_
28 января 2025 г., 21:24
Первым человеком, которого Жан Моро искренне любил, была его младшая сестра Элоди. Когда девочка появилась на свет, он ещё не понимал, что значит быть для кого-то братом — он теперь должен её защищать, воспитывать и делиться с ней всем, что у него было? Или он должен, как соседский ребёнок, отбирать её игрушки и закидывать высоко на кухонный стол (о, да, стол действительно был высоченным для четырехлетнего Жана, а значит для Элоди, он вовсе будет недосягаемым). Жан долго рассуждал на эту тему, в конце сделав вывод, что сначала нужно познакомиться с сестрой, а потом уже планировать свои действия.
Стратегия«узнать о противнике всё что можно» с треском провалилась, когда домой принесли совсем крохотный (даже по сравнению с Жаном) свёрток. Оказалось, что дети не сразу рождаются умеющими говорить и бегать. Эта информация может шокировать, но бледная девочка, с едва заметным пушком волос, не умела ничего, из того, что умеет Жан. Она была хрупкой до такой степени, что было боязно к ней прикасаться — вдруг она растает.
Но девочка не таяла. Не таяла она ни тогда, когда Жан впервые взял её на руки, ни когда они впервые вместе вышли на улицу. Жан тогда крепко держал Элоди за руку, чтобы та никуда не исчезла, если он вдруг закроет глаза на мгновение.
Элоди цвела, а вместе с ней цвёл и Жан. Его сердце пело, когда сестра просила у него почитать на ночь сказку, а потом засыпала у него на плече. Он расплывался в улыбке, когда Элоди, замечая подавленное настроение брата, сразу же приносила ему всех своих плюшевых зайцев, чтобы те его согрели. Но в итоге согревали его не зайцы, а любовь.
Жан так сильно любил свою сестру, он был готов защитить её от всего мира, если бы ему позволили. Но мечтам о светлом будущем не суждено было сбыться. Конечно же он знал, о проблемах своего отца, и он даже догадывался, к чему могут привести огромнейшие долги, но расставание с сестрой все равно ударило по нему слишком сильно. Когда Жана продали его сердце впервые разбилось.
Переезд в Эвермор дался Жану просто невероятно тяжело, как в моральном плане, так и в физическом. Долгая дорога изнурила его, а тоска по сестре, по единственной, кого он мог назвать семьёй, сжирала изнутри. Он знал, что не увидит её больше никогда, но надеялся, что сделка по его продаже была достаточно выгодной, чтобы она была в безопасности.
В вороньем гнезде Жан не имел права любить, не имел права ненавидеть и даже дышать без позволения он не должен был. Но он никогда не был послушным ребёнком, поэтому он отчаянно цеплялся за жизнь и дышал, дышал и дышал. Он захлёбывался, но дышал, когда Рико удерживал его голову под водой, крепко стискивал зубы, чтобы не кричать от боли, но дышал, когда, пролетев целый лестничный пролёт сломан несколько рёбер (и когда это произошло второй раз, он тоже дышал).
Жан не был хорошим, поэтому без чужого дозволения он ненавидел. Ненавидел всех этих ублюдков, в особенности Рико, хотя признаться в этом было страшно и опасно для жизни.
И, не смотря на всё это, даже будучи надломленным, разбитым на множество осколков, Жан любил. Он любил чужие длинные изящные пальцы, цифру два на скуле, непослушные волосы. Жан трепетно оберегал в своём сердце каждую секунду воспоминаний. «Научи меня французскому» много дней согревало что-то внутри, под рёбрами, возможно это должно было быть сердце. Но у Жана не было сердца (по крайней мере он считал, что его не было) уже давно. Отголоски чувств эхом звучали в грудной клетке: отвратительное чувство не бабочек, а каких-то стрекочущих гадов мешало спать по ночам.
