на перекрестке забвения

      

***

             Вернулся домой Саске в тот час, когда день уже плавно уступал ночи, и слабый свет уличных фонарей лишь смело вытягивал очертания деревьев на фоне туманного горизонта. Он вошёл в дом, где повсюду царила тишина, как некий густой и немой туман, который был почти ощутим. Войдя в прихожую, он поставил сумку на стул и, не включая свет, направился в свою комнату. Но шаги его звучали тяжело, напоминая о том, что этот дом, который когда-то был полон жизни, вдруг оказался тяжёлым, как зловещая тень, оставшаяся от чего-то давно ушедшего. Саске прошёл по комнате, её привычные уголки не встречали его радостным эхом — всё как обычно, но не было в этом привычном ощущении ничего утешительного. Он остановился у окна, и взгляд его, безжизненно скользнув по безлюдному двору, оказался прикован к тому самому месту, где когда-то их семья собиралась вечерами. На холодных, ничем не примечательных стенах висели фотографии, на которых его брат — Итачи — был таким счастливым, таким здоровым. И когда Саске смотрел на эти снимки, было ощущение, что эта версия Итачи, изображённая на них, принадлежала уже не ему. Он не мог найти в себе сил вспомнить лицо своего брата таким, каким он был в их последние моменты вместе. В памяти то и дело всплывал образ старого Итачи, спокойного и уверенного, обнимающего его с той теплотой, которая могла согреть даже в самые холодные дни. В душе было только гробовое молчание, и с каждым мгновением оно становилось всё гуще. Прошло всего несколько дней с того момента, как Микото сообщила ему, что Итачи уехал на лечение. Это было сказано тихо, без лишних слов, как невзначай. Она произнесла эти слова с таким спокойствием, что Саске даже не успел по-настоящему понять их смысл. Он подумал, что она просто была занята и не придала значения тому, что брат как испарился, не оставив ни прощальных слов, ни объяснений. «Итачи уехал рано утром», — сказала она, едва ли не в полумолвке. И не было в её голосе ни тени тревоги, даже ни того, что могло бы выдать хоть эмоцию. Просто слова, как если бы брат и в самом деле ушёл, как уходят утром на работу или в магазин. Вот только ходить Итачи не мог. Саске не успел ничего спросить, даже не пытался понять, что происходит. «Он уехал на лечение», — эти слова стали эхом, которое не давало покоя, но Саске не решался задать вопросы. Что он должен был спросить? Почему Итачи не сказал ему ни слова перед уходом? Почему не предупредил, не попрощался? Просто исчез, не оставив ни прощального взгляда, ни объяснений. Почему? Он стиснул зубы и повернулся, избегая взгляда на фотографии. Всё казалось чужим. Всё было таким нелепым и пустым, что оставляло только холод в груди. Саске сел на кровать, не снимая обуви, и лег на спину, уставившись в потолок. Он попытался найти ответы на те вопросы, которые его мучили. «Почему ты не сказал мне, что уезжаешь?» — этот вопрос не выходил из его головы. Каждый раз, когда он его повторял, тишина казалась ещё более глухой, а одиночество — невыносимым. Итачи всегда был рядом. Он был тем, кто наполнял этот дом теплотой и смыслом, и вдруг исчез. Он не мог понять, почему так произошло, почему никто не рассказал ему, что происходит. Что на самом деле стояло за этим молчанием? Может что-то, чего он не мог осознать, не мог принять. Саске снова попытался закрыть глаза, но вместо сна перед ним вновь всплыли образы Итачи. Его лицо, которое раньше казалось таким спокойным, теперь стало странным и далеким. Он пытался вспомнить их последние слова друг другу, но память отчаянно ускользала, как песок сквозь пальцы. Было так тяжело вспомнить, ведь теперь каждый момент, каждый взгляд, каждый жест стал таким чуждым, таким изломанным. Брат исчез, и что осталось? Эти воспоминания, которые теперь только причиняли боль, и этот вопрос, не дающий покоя: Итачи, почему ты не сказал мне? Он снова встал, не в силах оставаться в этом неуютном пространстве, полном забытых чувств и неразгаданных тайн. Он отправился на кухню, где Микото, как всегда, была занята своими делами, или, скорее, была поглощена чем-то своим, что никак не касалось Саске. Стоя на пороге, не зная, что сказать, он просто наблюдал за ней. Мать была такая же, но в то же время чуждая. Она не пыталась объяснить, не пыталась найти слов, чтобы хотя бы как-то объяснить ситуацию с Итачи. Микото просто продолжала жить своей жизнью, как если бы ничего не случилось. И вот этот её странный молчаливый уход в себя, эта холодная отстранённость наполняла дом ещё более тяжёлым и угрожающим молчанием. Разговаривать с матерью смысла не было, как и сидеть на когда-то полной уюта кухне тоже. Саске возвращался в свою комнату, где его снова ждала та же тишина, которая стала слишком громкой, чтобы её игнорировать. Он снова лёг на кровать, пытаясь найти в себе силы забыться, но вопрос, как скользящий нож, вновь прорезал его мысли: "Где же ты, нии-сан?". Это была не просто пустая фраза. Это была боль, пронзающая его с каждой секундой, боль от утраты, которую он не мог осознать. Утрата в этом доме стала частью повседневности, такой же неотвратимой как тени, что мерцали на стенах, когда наступала ночь. Этот дом, когда-то полный жизни и радости, теперь стал тихим памятником всему, что ушло, всему, что было потеряно. Саске похоронил отца год назад, и с ним ушел не только тот, кто был для него образцом силы и мудрости, но и вся стабильность, которая когда-то держала их мир в едином целостном взгляде. Этот дом, наполненный эхом шагов, стал теперь лишь пустой оболочкой, где все переживает свои последние дни, так же как и его чувства, так же как и его воспоминания. Он не мог понять, когда начался этот процесс – когда всё стало таким далёким и холодным. Утрата… она просто вошла в их жизни, как мрак, постепенно поглощая свет, не давая ни единого шанса возвратиться. Но Саске лежал на своей кровати, и в его груди снова взыграла та тяжесть, которую он никак не мог отпустить, — он закрыл глаза, и как всегда, сразу вспомнил тот день. День, который перевернул всё в их жизни, стер грани между надеждой и разочарованием, и с каждым воспоминанием его сердце било тревогу. Это был не просто уход. Это был крах. Саске был уверен, что утрата родного человека — это событие, которое должно оставить след. Но этот след оказался не только