Гештальт

Вильгельм придирчиво осматривает себя в зеркале. Он всё искал повод отказаться от той сумасбродной идеи, говорил, что костюм уже наверняка съела моль. Однако он даже не выцвел, будто и не проходило столько лет. Сидит как влитой. Неприятно. Калининград морщится. Сам он в этой одежде никакой романтики не видел, но… Что поделать, согласился — выполняй. Оправил портупею, затянул потуже галстук. Повязку он сжег ещё в далёком 45-м, а остальные отличительные знаки не столь яркие. Конечно, они видны невооружённым глазом, но хотя бы так сильно не напоминают кровь. Вильгельм всё смотрит, и смотрит. Китель всё также подчёркивает плечи, а пояс — талию. Фуражка аккуратно обхватывает лоб, отбрасывает тень. Ему чудятся мешки под глазами, с которыми он постоянно ходил в то нелёгкое время. Мертвецкая бледность накрывает лицо. Надо успокоиться. Он с сомнением поглядывает на бутылку в шкафу. Можно было бы, для смелости. Но тогда он растеряет всю строгость и собранность. А это, как ему доходчиво объяснили, неотъемлемая деталь. Придётся справляться с холодными руками своими силами. Знал бы только Берхард…

***

Гришу в собственной квартире встречают грубо. Не успевает захлопнуться дверь — он уже на лопатках в своей прихожей. Бутылки в пакетах звонко бьются об пол. На грудь опускается чужой острый сапог, Волгоград приоткрывает глаза, щурясь от света лампы. И обмирает. Ему прямо в душу смотрят два янтарных глаза. Резко, беспардонно вытаскивают на поверхность мысли. Холодное лицо внимательно наблюдает, а после искажается в гримасе отвращения. Сука. Пред ним сам сатана, не иначе. Ему ужасно идёт форма нациста, как бы это не звучало. Как там писал Ремарк? В его случае презервативы — преступление. Высокое кожаное голенище обхватывает ноги, выделяя подтянутость Вильгельма. Конечно, он в целом предпочитал деловой стиль, но именно непривычная одежда заставляет ещё раз отметить про себя все особенности чужого телосложения. Широкие плечи, узкая талия, стянутая кожаной лентой, аккуратные плотные бёдра. Гриша сглатывает, наблюдая как длинные пальцы в перчатках недовольно складываются на груди. Каблук с силой давит, выбивая из груди воздух. Твангсте чуть смещает ногу вперёд, придирчиво вертит носком чужое лицо, оценивая причинённый падением ущерб. Гриша ловит чёрную кожу в ладонь и подносит к губам, не отводя взгляда от янтаря. Фриц над ним молча наблюдает несколько секунд. А потом в зрачках поселяются льдинки, хотя краешки рта тянутся вверх. Кончик сапога упирается в щеку. Вильгельм перекатывает на языке давно не использовавшийся говор, прежде чем презрительно выплюнуть. — Greuel. Он принял правила. Смирился, сдался. И не скажешь даже, что здесь он заложник положения. — Steh auf. Гриша так и не выучил немецкий, но Вильгельм отрывисто дёргает ладонью вверх и указывает на дверь в кабинет. Большего для понимания и не требуется. Волжский послушно поднимается и следует за Твагсте, по пути ещё раз любуясь фигурой в чёрной военной форме. При большом желании, конечно, он мог бы вырваться, сбежать, но зачем? Если сам намеренно попался в эти изящные и сильные руки, заключив себя в плен, выхода из которого не предвиделось. И не надо. Вильгельм открывает дверь и широким джентльменским жестом приглашает внутрь, однако сосредоточенный прищур говорит сам за себя: Гриша не уйдёт от его внимания. Это волнует. В комнате и так полумрак, который рассеивает лишь настольная лампа, но мужчина указывает на стул, а сам направляется к окну. Военная выправка чувствуется в каждом размашистом шаге. Вильгельм плотно задергивает шторы и садится в кресло напротив. Снимает фуражку. Чуть подумав, открывает ящик и достаёт портсигар, зажигалку и наручники. Оу. Твангсте требовательно хлопает по столу, и Гриша подчиняется, послушно вытягивая руки. Холодный металл обжигает кожу, чужой ноготь чуть царапает. Прикосновение длится мгновением больше положенного. Щёлкает замок. Вильгельм закуривает, Волжскому не предлагает. Гриша и не жалуется — ему будет достаточно дыма с чужих губ. Настенные часы размеренно тикают, капают на предвкушающие нервы. Ему кажется, что проходят часы, однако Твангсте лишь докуривает сигарету и начинает говорить, спокойно, но с ноткой предупреждения: «Не делай резких движений, и останешься цел». Последнее, что сейчас желает Волгоград, так это остаться целым. Калининград уже давно не картавит и «дорога» произносит правильно, но раз Грише так хочется… Он припоминает, как разговаривать с акцентом, волнение помогает. Начинает с опаской, но вскоре привыкает и входит в роль, привнося в русские слова грубую мягкость немецкого. Импровизирует на ходу, раскапывая в памяти допросы в отделении имперской службы безопасности. Волгоград слушает, но не слышит, хотя умудряется местами невпопад ответить. В чем конкретно заключается обвинение, ему тоже не интересно. Что-то про вредоносность ошибочных идей коммунизма, про надоедливых крыс в безупречном аппарате СС, про врагов великого Третьего Рейха. Всё, что он в состоянии сейчас уловить, это мурчащая «р» в слегка искажённой речи, тяжёлые вздохи измотанного человека, скрип половиц под вкрадчивыми шагами. Вильгельм вышел из времён, когда война считалась искусством, и элегантность нет-нет да и проскользнет в движениях, будь то неожиданный удар или мимолетная улыбка. Звон портупеи, шорох отстегиваемых пуговиц. Твангсте встаёт, обходит стол по большому кругу, опирается бёдрами о дерево на тридцать сантиметров правее чужой спины и скрещивает ноги. Гриша ощущает, как кончики ушей начинают покалывать, когда Калининград стягивает перчатку с руки и как бы невзначай опускает её на плечо Волгограда. Чуть нажимает, подушечки пальцев посылают волны мурашек по лопаткам. — Ну и как же мы собираемся разрешить эту деликатную ситуацию, товарищ Волжский? — почти что ласково, по-кошачьи произносят у него над ухом. Но это всего лишь ловушка, потому что