«Обещай мне, Жан. Я не хочу тебя терять». И Жан пообещал. Ему ничего не оставалось, кроме как жить и дышать этим обещанием, которое он так не осторожно дал Кевину, второму человеку, который стал для него достаточно близок, чтобы его можно было назвать семьёй.
«Обещай мне», но спустя годы он ушёл, не раздумывая.
Жан опять остался один, чувствуя, что Кевин Дэй забрал с собой в университет Пальметто не только их общие воспоминания, но и остатки кислорода. Теперь дышать было нечем.
Жан ненавидел всю чёртову команду лисов, потому что говнюк Кевин что-то умудрился найти в этих, прямо скажем, придурках убогих и не просто встал на пост тренера, как это задумывалось изначально, а действительно играл с ними на одном поле. «Обещай мне» так и повило в воздухе, когда Дэй официально заявил, что будет играть с лисами.
Моро не мог даже представить, что пообещали, или что такого неординарного могли показать эти отбросы, но он завидовал им. Завидовал, потому что Кевин бросил его и ушёл к ним. Нет, конечно он убеждал себя, что ненавидел и Кевина, ведь тот предал всё, что было в воронах, предал его самого. Жан никогда не питал ложных надежд по поводу своих чувств, но Дэй предал не его любовь, нет, он предал нечто гораздо большее — их дружбу.
Вид Кевина на интервью у Кэти казался испытанием на прочность. Жан был уверен, что ничего не может быть хуже чем видеть знакомое, даже больше, чем просто знакомое — уже родное — лицо на интервью. Он был уверен в этом, до того момента, когда выражение лица Кевина застыло, а глаза наполнились страхом от одного только вида вошедшего в студию Рико. А потом неприметный мелкий ублюдок, сидящий рядом, открыл рот и разразилась буря.
— Сука, — пронеслось у Жана в мыслях, может он даже выплюнул оскорбление вслух, трудно понять, когда панический страх застилает глаза и шумит в ушах, — вот же сука.
Нил Джостен на интервью с Кевином буквально рыл могилу себе и своей команде. Тупой, такой тупой, что могло бы быть смешно, если бы не было так страшно. Взгляд Рико говорил о многом в тот момент. Он говорил: "я убью этого самодовольного ублюдка, я смешаю его с грязью, а потом убью". Секунду спустя его внимания переключалось на Дэя: "я сделаю так, чтобы все знали какое ты на самом деле ничтожество". Рико был зол, он был в ярости, а значит что уже этим вечером Жан может не досчитаться целых костей.
Несколькими часами позже Жан ненавидел Нила каждой клеточкой своего тела. Он в очередной раз собирал себя по частям, кровь заливала его глаза и он почти ничего не видел перед собой, кроме образа темноволосого идиота, который решил на всю страну полить Рико дерьмом.
Сутки спустя Жан уже не ненавидел Нила Джостена, он ненавидел Натаниэля Веснински, сына мясника и будущего защитника воронов (Рико позаботиться об этом, Жан уверен).
Нил (Натаниэль, мысленно поправлял себя Моро) с того дня стал огромной занозой в заднице Жана, и он уверен, что для лисов мелкий говнюк был не меньшей проблемой, улыбаясь мысли, что Кевину нелегко терпеть такого человека. Всё стало только хуже, когда вскрылось радужное детство Натаниэля. Говнюк оказался говнюком не просто так, оказывается это передалось ему по наследству от папаши, который любил резать людей на колбасу по будням и играть в «попади в сына утюгом» по выходным и особым праздникам.
Эту информацию Жан обязан был использовать на банкете. Это задание было простым, если бы он ударил в грязь лицом, это был бы полный провал, поэтому Моро начал сразу бить в самые больные места.
— Алекс?— Жан знал ещё много имён, но холодный взгляд Натаниэля Веснински, человека, который устал прятаться от мира и теперь был готов напасть, чтобы перегрызть глотку любому, заставил его заткнуться.