невидимым, но и неосязаемым. Это была пустота, которая сжирала всё изнутри, и, возможно, она уже давно заполнила его душу. Всё случилось на том холодном и безжизненном кладбище, где небо было серым, как изношенная ткань, а дождь, тонким, но непрерывным потоком, проливался на землю, поглощая её в ненасытную тьму. Все люди были там, все говорили что-то, кто-то оплакивал в тишине, кто-то кричал, заполняя кладбище мраком, но Саске не слышал их слов. Он стоял, ощущая этот мир как непостижимую реальность, в которой его место было потеряно. Он не плакал. Не мог. Он не знал, что именно он должен был почувствовать, когда их отец был опущен в землю. Саске стоял в молчании, как неподвижная тень, а холодный ветер вырывал у него последние кусочки веры в то, что когда-то было настоящим. Но самое болезненное — это то, что Итачи не был рядом. Он вообще не был там, в тот момент, когда его собственный отец уходил навсегда. Старший был в доме, в своей комнате, где его тело было ограничено той жестокой реальностью — инвалидностью, которая была следствием их аварии. Итачи, который ещё недавно был таким уверенным, таким сильным, был теперь лишён возможности даже присутствовать при прощании с отцом. Его мир сжался до размеров маленькой комнаты, до границ собственной боли и беспомощности. Он не мог выйти, не мог быть с ними. И для Саске это было ударом по всему, что он знал. Итачи, который когда-то был символом стойкости, теперь сидел в кресле, не в силах встать, не в силах двигаться. Его тело было парализовано, и это было больше чем физическая болезнь. Это была смерть его внутренней силы. Он вспомнил, как после похорон вернулся домой, и дом был таким же, как и всегда, но в нем не было той самой жизни. Итачи не мог уже быть тем, кем был раньше, поэтому сидел в своей комнате, как заточённый, и не говорил. Саске не мог понять, как это всё возможно. Он пытался заглянуть в глаза Итачи, пытался увидеть в них того человека, который был его другом, братом, защитником. Но вместо этого видел только отражение боли, которое с каждым днём становилось глубже, темнее, как глубокая трещина в земле, которую невозможно скрыть. Саске пытался найти слова, чтобы подойти, чтобы сказать что-то, но все слова были ненастоящими, пустыми. Все, что он чувствовал, было лишь холодом, тем самым холодом, который наполнил их дом. Эти моменты, эти слова, которые не были сказаны, стали для Саске тяжёлым бременем, которое он носил с собой каждый день. Он закрывал глаза и снова возвращался в тот день, в тот момент, когда их отец был поглощён землёй. Саске пытался избавиться от этого ощущения, но оно не уходило. Он мог почувствовать холодный ветер, который терзал его лицо, мог услышать этот тихий, почти неуловимый шум дождя, который бесконечно падал на землю. И в этом шуме он мог услышать, как его сердце сжимается от боли. Тот день стал для него началом всего, началом того, что больше не имело смысла. Всё, что было, — это лишь тень. Всё, что было, — это лишь обрывки воспоминаний. Саске глубоко вздохнул, но воздух оказался тяжёлым, как свинец, и его лёгкие с трудом принимали каждое новое дыхание. Сердце начало биться быстрее, будто оно пыталось вырваться из груди. С каждым ударом его ритм становился всё быстрее и резче, как если бы оно готово было разорваться на части. Саске схватился за подушку, прижимая её к себе, пытаясь ощутить хоть что-то, что может его удержать, но даже ткань под его пальцами казалась чуждой, её поверхность была холодной и гладкой, как камень. Он закрыл глаза, пытаясь снова погрузиться в тишину, как в голове всплыли образы, которых он не мог прогнать. Отец, поглощённый землёй, его лицо, покрытое пеплом, и Итачи — его брат, которого он не мог узнать. Все эти образы начинали перехлёстывать друг друга, становясь всё ярче и острее. Саске пытался выдавить их, прогнать их, но они не исчезали. Дыхание стало прерывистым, а воздух внезапно стал недостаточен для того, чтобы дышать спокойно. Каждый вдох давался с трудом, и с каждым моментом казалось, что в груди нет места для воздуха. Он судорожно пытался вдыхать, но дыхание становилось всё более поверхностным и резким. В голове пульсировала головная боль, но это было не самое худшее. Самое худшее было то, что он вдруг почувствовал, как его тело не слушается. Его руки, казалось, перестали работать, как будто они стали чуждыми, оторвавшимися от него. С каждым ударом сердца он ощущал, как мышцы напрягаются, а тело словно сдавливает невидимая сила. Живот сводит судорога. Он скривился от боли, но не мог её прогнать. Саске был словно в ловушке своего собственного тела, не понимая, что происходит. Он попытался встать, но ноги подкашивались, они не держали его, и он снова оказался на кровати, будто его силы испарились. В ушах стоял шум, его голова утопала в водовороте, а в груди росла тяжесть, будто камень постепенно сжимал его сердце, заставляя его ощущать, как оно глухо бьётся, с каждым ударом всё медленнее и сильнее. Саске закрыл глаза, но темнота была всё той же, и она охватывала его, подобно кольцу, сжимающим его грудную клетку. Всё исчезало, как в кошмаре, где он был лишь бездушной фигурой, наполненной страхом, отчаянием и болью. Его тело сопротивлялось, оно не могло принять то, что происходило, оно не было готово встречать эту пустоту. В его голове снова зазвучали слова, которые он не хотел слышать. Отец, Итачи, утрата, боль — всё это слилось в одно, как вечный поток, который не прекращался. Паника нарастала, и вместе с ней пришла невыносимая тревога. Он уже не знал, что делать, как остановить этот поток, который всё больше захлёстывал его. Он пытался сесть, но снова не мог, — его ноги не держали его. Всё вокруг становилось зыбким, как песок, ускользающий сквозь пальцы. Тело теряет контроль. Каждая клетка его тела, каждый нерв, каждая попытка вздохнуть кричали в ужасе, и Саске понял, что он больше не мог удержать себя на плаву. Всё, что ему оставалось — это воскликнуть в пустоту, которая поглощала его, и ждать, когда этот страх наконец утихнет. Глаза начали слезиться, а паника охватывать его всё больше и больше. Он знал, что нужно остановиться, но ничего не мог сделать. Его руки едва сжались в кулаки, пальцы скрючены от напряжения, и Саске почувствовал, как кровь бурлит в венах, как её поток становится более