Запечённые яблоки, сэр ..

Запах терялся в шуме каминного огня, переплетался с привкусом во рту, с царапаньем в желудке. Этот запах стал частью жара, который поселился в моих конечностях. Вытянутая нога в мягком кожаном сапоге пылала. Вторая, впрочем, тоже. Пальцы на руках стало покалывать. Я почти перестала чувствовать тяжёлый бокал, в котором жидкости оставалось ровно на два глотка. — Что вчера было? После моих слов, ты тут же уткнулась в книгу: "А что вчера было?" Я начала этот разговор, потому что мне внезапно показалось, что замок пустой. Слишком тихо. Я различаю ход времени лишь в этой комнате, могу что-то понять по шорохам за маленьким окошком, и обрываю все связи с действительностью тоже здесь. Если открыть окно полыхнёт влажным, прохладным воздухом с взвесью мороси, повеет сырой землёй, свежестью. Люблю это время, люблю всё, что несёт с собой природа, но окно открывать не стану. Потому что не хочу поднимать голову, отрывать её от спинки этого огромного удобного кресла, открывать глаза, я и так знаю, где ты, и что смотришь на меня. Но мне неизвестно, куда именно направлен твой взгляд. На моё усталое лицо? На чёрные кожаные штаны в обтяжку? Или ты блуждаешь где-то в районе ремня, поднимаясь выше по (чёрт, я даже не уверена, какого она цвета) рубашке? — Среда. — Отвечаю я. Да, милая, вчера была среда. И всё то, что бывает по средам. — Дождь. И слёзы. — Чьи? — Почему ты не спрашиваешь какой был дождь? — Не отрываясь от книги, интересуешься ты. — Потому что мне известно какой он был. — Откуда? — Слышала. — Как он звучал? — Да. — Внезапно, чувствую раздражение, однако, не уверена в его природе. — Кухарка получила известие о сыне. Тот, который пропал полтора года назад. Он сам ей написал. Она рыдала пока читала. — Как пахнут слёзы, Александра? — Я хочу встать и спуститься на кухню. — Они не пахнут. Они просто льются, — поясняешь ты, откладывая книгу в сторону. — Нужна ли большая выдержка, чтобы не дать им пролиться? — Если бы не они, я бы многого о тебе не знала. Свет от камина и нескольких свечей создают причудливые узоры, непонятные танцы, в которых можно увидеть, всё что захочешь, они осязаемы и умеют говорить. А Мария говорить не умеет. Умеет, но только с моей женой. Не скажу, что мне это приятно. Когда тебя боятся и одновременно презирают, это выводит из себя. Женщина напротив не робеет, только и делает, что вызов бросает. Всем. *** Вентиляционная сеть устроена так, что запахи с кухни долетают сюда не в самую первую очередь, но добравшись, держатся дольше, чем во всех прочих помещениях. Когда сидишь в этой тихой отшельнической комнатке, не покидает чувство, что ты отстаёшь, застреваешь в прошлом, в то время, как все прочие уже умчались далеко вперёд. Мне нравится запах запечённых яблок, я хочу, чтобы он оставался в этой комнате. Запах, знакомый с детства, с первых лет жизни, как и шести поколениям моих предков до меня. Я до деталей знаю этот вкус. Чтобы восхититься кусочком сочного мягкого яблока, нужно слегка придавить его к нёбу, сладкая мякоть расползётся по языку, открывая дорогу соленому творогу и зелени, иногда, дурацким, ни к месту, огурцам, но всегда это вкус чего-то родного и нежного. Когда ты появилась в нашем доме, то быстро переняла эту любовь. Стук в дверь раздаётся на моменте, когда твоё тело нависает над моим. Я не вижу, но чувствую, как ты облокотилась руками на подлокотники кресла, в котором я сижу. Даёшь позволение, но заходит не кухарка Мария, а её сын Август. Тарелка с мягким шуршанием опускается на круглый столик рядом с моей рукой, безвольно висящей, вялой. — Запечённые яблоки, Сэр ... Сейчас яйца Августа чуть выше моей руки, я могу дотянуться и выдрать их. В моей голове начинает что-то происходить, какая-то букашка набирает темп и стремительно прибавляет в росте. Злость вливается в кровь, мешает сосредоточиться. Торопливые шаги Марии. Панические шаги Марии. Почти бег. Мария ворвалась и молча утащила Августа. Бессмысленная трата времени. Внезапно ушла энергия, стало скучно. Александра, ты это чувствуешь? Это же запах карамели, так ведь? Да тебе и не нужно чувствовать, ты и так всё знаешь! Встаю и направляюсь к двери, а ты за каким-то хреном тянешься к этим чёртовым яблокам! — Даже трогать не смей! — Хватаю тебя за руку, осознаю, что всё ещё могу быстро двигаться. Наверняка делаю тебе больно, но и отпустить не могу. Не могу отпустить. Ты тянешься ко мне. Я разжимаю ладонь. *** Всё верно, вымер замок. Было бы куда интереснее, если б ковров этих на каменном полу сейчас не было, а был бы звучный элемент устрашения, приближающегося... С недавних пор меня не так уж и боятся, просто презирают. Иллюзий, впрочем, я никогда не питала, знала, что если бы не моё положение, плевали бы мне в лицо. Вероятно, умерла бы я рано. А жива ли