Французский Натаниэля отличался от французского Кевина. Даже в родном Марселе Жан ни разу не слышал такого французского. Натаниэль буквально намурчал на Жана в тот момент и это выбило из колеи достаточно, чтобы кривая улыбка сначала замерла на губах, а затем медленно сползла.
Нет, Жан не должен был обращать внимание на чужой акцент, на сладость, оседающую где-то в горле каждый раз, когда поток язвительных слов на секунду прекращается, чтобы втянуть воздух (людям иногда нужно дышать, но Жан благополучно забыл об этом, когда Веснински произносил эту чёртову r). Моро пришлось сделать на два судорожных вдоха больше, чем нужно, перед тем как вернуть самообладание, и Рико наверняка это заметил. Стоит быть готовым к очередному наказанию, по прибытию в гнездо. Жан с треском провалил своё задание и даже не жалел об этом.
На том же банкете Жан повстречал и её — девушку, чьё присутствие в команде моральных уродов не поддавалось объяснению.
Рене была самой невероятной девушкой из всех, кого встречал Жан, правда. Она была до невозможного доброй, мягкой и один только её взгляд способен был растопить любое сердце. Жан был очарован ей, его пальцы дрожали, когда неделю спустя он увидел сообщение, отправленное девушкой. Рене казалась ему ангелом (падшим, конечно, потому что другие в команду лисов не попадают).
Жан знал, Рене скрывает что-то ужасное в своём прошлом, но позволить себе спросить об этом он не мог. Пускай хоть так сохраниться хрупкий образ святой, рисующийся в воображении.
При всем этом, Моро знал и то, что Рене не должна его спасать. Она не обязана становиться его последним шансом, не обязана отговаривать его от того, что итак произойдёт. В конце концов она была всего лишь человеком. Жану чисто по-человечески нравилась Рене, пускай не так, как когда-то, миллион жизней назад, нравился ему Кевин, и не так, как нравится ему французский Натаниэля Веснински, но она нравилась ему. Светлая улыбка невольно отзывалась воспоминаниями о Элоди, и Жан ничего не мог с этим поделать. Он хотел бы быть друзьями с Рене, хотел бы знать что она не ненавидит его где-то глубоко в душе, хотя он, конечно заслуживает и ненависти и презрения.
Жан был бы рад, если бы лучезарная Рене осталась в его сердце, заполнив пустоту, которую оставили за собой Кевин и Элоди, но вместо этого девушка окутывала его душу тёплым одеялом, не касаясь ни единой струны.
Когда Моро впервые ответил на сообщение, отправленное девушкой он знал, что должен за это упасть перед ней на колени и молить о прощении, потому что тогда всё уже было решено: Веснински проведёт свои незабываемые зимние каникулы в замке, никто не сможет ему помочь. Жан знал прекрасно это знал, но всё равно ничего не сказал, а значит соврал. Соврал единственному человеку, который не заслуживал ни капли лжи.
Когда Натаниэль переступил порог Эвермора, Жан затолкал муки совести куда подальше в глотку, гораздо глубже, чем можно было достать, и отключил телефон. Ничего не должно связывать его с лисами и никакая эмоция, кроме отвращения, не должна вспыхивать в нём, при мысли о команде соперников.
После прибытия Натаниэля в замок, мир Жана перевернулся с ног на голову (на самом деле Нил не в первый раз координально менял жизнь Жана, поэтому теперь он даже не злился на него за это). В первый же вечер Рико не оставил на лисе живого места: висок был разбит ударом клюшки, на скуле красовался кровоподтёк, шея чернела синяками, очертания чужих пальцев не ней расплываются. Натаниэль стал похожим на сына мясника в рекордные сроки, оставалось только разобраться с волосами.
По рукам текла кровь, перемешиваясь с водой и с какой-то до ужаса тошнотворной гадостью, смывающую тёмную краску с рыжих кудрей. Под слоем краски оказался пожар. Натаниэль горел, а вместе с ним горел и Жан.