ощутимым, словно она вот-вот прорвёт его плоть. Мозг не мог справиться с этим потоком ощущений. Тело бросало в пот, в дрожь, а в груди стояла боль. — Дыши, дыши... — шептал он себе, но это было бесполезно. Каждое слово утопало в темноте, а его собственные попытки дыхания становились всё более беспорядочными. В этот момент Саске почувствовал, что он как никогда потерян, как никогда одинок. Паника, как железные когти, вонзалась в его грудную клетку, каждый вдох был мучительным, будто воздух становился тяжёлым, скользким и липким, как грязь. Он пытался удержать своё тело, но паническая атака безжалостно отняла последние силы, и, как в туманном кошмаре, его тело поддалось тяжёлой темноте. Воспоминания, мысли и страхи смешались, а мир стал чем-то далёким, тусклым, неосязаемым, исчезнувшим, как всё, что когда-то казалось настоящим. Он потерял понимание того, где находится, что происходит, и был поглощён бездной, в которой не существовало времени. Внутри всё сжималось, и вот уже, не ощущая ни боли, ни страха, он провалился в чёрную бездну, где его мысли и чувства исчезли, сливаясь в пустоте. Саске очнулся, как если бы его выдернули из бесконечного потока. Первое, что он почувствовал — это странное, тревожное ощущение. Что-то было не так. Он открыл глаза, но в голове ещё сохранялся тот хаос, который не отпускал. Он моргнул несколько раз, не в силах поверить, что всё не было лишь кошмаром. Тёмные стены, пол, нестерпимо приглушённый свет… Ощущение, будто времени не было, как будто бы он проспал вечность. Слова, которые он пытался сказать себе, утопали в тени. Он пытался дышать ровно, но на месте был тот же жгучий страх, тот же ужас. Внезапно, как из далёкой, туманной реальности, он услышал скрип стула. Это было неестественно тихо, но звук был настолько явным, что его сердце прыгнуло в груди. Саске напрягся, пытаясь подняться, но не мог. Его тело, обессиленное, не слушалось. В ту же секунду он увидел её — фигуру, сидящую посреди комнаты на старом стульчике. Микото. С её неподвижной фигурой, словно вырезанной из самой тьмы, она сидела, не двигаясь, её глаза, устремленные прямо на него, как молнии, пронзили его. В её взгляде не было ни малейшего движения, ни проявления эмоций. Только её глаза — холодные, пустые и оценивающие. Саске застыл, его тело окаменело от страха. Каждое мгновение растягивалось в его сознании, и в нём было что-то непередаваемое — отголоски ужаса и растерянности, от которых немеют руки и дыхание перехватывает. Он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд. Сердце снова колотилось, но не от паники. Это был чистый, первобытный страх, когда не понимаешь, что происходит, когда этот человек, тот, кто должен был быть родным, сидит в темноте, не двигаясь, не говоря ни слова. Его разум не мог уловить суть происходящего, будто он стал сторонним наблюдателем, не способным вмешаться в свою судьбу. Микото в этом пространстве тени была чуждой, искажённой фигурой. Её присутствие наполняет комнату плотной, удушающей атмосферой. В этот момент Саске почувствовал, как всё внутри его тела сжалось, словно пространство было живым, полным опасности. Всё, что могло его уберечь, растворилось в этом беспокойном взгляде матери. — Почему ты... здесь? — прошептал он, но его голос звучал чуждо, его губы, как будто забыли, как произносить слова. Это было почти невидимо, но он почувствовал, как холодные пальцы страха снова охватывают его, не давая возможности даже шевельнуться. Саске напрягся, пытаясь понять, что она делает, но её взгляд был настолько настойчивым, что это ощущение растянулось, превращаясь в невыносимую тяжесть. Он продолжал лежать, не решаясь встать, не решаясь пошевелиться. Его ноги не могли ответить на команды, его тело было чуждым, обременённым невыносимым тяжким грузом. Микото, сидящая на стуле, казалась статичной, застывшей, но его ощущение было таким острым, таким реальным, что ему становилось страшно просто от мысли о том, что она могла бы что-то сделать. Или уже? На мгновение Саске забыл каково это — дышать. В глазах матери не было ни тревоги, ни боли, ни беспокойства, ни интереса, как у человека, который давно перестал испытывать чувства. Всё, что было в них, — это была бездушная пустота, и эта пустота пожирала его, затягивала в свою бездну. Мама была близко, слишком близко, и в этот момент она казалась опасной, чуждой и невообразимо пугающей. Всё в комнате вдруг стало слишком жёстким и холодным. — Мама? — его голос звучал так, словно он сам не верил в то, что произносит. В его усталых глазах застыла неподвижность. Это был не просто испуг, — это было чувство, которое не давало ему понять, кто он, что он и где он находится. Саске не знал, что ей сказать, не знал, что сделать с этим невыносимым ужасом, который сейчас охватывал его, заставляя его тело дрожать, а сердце в груди стискивать с каждым ударом всё сильнее. Мать продолжила сидеть со странной улыбкой на лице. Этой улыбкой, которая не была ни доброй, ни заботливой — наоборот, она была холодной, жестокой, натянутой до болезненного предела. Глаза её блескнули в темноте, и в один момент, как в кошмаре, ему показалось, что он заметил капли крови на её зубах. Это было мгновение, в котором реальность начала плавиться, и Саске не знал, что с этим делать, как воспринимать этот взгляд, ползущий по нему, как ледяной поток. Микото не говорила ничего больше, но её рот растянулся в этой неестественной, кривой улыбке. Она встала внезапно, будто ее тело было подчинено какой-то неизвестной силе, которая заставляла двигаться так механически, с этой странной плавностью, будто она была всего лишь фигурой в каком-то ужасном спектакле. Она подошла ближе к Саске и тихо, с явным напряжением, произнесла слова, которые заставили его сердце замереть на несколько секунд: — Я пришла разбудить тебя, сыночек. Ты ведь не поел, — её голос был мягким, но с каким-то металлическим оттенком, который настораживал. Казалось, что её слова скользят по воздуху, как ядовитые змеи. Внутри что-то сжалось, отголоски паники снова начали подниматься. Саске пытался отогнать это чувство, но оно не отпускало. Его разум был туманным, а тело дрожало в ужасе, что Микото могла бы сделать следующее. Он медленно, почти бессознательно, выдохнул и, пытаясь справиться с дыханием, ответил: — Я... хотел бы поспать. Его