Outro

Рук решает умереть. Медленно, горько, сгнивая. Но на свободе, а не среди стен, веками хранившими боль, бессилие и ненависть. Она бежит через почерневшие хребты, позвонки неизвестного гиганта, через красные скалы, спрятавшие солнце в собственных недрах, через пустыню, колыбель или могилу, зависит от оставленного тела. Бежит от стальных рук — в одной клинок, а в другой щит с пылающим мечом. Бежит к похороненным великим зверям, ставшими уже легендой, к долгу, выжженному клеймом, к нерушимости, оставшейся в буре безумия. Время теряется в песке. День и ночь сливаются в единое, несуразное, точно в плотные краски добавляют воду. Остаётся ржавость окружающего: местности, погоды, флоры и фауны. Рук кажется, что не было побега, настоящее — проказы Тени, вечное сновидение, и только волосы, спутанные, блестящие от сальности, уже достигшие ключиц, ведают обратное. Кожа забывает о влаге, а рот — о разнообразии пищи. Не дают исчезнуть навсегда в пыльной буре деревни, разбросанные точно бусины из порванного ожерелья. Местные дают кров — заброшенный всеми сарай, в котором царствует грязь, — каменный хлеб и воду. Не спрашивают, откуда и куда. Андеры братья и сестры друг другу, но не по крови — по песку. Рук не хочет сдирать корку воспоминаний, обнажать правду о далеком городе, где пахнет рыбой, где праздник, чаще церковной службы, где остался человек с её глазами — два пойманных блика. Она, рожденная из пучины, вскормленная солью, до сих пор ощущает себя чужой. И тут, и за морем. Но чтобы вырваться, чтобы не пасть вместе с миром, можно и притвориться. Рук встречает Стража случайно — подарок Создателя. Вокруг него порождения тьмы, немного, но хватит, чтобы надоедать, как мошкара в летний день. Они кружат неистово, нападают в невпопад, никакой тактики, чистое жажда уничтожить. Страж парирует, уворачивается уверенно, опытно, но он лишь человек, плоть и кровь, а не зло, движимое яростью. Рук не знает, как правильно убивать живое, материальное, только испугать, но всё бывает в первый раз — любовь, горе, смерть. Она черпает немного из Тени, чтобы свить на пальцах плеть, трескающуюся, пахнущую грозой. Замахивается и бьёт, не прицеливаясь, главное, в сторону от Стража. Везёт — порождение тьмы рычит и отлетает слегка. Слабый дымок вьётся от его кожи. Страж поворачивается. Глаза в глаза, бессловесность, твердый кивок. И Рук вновь замахивается. Стража зовут Бартолд. Они идут молча, познавшие друг друга с первого взгляда. Каждый шаг — физическое Истязание. Кровоточат мозоли, некогда вздутые влагой, трутся пальцы, создавая новый виток боли. Но Рук терпит. Терпит изрытую от сухости землю, терпит подъем на холм, терпит лестницу, теряющуюся в снежных вершинах. И позволяет выдохнуть себе, когда Вейсхаупт отворяет двери. Комната маленькая, чистая, с одной кроватью и тумбой. Это меньшее по сравнению с Кругом, но большее — с пустыней. Рук ложится на простыни, отпечатывается пылью её силуэт. Веки тяжелые, свинцовые, но она не даёт им опуститься. От ощущения погони, охотничьего зверька не так просто избавиться. Но Рук будет пытаться. Но позже, а сейчас — лежать каменным изваянием до стука Бартолда в дверь. Наваристая похлебка обжигает язык и нёбо, но рука, будто склеенная с ложкой, без устали двигается, вливая её в рот. Перестук тарелок, сдавленный кашель, броски шутками и замечаниями. Закрыть глаза — снова в Круге, среди других учеников и магов, ещё наивных, страшащихся наказаний от Первого чародея, не подозревающих о кровавом будущем. Рук сглатывает — дергается горло от горячего — и осматривается, не допуская наваждению затмить разум. Стражей немного. Молодые и постарше, эльфы, несколько гномов, но в основном люди. Они улыбаются, беззлобно спорят, кто-то чавкает, кто-то уныло смотрит в плошку, кто-то рыгает, несмотря на возмущение со стороны. Кажутся обычными, слегка помятыми от битв, но если приглядеться, принюхаться, ощущаешь из их тел тление. Это её путь, живого мертвеца. Но Рук готова. Бартолд говорит, что на Посвящение выживают не все. Хочется рассмеяться от иронии судьбы, истерично, чтобы от слез зрение застилось горячей мутью. Свобода требует смерти раньше, чем ожидалось. Но вспоминаются последние недели: тревога, похожая на гончую, потеряла след; желудок, некогда пустой, ноющий, воющий, наконец, замолк от сытости; фолианты затхлостью щекотали ноздри, от знакомых формул, заметок на полях по-детски сладко тянуло в груди; разговоры, настоящие, с