашивающая его серые, бесконечно несущуюся дни, с гематомами у локтевого сгиба, со свежими царапинами поперёк предплечия. Сделав победную затяжку, Су Бон готов был перенести вес на носки, как вдруг его оклик голос, который он пока что ещё не считал Божьей милостью : «здравствуйте, не желаете сыграть со мной игру? Я вижу в каком вы положении, вы выглядите крайне расстроенным.»       И вот на кровати сидит никто иной, как Танос, с задорным взглядом качающим головой и напевая песни, проглатывая слоги и не нарошно искажая речь. Чуть выше его постели сидит Намсу, пиная ногой в воздухе под то, что едва можно назвать мелодией или песней. Но деля одну проблему и наслаждаясь одним бегущим по венам адреналином и, нехватающим в их жизни, оценивающейся в миллион, счастьем, они не обращали внимание на звуки вокруг них, а тем более на бессвязную речь. У людей в помещении не было личности, у них не было жизни, они пришли сюда и сами подписали смертный приговор, и Танос не будет играть в героя, чтобы пожалеть их. То, что творилось в голове Намсу, Танос уже понять не мог. Он и не спрашивал его мнения, его мысли остаются его, и поддающимися лишь его собственной оценке, и то, насколько он далёк от мнения Таноса его явно заботить не должно было.       — Эй, друг, — весело звучал Намсу, пошакркав на месте, — готов ко сну? Я знаю что ты готов, дай и мне подготовиться.       Танос задумчиво почесал подбородок, а следом и взъерошил волосы на затылке, оглядываясь по сторонам. Позже он, не открывая далеко от себя руки, подозвал Намсу указав пальцем на место рядом с ним :       — Come on, dude, давай только по-быстрому, Намсу.       — Намгю, — поправил Намгю Таноса. Да, точно, Намгю. Это Намгю.       — Давай только по-быстрому, Намгю, — исправился Танос. ———       — Чëрт возьми, где он? — проворчал Танос, щупая свою грудь, хлопая по карманам, постоянно расстëгивая спортивную зипку, заглядывая под футболку и кривя губы, — не может же быть..       — Что такое, мужик, ты как? — высунул голову через прутья Намгю и схватился за них, словно он сидел за решёткой, — выглядишь встревоженным.       Танос поломал голову над ответом и, решив не разочаровывать друга раньше времени, махнул рукой и слишком подозрительно спокойно лёг на кровать, закинув одну ногу на колено другой, особенно после такой долгой суматохи. Намгю наверняка не заметил быструю перемену настроения и даже если заметил, то не подал виду, лишь сильнее склонившись над кроватью соседа снизу. «А если заметил, то что подумал? Вдруг перестанет верить в меня?» — пронеслось в голове Су Бона. Связывающим звеном его тревоги было и то, что он давно не принимал, ещё с самого начала игры и до этого момента. Как он будет вести себя, если он наконец может сфокусировать взгляд и увидеть кровь на кроссовке, который беспечно висит и покачивается вверх-вниз, будучи закинутой на колено. Переводить взгляд на зипку было ошибкой - она вся была в коричневых пятнах от засохшей крови. Су Бон визуализировал фонтаны брызг, которые он и сотворил, и то как на него смотрят единственные близкие люди, которые у него когда-либо были, и во рту неприятно пересохло. Будут ли им гордится и любить также как и раньше, зная что его руки по локоть в крови и что он бегал в радостном опьянении по лужам после расстрела сотни таких же как и он опущенных людей? Су Бон застыл, на замену одного желания пришло другое, и он ощупал кисти, спускаясь к предплечию. Ничего сейчас ему не поможет, и ему придётся справиться со стрессом самому, но он уже давно не чувствовал трезво такие моменты. И видимо Су Бон слишком долго не подавал никаких признаков трезвого ума, потому что Намгю перелез через ограду и спустился на матрас, усевшись рядом.       — Эй, что на тебя нашло? — Намгю помахал перед лицом Таноса рукой, громко шепча, — чего ты так всполошился?       Танос перевёл стеклянный взгляд на друга, не готовый пережить бурю эмоций в острой трезвости, сжимая свою руку и впиваясь цветными ногтями в кожу через ткань. Намгю, судя по его лишь слегка озадаченному лица, больше схожему с непониманием происходящего, не понял ничего, но решился сильно не интересоваться. Ладони ударили по коленям, медленно их потирая, Намгю вскинул голову вверх и тёмные волосы выпали из-за уха, он сделал глубокий вдох и на выдохе похихикал. Тёмный притупленный взгляд упал на руку Таноса, начинающую дрожать от напряжения, и Намгю аккуратно и неспеша оттянул подëргивающуюся ладонь от предплечья, обнажая загорелую кожу под зелёной хлопковой тканью. Свежие, покрытые корочкой шрамы привлекли внимание парня напротив, тот не сдержал ухмылку, в глазах играла радость. И может Су Бон себя накручивает, но в тёмных широких зрачках заиграло что-то более тёмное, похожее на удовлетворение и гордость, смешанную с львиной долей ликования.       — Вот как.. — Намгю почесал нос, больше не смотря в лицо Таносу и подсаживаясь ближе, — ха-ха, не волнуйся ты так, я понимаю тебя.       Танос хотел было спросить, что он имеет ввиду, но губы то расжимались, то снова скрывали за собой белый ряд зубов. Широкие зрачки не знали куда смотреть, взгляд бегал от исцарапанной руки к тревожной улыбке собеседника, тщательно скрываемой за маской заботы и эмпатии к жертве нескончаемой душевной боли.       — Я не в том смысле, ну.. — Намгю поводил рукой в воздухе, сразу же шлепнув ею по бедру, — в том смысле что.. Тоже сначала начинал с одного, а закончил сам понял как, да? У людей есть потребности, как туалет, еда, это тоже, знаешь ли.       Намгю спешно поглядел по сторонам, садясь ещё ближе и закрывая весь обзор Су Бону, надеясь так привлечь его шуганный тупой взгляд.       Длинные пальцы неторопливо подлетели к карману, будто боясь испугать парня напротив, вытаскивая оттуда вилку, выданную им на обеде вместе с кимпабом. На лице воцарила ненатянутая понимающая улыбка, конец вилки постучал по шрамам на предплечье и это чувствовалось как резкий ожог, несмотря на то что железо вроде как было холодным. Лицо Таноса всё ещё выражало неподдельный дискомфорт, тот не смел шелохнуться, прокручивая сотню мыслей в голове одновременно и смотря на абсолютно беззаботное лицо Намгю, который надавил на столовый прибор.       — Я понимаю тебя, мужик, эй, посмотри на меня, — пощëлкал перед лицом, — не в какую-то точку на моём лице, а на меня, я знаю этот взгляд.       Намгю снова посмеялся и не терял времени, подсев со стороны и начиная ковырять недавно засохшие шрамы. Плёнка над порезами отрывалась комочками и сыпалась на колени, отмертвевшая кожа превращалась в бахраму. Танос скривился и наконец-то дёрнулся, подавая признаки жизни помимо дыхания и моргания. Какой-то из капилляров лопнул, и на смуглой коже выделился кристаллик крови, смешивающийся с комками вздутой кожи шрама, отлетевший от раны, предотвращающую защиту от заражения.       — Ты же об этом щас мечтаешь, да? — тонкие губы изобразили улыбку, растягиваясь в линию, переодически открываясь, чтобы сделать нервный вздох, — ах ты сукин сын, а-аха-ха!       Су Бон сложился вдвое, когда ноготь процарапал до более кровавой сцены на руке, и пугало его то, что ему такая практика готова заменить экстази. Он помнит, как впервые взял лезвие в руки. Он так боялся, что случайно дорежет до вен, и мама его найдёт, такого глупого и маленького на полу в луже венозной крови. Он и сам не помнит что ребёнка, перед которым он сейчас стоял в мыслях, склонило на то, чтобы нанести себе первый удар и скривиться, ничего изначально не чувствуя кроме жгучей резкой боли. Но позже малыш приловчился и понимал что в этом такого : иногда дать волю эмоциям через кровь, текующую по руке, смешанную с водой из-под крана, чтобы как можно поскорее скрыть следы присутствия слабости. Когда мама впервые увидела порезы на маленькой детской руке, она пришла в ужас, и в тот же вечер она на кухне плакала и шептала что-то о воспитании и о том, что чего-то не додала сыну. Он это слышал, но лезвие из руки не убрал. Вскоре к шрамам присоединились гематомы от игл.       — Танос, так о чем ты думаешь, дружище? — прервал поток мыслей Су Бона Намгю, продолжающий ковырять раскрытые шрамы.       — Я, — начал было Танос, с которым боролся маленький Су Бон с окровавленной рукой, в слезах стоящей перед матерью, не верящей что это её мальчик, но гордость заполнила его, и тот проглотил ком в горле, продолжая, — я думаю о том, что ты ковыряешь мою руку, it's kinda weird, man.       Танос откинул ладонь друга, дëргая вперёд рукав и прикрывая открытые раны. Ткань уже начала коричневеть. Но нужно отдать должное, он был благодарен Намсу, хоть тот и нагнетал состояние Таноса своей озабоченной ухмылкой. Ему стоит быть поаккуратнее в части своих эмоций, чтобы не растерять весь авторитет в глазах своей команды как лидер. Намсу съежился и притянул руку к себе, поджимая губы, пока давал время Таносу прийти к своему обычному состоянию. Танос притянул пальцы ко рту, кусая ногти и бегая беспокойным взглядом по тёмному помещению, Намсу провёл ладонью по лицу с томным выдохом, наконец протягивая руку к груди Таноса и наклоняя голову.       — Ладно, прости, чувак, неловко тебя просить, но.. — хотел сказать, как вдруг его прервали.       — Тихо, Намсу, дай мне подумать, я тебя позже позову, got it? — не отрывая взгляда от копилки у потолка, Танос протянул Намсу ладонь, останавливая его.       — Намгю, Намгю, я Намгю, — закрыв лицо рукой и простонав, медленно встал и потянулся к перилам, чтобы подняться к своей койке, Намгю все-таки остановился и повернулся к другу, предлагая, — слушай, мужик, держи.       Окровавленная вилка приземлилась на кровать Таноса, тот перевёл на неё мутный взгляд, замечая алые разводы на зубцах, и хотел было посмотреть вслед Намгю, как он уже лежал на кровати лицом в подушку, иногда едва заметно подрагивая. Насколько Танос показался слабым к своей зависимости? И можно ли это назвать зависимостью? Это просто потребность, Намгю прав, тоже самое что и сходить в туалет, поесть, а это просто почувствовать заряд кайфа на добрые полчаса. Ему стало интересно, что думает Намгю о Таносе, отвернется ли он от него? Будет ли с кем ему ещё чувствовать эйфорию от таблеток, которые ныне пропали? А главное, это было просто накручиванием или Намгю действительно чувствовал наслаждение от страданий без очередной дозы дофамина Таноса?             Сейчас как никогда раньше его мысли и чувства были остры и трезвы, как же хотелось уже снова словно витать над землёй и не думать ни о чем, кроме как расплывчатых фигурах и несуществующих моментах в жизни, как например известность и ликование фанатов, а главное красивых фанаток.       Танос уснул с мыслью о том, как будет искать крест, а главное где будет его искать. Жаль что он не знал, что крест находится у его зависимого друга, находящегося чуть выше его постели. Жаль что он не услышал слабо доносимое до Таноса хихиканье в подушку. Жаль что он, даже несмотря на отличное восприятие всего происходящего, не понял скрытой кровожадной натуры дилера, который готов на всё, ради своей выгоды.       Той же ночью он увидел сон. Су Бон, будущий талант и гордость матери, стоит на сцене, читая вслух стишок. Перед ним массивная книга, которая быстро перелистывается, и даже если Су Бон сначала успевал её прочитать, то через время это становилось труднее и труднее. Буквы куда-то плыли, как и его взгляд, страницы сливались со строчками. Некоторые слова в предложениях казались ему вовсе незнакомыми, неужели он ещё не готов?       Глаз начал дёргаться, а нога подрагивать, носок нервно бился об сцену. Невинный детский взгляд метался от страницы к странице, и когда наконец тот не стерпел, он их сжал своими маленькими ладонями. Страницы оказались пустыми, что он читал? Это казалось бессмыслицей, в оцепенении Су Бон начал листать книгу до начала, как вдруг услышал как публика его освистывает. Сердце сжалось, на смуглой коже выступил холодный пот, по спине словно прокатился железный шар и мальчик растянулся как струна. Несколько раз распахнув рот, тот наконец начал придумывать слова из головы в своей манере. Предложения за предложениями вылетали, и когда Су Бон уже приловчился и начал чувствовать себя увереннее, публика начала ему аплодировать.       Среди толпы мальчик увидел маму и родителя, которые улыбались ему, громче всех хлопая в ладоши.       Су Бон начал чувствовать власть среди толпы, на лице воцарилась улыбка, и тот продолжал читать в своëм авторском стиле. Он, якобы ненароком, сумел оскорбить половину публики, некоторые из которых прекращали аплодировать и сжимались от неуверенности. Голос Су Бона становился скрипучее и скрипучее, ниже и ниже, словно ломался.       И как бы софиты не скрывали разочарование толпы от парня, обжигая роговицу, он прекрасно видел, как некоторые стали съеживаться и плакать. Это приносило ему нескончаемое удовольствие, чувство превосходства, чувство развязности и возможность выходить за рамки норм.       Теперь на сцене стоял не скованный мальчик Су Бон, дрожащий от вида освистывающей публики, а Танос, клавший на мнение каждого находящегося здесь человека. Танос, разорвавший ранее толстую и ныне затхлую книгу с пустыми стишками. Танос, наконец обернувшийся на выход и выхватывающий разноцветные таблетки у знакомой руки со вздутыми венами и татуировками по всему предплечью.       В толпе уже не было никого близкого и его это не волновало, до тех пор пока его не схватила тёплая нежная ладонь матери. «До чего ты себя довёл..» - шептал тонкий голос, пронизанный тоской и слезами. Танос отвёл взгляд, выражающий обиду и грусть. Он был близок к тому, чтобы сломаться под заботой мамы, но вопреки всему, парень повернулся на женщину с улыбкой, полной улётного кайфа, и ткнул ей в лицо средним пальцем.       Проснулся уже Танос с крестом на шее.