слова были тихими, но напряжёнными, и он надеялся, что она оставит его в покое. Он хотел скрыться от этой ночной тирании, укрыться под одеялом и забыть обо всём, что происходило последние дни. Но, как и следовало ожидать, Микото не отпускала. Она наклонилась ближе, и её улыбка стала ещё более странной, холодной, такой, которая резала тишину и заставляла Саске чувствовать, как земля уходит из-под его ног. — Нет-нет, ты должен поесть, — её голос стал настойчивым, как заезженная пластинка. — Ты не можешь оставаться голодным, Саске, ты же не хочешь заболеть, правда? Мы не можем позволить тебе стать слабым, понимаешь? Я так переживаю за тебя, сынок, ты мне дорог. Саске почувствовал, как её слова, несмотря на свою мягкость, давят на его грудь. Это была не забота, не обычная материнская любовь, это была гиперопека, переросшая в нечто более болезненное, нечто подавляющее. Он не мог этого вынести. Страх снова сжался в его груди, а в голове кружились мысли. Он не знал, как поступить, как остановить этот поток слов, этот постоянный прессинг, который не даёт ему свободы. Но его силы уходили, и Саске понял, что не сможет сопротивляться. В его голове возникло отчаянное желание избежать дальнейших столкновений, найти хоть какое-то время, чтобы отдышаться. В ответ лишь молча кивнул, понимая, что не может теперь отказаться. Он не знал, что ещё сказать, чтобы её не разозлить, и не знал, что могло бы её успокоить. Её взгляд был полон холодной решимости, её лицо — напряжённое, создавало впечатление, что она пыталась удержать в себе нечто страшное. — Хорошо, — сказал он, едва слышно, — я поем. Она усмехнулась, и эта усмешка была пугающей, будто она знала, что одержала победу, что её гиперопека над ним не закончится так легко. Саске почувствовал, как от этого взгляда у него перед глазами всё плывёт, но он попытался сосредоточиться. Вдруг Микото развернулась и, не говоря больше ни слова, направилась к двери. Её шаги звучали в пустой комнате как удары молота, а её присутствие и даже его тень оставались в воздухе тяжёлым и угрожающим напоминанием. Мать исчезла за дверью, и тишина снова наполнила комнату. Саске, ощутив, как в его теле остаётся ещё последняя капля напряжения, с трудом поднялся с кровати. Его тело продолжало дрожать, и, несмотря на попытки сдержать себя, каждый шаг был как борьба. Он направился в ванную, чтобы хоть немного привести себя в порядок, надеясь, что вода охладит его горячую кожу и вернёт хотя бы малую часть самообладания. Саске включил холодную воду и прикоснулся к ней руками, чувствуя, как капли стекали по его запястьям, но ничего не могли унять этот ужас, что плыл в его груди. С каждым мгновением напряжение усиливалось, как если бы само время сжималось вокруг него. В зеркале он увидел своё отражение — бледное лицо, глаза, полные страха, и, кажется, даже лицо этого страха он не мог узнать. Тишина в доме была навязчивой, а мысли вернулись к ночной встрече с матерью. Саске думалось, как она его держит в своих руках, и что бы он ни делал, как бы он ни пытался сбежать, она всегда будет рядом, эта невидимая, железная сеть, которую он не в силах разорвать.

***

Было так тихо, что Саске казалось, будто он слышит, как капли воды, сорвавшись с крана, разбиваются о дно раковины. Этот звук эхом разносился по комнате, как напоминание, что здесь — за пределами его кровати — всё ещё есть жизнь, хоть и странная, искажённая. Он сидел за обеденным столом, его спина была напряжена, руки лежали на коленях, стиснутые в кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. Напротив, подобно зловещей тени, сидела Микото, её фигура освещалась тусклым светом единственной лампы над столом. Её улыбка — та самая, натянутая и холодная — застыла на лице, как маска, неестественная, пугающая. Снова. На столе перед ним стояло блюдо, которое источало не просто запах, а что-то едкое, проникающее под кожу. Саске ощущал его уже с того момента, как вошёл в кухню. Это был запах чего-то неестественного — кислого, слегка тухловатого, но ещё сильнее его пугал металлический оттенок, напоминающий кровь. Микото молча двигала вилкой в своей тарелке, наблюдая за ним. Он чувствовал её взгляд, прожигающий его насквозь. Этот взгляд был хуже, чем любые слова — он говорил, что она ждёт. Ждёт, когда он начнёт есть. Саске пытался собраться с мыслями, но у него ничего не выходило. Руки тянулись к вилке, но каждый его жест был натянутым, а тело отказывалось подчиняться. Он посмотрел на еду, стараясь убедить себя, что это просто обычный ужин, но куски мяса, лежащие перед ним, выглядели странно. Они были слишком бледными, с тонкими прожилками, которые напоминали что-то болезненное, как ткани, вырванные из чьего-то тела. Но ему ведь показалось? — Ешь, Саске, — сказала Микото, её голос был тихим, но он вздрогнул, — Тебе нужно набираться сил, сынок. Её улыбка стала ещё шире, и Саске почувствовал, как холодный пот пробежал по его спине. Он кивнул, не осмелившись сказать ни слова. Ему казалось, что если он заговорит, то что-то разрушится, какой-то хрупкий барьер, который отделял эту тихую, жуткую ночь от безумия, которое было спрятано в глубинах этой комнаты. Он взял вилку и осторожно проткнул кусок мяса. Оно было резиновым, и ему пришлось приложить усилие, чтобы его отрезать. Нож соскальзывал, а он всё сильнее чувствовал на себе взгляд матери. Когда он поднёс первый кусок ко рту, его чуть не стошнило от запаха, который стал ещё сильнее, ближе. Тухлый, кислый, с примесью чего-то металлического, этот запах словно накрыл его голову, будто влажная, грязная тряпка. Саске закрыл глаза и, сжав зубы, положил кусок в рот. На вкус оно было ещё хуже, чем на запах. Мясо было холодным и липким, словно его только что достали из морозильника и не удосужились приготовить. Жуя, он ощущал, как волокна рвутся, но они были жесткими, как кожа, и от каждого жевательного движения его желудок сжимался, готовый выгнать это обратно. Тухловатый привкус, смешанный с чем-то железистым, заполнял весь рот. Он хотел выплюнуть это, но не мог. Потому что Микото смотрела на него. Она не отводила глаз. — Вкусно? — её голос был наполнен странной ласковостью, которая ещё больше раздирала его изнутри. Саске едва заметно кивнул, боясь поднять взгляд. Он продолжал жевать, но каждый новый кусок, который он