другими, а не внутренним голосом, начинали цениться, как лириум при ритуале. Обыденность, ставшая роскошью. Дни, позволившие почувствовать себя… нормальной. Не воплощением проклятия, не пленницей, не беглянкой, а просто собой. Рук думает, как мало ей нужно, чтобы вкусить жизнь. И сколько в ней благодарности за попробованное. Поэтому, когда Бартолд спрашивает, готова ли к риску Рук, ничего не остается, кроме как уверенно кивнуть. Её так не лихорадило даже на Истязании. Смирение разума не равносильно смирению тела. От факелов, трепыхающихся, робких, веет дымом, надышаться бы им, чтобы в мареве пройти Посвящение. Чтобы стены, обычные, каменные, перестали отдавать холодом, чтобы вздохи рекрутов не пускали в пляс мурашки по коже, чтобы взгляд Бартолда не дергал сердце. Присоединяйтесь к нам, братья и сестры. Присоединяйтесь к нам, сокрытым тенью, где мы бдим неусыпно. Интересно, примет ли её Создатель в объятия свои? Рук не верит неистово, помнит несколько строк Песни Света, к которым легко найти непотребную рифму. Озарит ли её Он, нечестивую, светом своим? Присоединяйтесь, ибо на нас возложен долг, от которого нельзя отречься. Обломанные ногти скребут центр ладони. Скоро всё закончится, утешает себя Рук. Придёт славный покой, который давно был утерян. Будет ли светлость жизни иль мягкость вечности — неизвестно. Но то и другое едино в одном — в конечности. И если суждено вам погибнуть, знайте - ваша жертва не будет забыта. Жаль, что не попрощалась. Вся жизнь её кажется броском наудачу, в неизвестность. Стоило попытаться, корит себя Рук, написать письмо, даже заметку и бросить наудачу за море. Пара строчек, незамысловатых, но важных: «Мама, я жива. Я помню тебя, я скучаю по тебе». И однажды мы все присоединимся к вам. Рук подзывают первой. Она старается ступать твердо, уверенно, но ослабевают вмиг ноги, будто кости истончаются, превращаются в воск. Касается язык судорожно губ, увлажняя, спасая от неожиданной сухости. Кубок, прохладой обжигающий пальцы, ютится в ладонях, запахом железа обдирает ноздри. Рук желает обернуться, глянуть последний раз на рекрутов, не друзей, но братьев и сестер по долгу, только знает — промедление усиливает боль. Она клонит кубок ко рту. Пьёт. Соль и железо — кровь. Рук глотает, и голову пробивает шепот, неразборчивый, яростный, сливающийся в неистовую какофонию, а после — песню, непонятную, далекую, но желанную. Потянуться бы к ней, разобрать слова, но пламенеет кровь, а сердце наоборот — угасает. Она не понимает, что с её телом, оно будто уменьшается, оборачивается в муравья под палящим солнцем. Нескончаемая, выгрызающая белизна. Неужели, проносится последняя мысль перед забытьем, это и есть престол Создателя? Хлюпают сапоги, ступням влажно и холодно. Рук морщится, как от кислой ягоды во рту. От болот тянет тухлостью, сырость норовит залезть под одежу, пощипать кожу. Она поводит плечами, отгоняет хлад. Бартолд рядом, сидит на корточках, высматривает следы в мягкой, влажной грязи. Пиками торчат остатки домов, почерневшие, сгнившие за месяц. Некогда деревня с девичьим и юношеским смехом, мычанием скотины, шелестом сена и пшеницы, сейчас — пожранная скверной топь. Рук шагает осторожно, переходя от одних развалин к другим, от одной уничтоженной семьи к другой. Так мало нужно, чтобы иссушить жизнь. И частица этой смерти теперь в ней. Измывается по ночам, дурманит темной мелодией. Как сейчас. Это похоже на щекотку на периферии сознания. Шепоток, затерявшийся среди троп мыслей и идей. Слишком явный, слишком чужой, точно неумело пришитый рукав к любимому платью. И он здесь. Рук вытягивает из Тени, немного, но быстро, чтобы сотворить шар огня. Тот дрожит излишне, проседает, за такой в Круге отругали бы, но Стражи знают — скорость важнее корректности. Она бросает его в сторону, откуда уже слышится шипение порождений тьмы. Бартолд мчится вперед, доставая из ножен кинжалы. Рук же плетёт молнию, с которой сыплются искры. И отправляет вслед. Знает — не промахнется. От вони поджаренной плоти стонет живот. Бартолд — тряпкой по клинку, никаких следов — смотрит глумливо, но с пониманием. Усмешка прячется в темных усах. Рук хочет возмутиться, но получается лишь рассмеяться. Громко, искренне, как когда-то, как до всего. Здесь, среди разрушения старого и нового, среди гари и крови, ей хорошо. Нет страха, нет бессмысленности, нет гонения. Она наконец ощущает жизнь, ради которой готова умереть.