я теперь? Полтора года назад, в такой же точно вечер, мне и моей жене принесли такие же яблоки, такие, да не такие, — любовь и традиция нашей семьи — а через два дня она... жена моя... Александра умерла. А я теперь ни черта не вижу. Лёгкие, семенящие шажки за моим плечом. Зато вот чувства обострились, нескончаемые звуки и запахи рисуют красочные картиночки. — Забери яблоки, — шажки послушно притормозили и сменили направление. — Только аккуратнее. Я обернулась, посмотрела ему вслед. Ничего не вижу ведь, зачем? Но я теперь распознаю малейшие изменения в привычном. И запечённые яблоки пахнуть должны иначе. *** — Август, — не вижу засранца, но знаю, что он здесь. Она тоже здесь. Разумеется, где же быть главной кухарке. Им ещё неизвестно, что через несколько минут они сядут в повозку и больше никогда сюда не вернутся, потому что обстоятельства их дальнейшей жизни так нехорошо сложатся, что от нестерпимого голода им придётся сожрать свои же великолепно приготовленные яблоки. И сдохнуть. Август лениво подходит. Август подходит вальяжно? От этой мысли внезапно становится весело. В какой-то день они все решили, что я свихнулась. Может, так оно и было, конечно, я мало на что реагировала, и от слабости моей, совершенно очевидной, стали ненавидеть меня ещё сильнее. Собственно за что? За то, что баба не на своём месте. Вот за что. За то, что любит другую женщину и открыто заявляет об этом. Простая убогая ненависть. А она просто жить хотела. Хотела любить меня и быть собой. Девочка моя нежная, прости меня. Безошибочно кладу ладонь на затылок ублюдочного Августа и с силой прикладываю его лицом к старой каменной кладке. Слабый хруст. Отлично. Нормально дышать он теперь не сможет. Мария дёргается, но остаётся на месте. — Сука.. — разобрать сложно, но я поняла. Август предосенний на коленях теперь. Я тяну его за руку, ощупываю пальцы, трогать его неприятно, и ломаю один из них. Как же этот щенок заорал. И тут мать его не выдержала: "Отпусти его, тварь! Потаскуха ты грёбанная!! Не трогай его!" Остановили её близко от меня, я почувствовала. Её ярость и беспомощность начали заводить. Очень хорошо. — Мария. Знаешь, где твой старший сын? Кухарка оцепенела. Странно, она что, не догадывалась, что я имею отношение к его исчезновению? Почему вы ничему не учитесь? Снова и снова повторяете одни и те же ненормальные поступки, а? Я взяла руку Августа и сломала ему второй палец. Теперь он не орал, его одолела слабость, жалость к себе, боль. Он задыхался, кажется. — Твой старший сын, Мария, в земле. Знаешь, почему он там? Не благодаря мне, он сам себя закопал, когда решил отравить меня и мою жену. Она едва держалась на ногах: "Он письмо мне написал... недавно. Сам". Конечно, кто же захочет в такое поверить. — Это я его написала, Мария. Ну как сама... Видишь ли, сама я теперь даже письмо написать не могу. В общем, я подумала, что тебе, может, легче будет от письма. Неизвестность же хуже всего, да? Полегчало же? Мелкий засранец зачем-то дёрнулся, но встать не смог. А оскорбить меня смог. Силы, вероятно, вернулись к нему. Затем оскорбил мою жену. Хлипкие дребезжащие замочки соскочили легко, задорно. Август продолжал трепыхаться и обливать грязью мою семью, вскрывая вход в бездонную яму жужжащей нетерпеливой ярости. И тяжелую крышку, конечно, сорвало, она отлетела, упала и наделала много шума. Острое лезвие поднялось, одним движением рассекло парню горло, что заставило чуть затихшую старуху снова встрепенуться и рассыпаться истеричными проклятиями. Рыданиями. Для Марии это тоже конец. Можно ли описать, что чувствуешь, когда человека, которого ты любишь всем сердцем, смешивают с грязью? Человека, дороже которого у тебя нет. Не было. Человека, которого тебе носить на руках хотелось и целовать беспрестанно. Когда кричать хотелось от нежности и восторга. Уже мёртвому любимому тобой человеку желают смерти похуже, витиевато расписывая сценарии, как надо бы было ещё надругаться над ней перед смертью. Надо мной. Как в голове старой женщины всё это умещается? Что ходить по земле этой ни мне, ни Александре нельзя было, потому как пачкаем мы её, уродуем, оскверняем. Старухе уже всё равно. Да и мне тоже. Поворачиваюсь лицом к той, которую звали Марией, она почти сразу замолкает, я знаю почему. На коже моей что-то тёплое, мерзкое и вонючее. Похоже, я попала туда, куда и хотела. Поганая кровь их семейства. Вы все захлебнётесь своей же кровью и проклятиями. Подумала я, и услышала восторги преисподней. Все мы каждую минуту делаем выбор, и я сделала свой. — Карл! — гаркнула я, хотя знала, что вот он, здесь, рядом. — Колдунью позови. Кажется он опешил, потому что понял всё. — Ту, что... — Да! Всё стихло. Где-то пищали мыши. Это было начало, которое через 9000 лет выбросит Андри с принадлежавших ей полей.