проглатывал, оставлял на языке ощущение, будто он только что съел что-то, что никогда не должно было попасть внутрь человека. Ему было страшно. Страшно настолько, что тело отказывалось двигаться. Он боялся, что если он встанет и уйдёт, она может что-то сделать. Боялся, что если он заговорит, то услышит правду, которую он не хотел знать. Микото продолжала смотреть, её руки спокойно лежали на столе, но в этой неподвижности было что-то, от чего Саске хотелось кричать. Он чувствовал себя мышью, пойманной в ловушку. От её становилось только хуже. С каждым новым кусочком он ощущал, как внутри его растёт что-то ужасное, что-то, что готово вырваться наружу. Ему хотелось убежать, скрыться от этого взгляда, от этого ужина, от этой ночи. Но он продолжал сидеть, продолжал жевать, потому что не знал, что будет, если он ослушается. Саске продолжал безвольно двигать челюстями подобно марионетке, затянутой невидимыми нитями. Каждый новый кусок становился тяжелей, плоть этого мяса, покрытого непонятным глянцем, обладала невыносимым весом, давящим на его сознание. Он чувствовал, как желудок сжимается, как внутренняя дрожь вгоняет в оцепенение, но он продолжал есть. Не потому, что хотел, а потому, что взгляд матери — острый, как стеклянный осколок, — был всё также прикован к нему. Этот взгляд пронизывал его насквозь, оставляя болезненные следы на коже. — Мам, — пробормотал он дрожащим голосом, заставляя себя поднять глаза. Его слова звучали почти умоляюще, в них не было ни силы, ни твёрдости, только детская слабость, жалость к самому себе. — У меня… у меня болит живот. Кажется, я переел в школе, можно я пойду спать? Его голос дрожал, спотыкаяся на каждом слове, он боялся, что каждое из них может стать последним. Микото замерла, её лицо на миг окаменело, эти слова заставили её остановиться, как старинные часы, которым внезапно оборвали маятник. Но это выражение длилось не дольше секунды. Улыбка вернулась, такая же безжизненная и искусственная, как кукольное лицо, натянутое на истинное безумие. Она чуть склонила голову, изучая его, как хищник изучает свою добычу, прежде чем решиться на последний прыжок. — Конечно, сыночек, — её голос звучал медленно, почти напевно, как у заботливой матери, но в этих словах таилось что-то извращённое, то, что заставляло кровь Саске стынуть в жилах. — Иди, отдохни, ты наверняка устал. Но помни, Саске: кушать нужно всегда, даже если тебе кажется, что ты больше не можешь, это важно, понимаешь? Саске с трудом кивнул, его руки дрожали, когда он поднялся со стула. Он ощущал себя, как муха, срывающаяся из липкой паутины, но ещё не успевшая улететь. Каждое его движение было напряжённым, словно шаг в сторону мог разрушить всё это зыбкое спокойствие. Он прошёл мимо неё, стараясь не смотреть ей в глаза, чувствуя спиной её взгляд, который оставлял на коже невидимые ожоги. Только когда он закрыл за собой дверь собственной комнаты, он позволил себе выдохнуть. Но даже этот выдох не принёс облегчения. Саске метнулся к ванной, как человек, спасающийся от огня. Он распахнул дверь, вбежал внутрь и тут же упал на колени перед раковиной. Дрожащими руками он ухватился за её края, пытаясь унять тошноту, которая поднималась всё выше, захлёстывая его с головой. Первый рвотный позыв прошёлся по его телу, как волна, вырывая из него всё, что он только что проглотил. Металлический привкус, смешанный с чем-то горьким и тухлым заполнил его рот, а горло сжималось в судорогах, пока он захлёбывался этим кошмаром. Он не мог остановиться. Его тело содрогалось, — его мучили изнутри. Снова и снова Саске склонялся над раковиной, пока не начал кашлять, ощущая, как его собственные слёзы смешиваются с потом, стекая по щекам. С каждым новым приступом рвоты его сознание становилось всё более затуманенным, а эмоции накрывали волнами. Слёзы текли неудержимо, превращаясь в поток, который невозможно было остановить. Он не плакал сдержанно — он рыдал, захлёбываясь в собственных чувствах. Каждая слезинка, стекающая по его лицу, была воплощением его страха, отвращения и горя. Он прижал дрожащие руки к лицу, сжимая виски, будто пытался остановить мысли, которые, как ядовитые змеи, проникали в его разум. — Что происходит с мамой?! — шептал он, едва слышно, задыхаясь от собственных слов. Его голос был рваным, как и дыхание, слова цеплялись друг за друга, ломаясь и исчезая в пустоте. — Это не мама, это не мама, это не моя мама... Он не мог осознать всего. Образ матери с её жуткой улыбкой, её тихий, шепчущий голос, от которого у него по коже пробегал холод, и это отвратительное мясо… Всё это смешивалось в его сознании, превращаясь в безумную какофонию, которая разрывала его изнутри. Разум ускользает, явно не в силах вынести этот груз. Ванную заполнил собственный плач, приглушённый, но такой отчаянный, что казалось, будто стены вот-вот рухнут под его тяжестью. Саске обхватил себя руками, опустившись на холодный кафель, как будто пытался спрятаться от этой реальности, от этого кошмара, который не давал ему покоя. Он сидел, сжавшись в тугой комок. Тело было сковано, каждый мускул сопротивлялся даже малейшему движению. Молнией пронзало сознание воспоминание о том, как Итачи ушёл, оставив его один на один с этим безумным миром, в котором мать, ставшая чужой, поглотила всё светлое, что когда-то было в их доме. Итачи… слабый, уязвимый, но всё ещё Итачи, уехал. Оставил Саске с этим безумием, с её изменённым лицом, с её взглядом, который больше не был материнским, с её манерой держать его на расстоянии, в то время как он всё глубже утопал в этом кошмаре. В тишине ванной комнаты, его сознание вернуло его к тем дням, когда он впервые понял, что не может полагаться ни на кого, кроме себя. Он остался с едва ли родившей его женщиной, но она была другой сущностью, как уродливое отражение того, что было раньше. «Ты тоже ушёл…» — эта мысль обжигала, как уголь, оставляя следы в его душе. — «Ты оставил меня…» Сердце сжалось, но боль от воспоминаний не была единственным, что терзало его. Боль была в каждом его мускуле, в каждом вдохе, боль молнией пронзала живот, а каждый кусочек его тела отзывался воскрешением старых травм, воспоминаний, которые он не мог ни забыть, ни отпустить. Что-то сжимает его внутренности и давит на грудную клетку, — все эти невыразимые чувства пытались вырваться