— Я могу и сам это сделать,— Нил не говорил, он едва хрипел эти слова.
— Рико свернёт мне шею, если ты разобьёшь свою тупую башку о кафель,— и это правда, потому что только Рико имел право прикасаться к лису, и только Рико имел право сломать этого самого лиса, сломать настолько, чтобы тот больше не смог называть себя ни лисом, ни Нилом Джостеном. Он хотел сделать из него Натаниэля Веснински, игрока воронов, четвёртым в своей свите.
Было ожидаемо, что Нил станет проблемой для Жана. Постоянные склоки с Рико не делали их жизнь в Эверморе легче.
— Я твой единственный союзник, Натаниэль,— они разговаривали на французском друг с другом и Жан бы соврал, если бы сказал, что ему не нравится этот акт непослушания. Рико не мог не знать об этом, тяга Жана к родному языку вскрылась ещё тогда, когда Кевин неосторожно что-то картаво прокричал при всех. Тогда им обоим досталось от короля, но сейчас Жан уже не боялся, присутствие рядом Натаниэля почему-то успокаивало его.
Дни тянулись до неприличного долго, Натаниэль всё меньше походил на Нила Джостена, с каждым синяком становясь сыном мясника, четвёртым номером в свите. Татуировка на скуле казалась вопиюще неправильной, Жану хотелось вцепиться в чужое лицо и ногтями содрать участок кожи, изуродованный чернилами. Он должен был быть здесь, обязан был, но это не его место. Моро не мог смотреть на синяки, «украсившие» лицо его временного партнёра, ему было до тошноты мерзко думать об израненных наручниками запястьях и о следах от ножа, которые с таким упоением наносил Рико.
Жан думал о том, что Натаниэль всего лишь глупый ребёнок, что ему нужно было бежать, пока не стало слишком поздно. Но тот и правда был глупцом, именно поэтому остался. Остался в надежде защитить человека, который был ему дорог. Мысль об этом мешала дышать, Жан видел в отражении льдистых глаз себя и вспоминал, как сам оказался в ловушке чёрного замка, отчаянно пытаясь защитить сестру.
«Я твой единственный союзник» звучало эхом, когда Нил (почему Жану вдруг захотелось называть парня Нилом?) обрабатывал его раны. «Твои ошибки— мои ошибки» проносилось, когда Жан буквально тащил на себе Нила, после очередного урока послушания от Рико. «Не позволяй ему сломать тебя» стало их девизом на эти две бесконечные недели.
Нил не сломался. Не сломался ни тогда, когда Рико удерживал его голову под водой, не давая вдохнуть воздуха, как когда-то делал и с Жаном. Не сломался, когда Рико вырезал на его груди замысловатые узоры. И не сломался, когда Рико, приковав его наручниками к железному изголовью кровати, привёл в комнату других воронов.
Жан, в свою очередь, не сломался, когда две недели спустя отвёз Нила в аэропорт. Не сломался, но на пять минут остановился у обочины дороги и впервые за долгое время позволил себе рвано выдохнуть и уткнуться лбом в сгиб локтя. Он не плакал, не должен был плакать, но ком в горле саднил и мешал связно думать. Жан не полюбил Нила, за те крохотные мгновения, что у них были, но чужой взгляд до сих пор ощущался на теле почти физически, вызывая мурашки. Под пальцами до сих пор ощущались рыжие кудри. На ранах, где-то под бинтами всё ещё теплели чужие прикосновения.
Расставаться с ходячей проблемой и занозой в заднице оказалось тяжелее, чем терпеть издевательства от короля и это оказалось настоящим шоком. Но Жан это переживёт. Переживёт всё, потому что теперь он связан обещаниями не только с Кевином Дэем, но и с парнем, который так самоуверенно зовёт себя Нилом Джостеном.