в следующую секунду лицо обжигает пощёчина — не сильная, но ощутимая. От неожиданности руки тянутся к растекающемуся красным следу. — Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю. Отвечайте на вопрос. — Как скажите, герр Твангсте. Гриша кивнул и неловко сполз на пол, благоговейно становясь перед Вильгельмом на колени. Бордовые глаза, казалось, стали красными от нездорового блеска. — Что ж, меня такой ответ вполне устраивает, — холодно, но самодовольно улыбнулся Вильгельм, издевательски медленно расстегивая ширинку, приспуская галифе вместе с бельём. Гриша содрал бы их быстрее, но сейчас это не в его власти. Сейчас во власти только он. Калининград приподнимает бровь. Волгоград прослеживает взглядом дорожку светлых волос, идущую по подтянутому животу вниз, к паху. Он приближается, на пробу касается сухими губами белого бедра. Потом ещё, и ещё. Чуть прикусывает. Чужая тонкая рука ложится на голову, поощряя и предупреждая одновременно, перебирает тёмные пряди. Гриша проходится лёгкими поцелуями от основания к головке. Пропускает внутрь, мягко посасывая. Ужасно хочется положить руки на чужие ноги, прижаться теснее, но в распоряжении только собственный рот. Так что Волжский обводит языком затвердевающую плоть, берёт чуть глубже, и начинает двигаться. Чувствует, как Вильгельм, уже не такой терпеливый, ëрзает, глубже запуская руку в волосы. Как его дыхание сбивается и становится быстрее. От этого у Гриши самого завязывается тугой узел внизу живота. Он старается смотреть Твангсте в лицо, но невольно зажмуривается от выступившей на ресницах влаги, когда заглатывает до горла. Когда его резко оттягивают за волосы, на языке чувствуется вязкий вкус предэякулята. От члена до губ протянулась ниточка слюны. Волгоград шипит от неожиданной боли, но замолкает, рассматривая Вильгельма. У того покрасневшие щеки, глянец в янтарных глазах и лёгкая испарина на лбу. Он проводит пятерней по шевелюре, поправляя выбившиеся волосы и заодно возвращая самообладание. Такой красивый и развязный. — Неплохо сосёшь, как для russisches Schwein. Но всё такой же властный. Как Гриша и хотел. Калининград немного ошалело осматривает его с головы до ног. Хмыкает себе под нос. И прежде, чем Волжский ориентируется в пространстве, надавливает носком на заметную выпуклость через ткань чужих штанов. Гриша, позабывший про собственное возбуждение, от неожиданности ахает и дёргается вперёд, но Вильгельм, сволочь такая, уже убрал ногу, сверкая глазами. С ним недолго и в животное превратиться. — Раздевайся. Schneller, — говорит Твангсте и сам торопливо скидывает китель и галстук, переходя на петли рубашки. Повторять не нужно, это немецкое слово знает даже Волжский. Кое-как поднимается на ноги, скидывает туфли вместе с носками, расстегивает замок с пуговицей и стряхивает с себя брюки с бельëм. Он ударился, когда Вильгельм прижал его к столу, впиваясь зубами в плечо. Уже неважно. Наконец-то появляется хоть какое-то трение, и из горла вырывается хриплый стон. Но Гриша, к своему огромному сожалению, успевает лишь несколько раз отереться о чужое колено, прежде чем его наклоняют назад, на стол. Жёстко, а Волгограду далеко не первое столетие. Поясница спасибо не скажет, но как же всё равно сейчас. Волжский собирается повернуться на живот для удобства, но его удерживает ладонь Вильгельма. — Nein, nein, я хочу смотреть на тебя, — сипло шепчет он. Гришу ведёт. Твангсте спешно роется в ящике, хватая вазелин и презерватив. Не с первого раза открывает баночку и берёт чересчур много мази. Неважно, неважно. Вильгельм вводит один палец, проталкивает. Добавляет второй и третий чуть погодя, небольшими круговыми движениями разминает стенки. Гриша резко сводит ноги за спиной Твангсте и притягивает того ближе, когда чужая рука безошибочно несколько раз нажимает на простату. — Тш-ш-ш, — шикает на него Калининград, хотя у самого уже ладони дрожат, — сейчас. Он открывает презерватив, но Волжский резко приподнимается и выдергивает его у Вильгельма, швыряя в дальний конец комнаты. — К чертям гандоны. Твангсте даже не спорит. Опрокидывает обратно, тянется вперёд, задирает Гришину водолазку. Он не целует и не оставляет засосы — только вгрызается до синяков и крови, спускаясь от ключиц к груди и ниже. Больно щиплет сосок. Грише всё равно, Грише сейчас так хорошо, что боль только увеличивает удовольствие. Он просто зажимает себе рот, чтобы не стонать в голос. Вильгельм оставляет пару укусов на бёдрах, и наконец-то размазывает остатки мази по члену. Закидывает Гришины запястья — всё ещё в оковах — себе на шею. «Не сдерживайся» — коротко кидает он, и медленно, насколько это возможно, входит внутрь. Остаётся неподвижен несколько секунд, чтобы дать обоим привыкнуть, а после начинает толкаться, ища нужный угол. Одной рукой он придерживает Гришу за пояс, а другой за бедро. Спустя несколько первых неудачных движений Вильгельм бьёт прямо в комок нервных окончаний. Гриша дёргается, выгибается и издаёт короткий стон, потому что следующий толчок приходится туда же. Пошлый звук наполняет кабинет. Говоря Грише не терпеть, сам Калининград тоже не собирался это делать. Твангсте набирает темп, всё чаще и громче дыша. Никто не обращает внимания, когда со стола падает лампа. Ногти на плечах Твангсте оставляют красные следы, такие же, как и на бедре Волжского. Гриша извивается, Гриша шепчет и кричит. И вот когда он уже почти готов кончить, Вильгельм резко останавливается и делает аккуратное движение назад. Волгоград не сразу понимает, что происходит, протестующе теснит обратно. — Давай внутрь, — безапелляционно говорит он. Калининград послушно возвращается и продолжает толкаться, покуда Волжский не начинает умолять. Несколькими небрежными движениями руки он кидает Гришу за грань. Вильгельм целует Гришу единожды — когда кончает сам, выходит и без сил валится вперёд, в такие знакомые объятия. Грише хватает и этого.