наружу, а он не мог их сдержать. Руки почувствовали холодное остриё боли. Саске сжал их в кулаки, пока ногти не впились в кожу. Царапал. И боль стала физической, резкой и яркой, но она не могла затмить ту боль, что рвалась изнутри. Это было утешение, временное, слабое, но хотя бы не пустое. С каждым новым царапанием ему становилось легче, а каждый раз, когда он ощущал кровь, вырывающуюся из ран, он знал: вот, хоть что-то настоящее в этом мире, хоть что-то, с чем можно бороться. Ногти впивались в кожу, оставляя тонкие кровавые полоски. Кончики пальцев дрожали в неведомый никому такт, ногтевые пластины, хрупкие и неспособные выдержать всю ярость, замедляли резкие движения, но сгибались под напором, оставляя за собой кровавые следы. С каждым движением, с каждым новым приступом боли, Саске молил себя не потерять контроль. Не потерять себя. Но его дыхание срывалось, оно становилось тяжёлым и неровным. От паники. Он чувствовал, как его сознание опять уходит, как мысли, как волны, накатывающие на берег, смывают его. В ушах звучал какой-то странный звук — едва слышное пение боли, то ли собственное, то ли того, что он пытался подавить. Мать, как привидение, стояла за ним, его внутренний страх превращался в уродливую тень, которая не отпускала. Он почувствовал, как сердце бьётся уже в животе, как каждый удар — это тревога, которая разрывает его на части. Поддаваясь минуту порыву, Саске не жалел себя, впиваясь ногтями глубже. И это было его сопротивление. Это было его единственное оружие. Но, как бы Саске ни пытался, всё сливалось в один большой, бурлящий поток: Итачи, мать, отец, его боль, его одиночество, его страхи. Они все смешивались в этом пространстве, как мрак, который всё больше окутывал его. Пальцы сжались так сильно, что он почувствовал, как кожа лопается. Этот момент был кульминацией, кульминацией того, что не могло быть исправлено. Саске пытался задержать дыхание, но не мог. Тело и сознание не слушались, паника захлёстывала его, как волна, готовая утопить. Он взглянул на свои руки — они были красными от крови, но боль в них всё равно не была такой яркой, как та, что сжигала его изнутри. Он знал, что все эти ранки — лишь временная отсрочка, эта боль — тоже. В конце концов, она уйдёт, но вот это чувство одиночества, разрывающее его изнутри, останется навсегда. Казалось, что тело разрывается на части, будто кто-то выжигал его изнутри раскалённым железом. Дрожь пробегала по коже, хрупкими раскатами молнии, не давая отдышаться. Голова Саске кружилась, мысли были спутанными, а разум — затуманенным. Холод кафеля, впивавшийся в кожу, не приносил утешения, а лишь усиливал ощущение отчуждения от реальности, в которой всё так беспощадно рушилось. И тут он почувствовал. Едва уловимое прикосновение, мягкое, почти нереальное, как лёгкое движение воздуха, скользнуло по его плечу. Саске замер, его дыхание стало громким и рваным, как у зверя, загнанного в угол. Сердце пропустило удар, прежде чем начать колотиться так, словно готово было вырваться наружу. Он повернул голову — и увидел его. Итачи. Он стоял перед ним, высокий, невозмутимый, но не отстранённый. Его глаза — те самые бездонные, чёрные, как уголь, глаза, что когда-то умели говорить громче слов, — были устремлены прямо на Саске. Его лицо оставалось неподвижным, как каменная маска, но в нём всё ещё угадывалось то тепло, тот тихий свет, который всегда внушал младшему брату чувство безопасности. — Итачи… — выдохнул Саске, его голос звучал надтреснуто, почти как шёпот, гулко отдающийся в пустой ванной комнате. Он встал, шатаясь, как кукла на сломанных шарнирах, и, почти не контролируя свои действия, шагнул к брату. Мир вокруг него сжался до одной единственной фигуры, до этого призрака из прошлого, что стоял перед ним. Его ноги будто не касались пола, всё происходящее было нереальным, как сон. — Ты вернулся? — в голосе слышалась слабая, жалкая надежда, будто ребёнок, потерявшийся в лесу, вдруг увидел проблеск света среди деревьев. Итачи не ответил, но он не отвернулся, не исчез, как это делали все призраки, что преследовали Саске в его кошмарах. Он был здесь, рядом, так близко, что Саске мог слышать его дыхание — медленное, ровное, как шёпот ветра. Саске сделал ещё шаг вперёд и, наконец, протянул руку. Его пальцы дрожали, когда он коснулся плеча брата. На мгновение он испугался, что рука пройдёт сквозь него, что это лишь иллюзия, что он снова остался один. Но нет. Итачи был реальным. Его кожа была тёплой, и это тепло пробилось сквозь холод отчаяния, в котором утопал Саске. С рывком он обнял его, стиснул так сильно, что почувствовал, как напряглись его собственные мышцы. Голова уткнулась в грудь брата, а руки дрожали, сжимая ткань его одежды. — Забери меня отсюда, нии-сан, - слова сорвались с губ, и голос дрожал, подобно ветру, теряющему силу в урагане. — Я больше не могу. Внутри всё рушится. Каждое слово отзывалось болью, расползавшейся по телу, как яд. Саске дрожал, как лист на ветру, и всё больше прижимался к Итачи, боясь, что тот исчезнет. — Мама меня пугает, Итачи. Ты тоже это видел, да? Ты ведь заметил? Он заглянул в глаза брата, но тот продолжал молчать. Его взгляд оставался таким же безмолвным, но в нём не было презрения, не было упрёка. Саске снова уткнулся в его грудь, чувствуя, как слёзы начинают катиться по щекам, заливая рубашку брата. — Прости меня, Итачи, — он задыхался, слова срывались с губ, как осколки, острые и болезненные. — Я такой слабый, что ничего не могу. Я всё время только думаю о том, как бы это всё закончилось. Когда уже всё будет хорошо? Руки Саске крепче сжались вокруг брата, как будто это могло уберечь его от поглощающей его бездны. — Ты должен был забрать меня с собой! Почему оставил меня с мамой? Итачи вдруг поднял руку и положил её на голову Саске. Это движение было медленным, почти нерешительным, но оно заставило младшего замереть. Пальцы брата, прохладные и мягкие, коснулись его волос, и Саске почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Тепло. Настоящее. Реальное. Он заплакал сильнее, его тело содрогалось от рыданий, а слова всё ещё срывались с его губ: извинения, мольбы, жалобы. Саске знал, что его слова, возможно, не достигнут цели, но это было неважно. В этом тёмном мире, полном боли и страха, Итачи был его единственным светом.

***

Не заметив, как его сознание скатилось в мутное забвение, где не было ни времени, ни боли, Саске казалось, что он спит в тепле, будто тёплый свет окутал его, защищая от холода реальности. Он спал, как спит тот, кто, кажется, обрёл покой, словно растворившись в другом мире, который был бесконечно далёк от реальности, от этой ужасающей, пронизывающей пустоты, что осталась здесь, в доме, после всего произошедшего. Но внезапно этот свет угас. Он проснулся от неясного звука, пронзающего ночную тишину, словно гром среди ясного неба. Грохот. Глухой и жуткий, эхом отразившийся от стен дома. Саске несколько секунд не мог двинуться, ошеломлённый этим резким пробуждением, но потом тело, обременённое страхом и необъяснимым беспокойством, заставило его встать. Шаги его были медленными, будто бы кто-то невидимый тянул его за собой, заставляя двигаться в сторону этого кошмара. Саске спустился по лестнице, и как только он оказался на кухне, всё вокруг потонуло в темноте. Ни единого проблеска света, весь дом перестал существовать, став частью этой мракоты. В темноте он едва различал силуэт матери, стоящей у стола. Она была как странный, нечеловеческий образ, неумолимо поглощённый своим занятием. Её фигура была жутко неподвижной, её контуры сливались с темнотой, становясь частью чего-то другого — почти нереального. Он мог лишь разглядеть её руки, в которых был нож. Этот нож, блестящий и холодный, кажется, растворился в ночи. Мать двигалась очень медленно, без спешки, вокруг не было ни времени, ни необходимости в ускорении. Все её движения казались отстранёнными, механическими, как у существа, не знающего человеческих переживаний. Саске ощущал, как в воздухе скользит какой-то невидимый холод, который проникает в его грудь, превращая сердце в лёд. Он боялся даже пошевелиться, боялся, что её взгляд, неведомо чувствующий его присутствие, может обернуться в его сторону. Саске не мог понять, что это было — что это за существо, что сейчас держало нож в руках и бесконечно повторяло эти жесты, будто проходя ритуал, который не имел конца. В воздухе висел запах. Запах гниющего мяса, тухлого жира и смесь из гнили с кровью. Он был настолько плотным, что окутывал всё вокруг, вбирая в себя каждый сантиметр пространства, каждый уголок. Запах был тяжёлым, удушающим, он проникал в нос, оседал в горле, в лёгких. Это было что-то невыносимое. Саске зажмурился, но это не помогло, запах пробирался в его нос, скользил в горле, заставляя задохнуться. Глаза начали слезиться, а живот сводило от горечи, — это было как смесь сгнившего, разлагающегося вещества. Он стоял в дверном проёме, не решаясь двинуться. Саске не знал, что было хуже — стоять и смотреть на мать, или попытаться двигаться, зная, что если нарушит это молчание, всё, что он сейчас ощущает, может превратиться в ещё более необъяснимый кошмар. Он стоял, стиснув зубы, пытаясь не дышать глубоко, чтобы не впустить в себя этот запах глубже. На каждом движении матери он видел, как тень сливается с её телом, как её нож становится частью образовавшейся вокруг тьмы, и каждый шаг, каждый взмах рукава создают новое измерение ужаса. Вся кухня, вся атмосфера была как лабиринт ужаса, в котором он был всего лишь беспомощным свидетелем происходящего. Саске замер, его сердце сжалось от неожиданности, когда мать резко бросила нож, и тот с резким звоном ударился о пол. В её движениях было что-то странное — они быстрые, дерганые, словно всё в её теле пришло в движение одновременно. Микото повернулась к нему, и её взгляд встретился с его испуганными глазами. Она стояла в темноте кухни, но Саске пронзил ее взгляд. Он был ясным, как небо после грозы — холодным, полным отчаяния и безумия. Его грудь сжала волна страха. Микото, с её расчесанными, длинными волосами и бледным лицом, выглядела не как его мать, а как нечто чуждое. Она резко заговорила, а голос её был грохотом в ночной тишине: — Почему ты не спишь?! — вскрикнула она, её слова эхом отозвались в голове, как холодные ножи, вонзающиеся в его разум. — Ты ведь знаешь, что это скажется на твоём здоровье! Саске почувствовал, как его тело начинает дрожать. В глазах мелькали тени, и ему казалось, что его мир рушится, что всё, что оставалось хоть немного стабильным, теперь утратило форму. Он не знал, что именно его пугает больше — её слова, её поведение или то, как она на него смотрит. Ему виделось, как эта напряжённость и мрак, в котором они оба оказались, загоняли его в угол. Микото подбежала к нему, её шаги становились всё быстрее, и воздух вокруг сгущается, как бы сжимаясь, вытягивая из него последние силы. Она наклонилась к нему, и её лицо оказалось совсем близко. В её глазах не было тепла, не было любви — только безумие. — Я ведь забочусь о тебе, — её слова были пропитаны какой-то странной, едкой яростью. — Ты — мой единственный нормальный сын! Саске, охваченный паникой, пытался уйти от этого взгляда, от её холодных и мрачных слов. В его душе росло ощущение, что что-то невыразимо страшное вот-вот произойдёт, что этот момент — последняя грань, на которой он может устоять. В его голове вертелись воспоминания о брате, об Итачи — и эта мысль заставила его кричать. — Итачи тоже твой сын! — его голос сорвался, он закричал так, как давно не кричал. Это было не только словесное признание, это было криком из самой глубины, из того места, где его душа уже готова была сдаться, не выдержав боли. Он зажмурился, надеясь, что всё это исчезнет, но когда он открыл глаза, перед ним была та же беспокойная фигура матери. Он взглянул на неё, и сердце его остановилось. Да, действительно, в её глазах уже давно не было того, что он знал. Это было нечто пугающее. От неё исходил странный, трупный запах — что-то грязное, старое, как если бы всё, к чему она прикасалась, утратило свою жизнь, свою суть. Саске вздрогнул, он тяжело дышал, пытаясь осознать, что происходит. Он не мог больше стоять перед ней. Не мог больше быть частью этого кошмара, который она создала. Страх сжал его, и в голове звучала одна мысль — он не мог оставить всё это, но и не мог остаться. — Я устала, Саске. Микото тяжело вздохнула, её плечи словно под тяжестью невидимой груза сутулились, и она отступила на несколько шагов, как бы показывая, что разговаривать она не намерена. Она не сказала ничего больше, её голос был сдавленным, но в его звуках не было ни сожаления, ни раскаяния — только пустота, заполнившая пространство между ними. Саске стоял, не в силах отвести взгляд от её фигуры: она была как призрак, несущий мрак, и этот холодный страх проползал по его венам, сжимая