***

По-хорошему, им бы в душ и спать, но первый пункт они безбожно пропускают. Сил хватает только на то, чтобы добрести к дивану и кое-как завалиться на него вдвоём. Этот момент Вильгельм не продумал — нужно было разложить и постелить заранее. Но уже поздно, так что они ютятся вместе, Гриша у стены, а Твангсте с краю, обнимаемый широкой ладонью. Волжский просыпается от пустоты рядом, пытается нащупать Вильгельма, но чувствует только плед, которого до этого здесь не было. Приподнимается, пытаясь продрать глаза, и морщится от неприятных ощущений — до ванной они так и не дошли, а его опрометчивая просьба дала свои плоды сейчас. Твангсте обнаруживается курящим у открытой форточки. Волгоград нахмурился — Калининград прибегал к никотину очень и очень редко, а за сегодня это как минимум вторая. — Вильгельм? Твангсте вздрагивает, и недокуренная сигарета летит вниз, на улицу. Проводив несчастную в последний путь сожалеющим взглядом, он закрывает окно и разворачивается. На нём только Гришины домашние штаны, а сам он выглядит непривычно искренне и открыто. Уязвимо. — Извини, разбудил? — Вильгельм садится на краешек дивана. Гриша мотает головой и обхватывает его двумя руками. Как же редко все-таки они видятся. Калининград передаёт предусмотрительно подготовленные салфетки. Волгоград аккуратно проходится ими по бёдрам, убирая вытекшую жидкость, и кидает куда-то на тумбочку. Завтра разберётся. — Сколько времени? — спрашивает. — Около часа. Тебе завтра обязательно идти на работу? — отзывается Вильгельм. — Москва опять правки внёс, чтоб его черти драли, — угрюмо ответил Волжский, — хотя я очень сомневаюсь, что смогу дойти до управления, — пытается отшутиться, хотя атмосфера не располагает. Это Калининград смог выбить себе неделю отпуска, а у Волгограда, как бы он ни старался, не получилось. Вильгельм молчит. Он гладит по голове и смотрит так внимательно, что становится не по себе. Но Гриша привык. — Всё в порядке? — он наконец-то решается на главный вопрос. — Спи, Гриш, — раздаётся в ответ. И он закрывает глаза.