внутренности. Всё внимание, словно магнит, притягивалось к маленькому блеску, который он заметил на её шее. Это действительно был тот кулон, старый, изношенный, но знакомый — он сделал его для Итачи, когда был ещё маленьким. Это был символ их связи, их братской, но особой привязанности. В глазах Саске это было хуже, чем всё, что он мог себе представить. Он мгновенно застыл, глаза расширились, в желудке что-то сжалось, сердце забилось быстрее, а горло сдавило. Пальцы начали дрожать, и он едва смог вымолвить слова. — Где на самом деле Итачи? — его голос был сдавленным, будто он пытался вырваться из какого-то невыносимо плотного пространства. Этот вопрос звучал громче и острее, чем он мог себе представить. Он ждал ответа, но молчание матери было куда более страшным, чем любой отказ. Микото даже не взглянула на него, не отрываясь от своей работы, ведь теперь весь мир вокруг нее перестал существовать, сомкнувшись до готовки. Саске не знал, как реагировать, пока его мир в тот момент разрушался на части. Мать действительно беззаботно вернулась к готовке, вновь погрузившись в свои действия с какой-то пугающей монотонностью. Он знал, что это не просто обрывки его разума, что это не просто игра воображения. Саске ощущал, как ужас растёт внутри него. Как его брат — его Итачи — пропал. Он не мог поверить в это. Саске стоял, как в оцепенении, пока его мысли рвались в разные стороны. Он не мог поверить, что она просто игнорирует его вопрос, как будто бы всё это — только его личный кошмар, с которым он не в силах справиться. Привычная тревога накрыла его целиком. Тревога за Итачи, за его братом, который был не просто братом, а частью его самого, его опорой, его защитником, его старшим братом, тем, кто всегда был рядом — и теперь его не было. Где он? Что с ним? Напряжение в его сознании нарастает, все эти месяцы боли, одиночества, непонимания обрушились на него с удвоенной силой. По его спине пробегают холодные мурашки от того, что он не мог больше молчать, не мог больше смотреть, как она занимается этим своим зловещим ритуалом готовки, игнорируя все на свете. Его пальцы сжались в кулаки, а глаза наполнились слезами. Это была не просто тревога — это была истерика, которая рвалась наружу. — Где он?! — воскликнул Саске, но голос его был теперь высоким и дрожащим, как будто он кричал в пустоту, которая не собиралась отвечать. — Где Итачи?! Он бросился к Микото, его взгляд был полон отчаянья, а тело уже не могло больше сдерживать эту бурю чувств. Саске был готов разорвать этот момент, растерзать его, вырвать из её молчания хоть какие-то ответы, но мать продолжала молчать, показывая, что его слова были пустыми и не имели никакого значения. Тревога за Итачи сжалась внутри него, и вдруг он понял, что это не просто страх. Это был кошмар, который уже не просто тревожил его, а начал разрушать его мир. В его голове кружились мысли, образы, воспоминания, но они не давали ему ответа. Но все меняется в тот момент, когда Микото, наконец заметив состояние сына, подходит ближе к нему. Она заметила, как дрожат плечи сына, и её рука, с неожиданной нежностью, потянулась к его лицу, прижимая его к себе. В её взгляде не было ни тени злости, только глубокая усталость, будто эта борьба с самим собой длилась веками, но она продолжала стоять. Под её прикосновениями Саске растворялся, терялся в её теплоте, которая, несмотря на всё, казалась искренней, настоящей, как последний спасительный остров в море его ужаса. Он успокаивается в этих объятиях, прикрывая глаза, ощущая себя как в детстве. Саске вжимался в неё, чувствуя, как её руки, такие неожиданно тёплые и нежные, не отрываются от него, поглаживая. В её глазах, тёмных и пустых, он не находил ничего, что бы утешало его душу. — Всё будет хорошо, — её голос был мягким, но в нём звучала глухая печаль, как умирающая звезда, которая уже не могла дать свет. — Итачи теперь счастлив, он больше не страдает. Мой драгоценный наконец освободился от всего этого, он спит в нашем старом гараже, только не мешай ему, ладно? Саске не успел произнести ни слова, не смог даже вздохнуть, как вдруг тело матери, будто неожиданно потерявшее поддержку, согнулось пополам. В воздухе повисли тяжёлые секунды. Из её груди вырвался поток тёмной, насыщенной крови, которая, как живая, окрасила её руки и пол, вбираясь в трещины паркета, словно пыталась скрыться, как и сама жизнь. Он застыл, не в силах понять, что происходит, не в силах двигаться, хоть его разум уже бежал с невероятной скоростью, пытаясь схватить хотя бы одну ниточку здравого смысла. Но ничего не было ясно. Саске увидел, как её тело резко склонилось, а её глаза, полные какого-то нечеловеческого спокойствия, начали тускнеть, всё дальше отрываясь от мира живых. В этот момент его сердце ушло в бездну, его собственная плоть стала чужой и тяжёлой. — Мама... — его голос был едва слышен, он не знал, чего ожидать, чего просить, как реагировать. В его мире не существовало места для таких событий. Всё, что он знал, было тем, что от боли можно просто укрыться в молчании, что страшно, но можно пережить. Но сейчас он не был готов к тому, что смерть, обнажённая и откровенная, так просто ворвалась в его жизнь. Он не успел сдержать себя и ринулся к ней, пока его руки, трясущиеся, казались абсолютно беспомощными, словно они не принадлежали ему. В это мгновение всё в мире стало чуждым. Она не говорила. Она не плакала. Она не боролась. Она просто лежала. И в этот момент его сердце раскололось, подобно стеклу. Его дыхание стало учащённым, бешеным, Саске пытался не смотреть на её лицо, но глаза продолжали смотреть на неё, а она лежала, будто ждала от него ответа. От него... что же ему ответить? Где были все те ответы, которые он так долго ждал? — Мама... — он выдавил через губы, пытаясь восстановить своё равновесие, но оно не возвращалось. Он посмотрел на её окровавленное тело, его разум был переполнен, и внезапно его охватило чувство, что он всё это время был слепым и глухим. Что он не видел, что у него отняли самое ценное, самое важное. Этот дом, эта жизнь — всё это было ненастоящим, его и так никогда не было. Мама убила себя сама даже не пискнув, пока Саске, задыхаясь, умолял ее сказать где брат, — она истекала кровью и обнимала его так крепко, что он забылся. Саске поднялся, но его ноги не слушались, и, казалось, даже воздух в комнате утратил всякое значение, становясь всё более плотным и тяжёлым. Каждый его шаг к выходу был скрипом, болезненным, безвозвратным, и, выходя на улицу, Саске не сразу заметил, как его собственная кожа покраснела от холода. Он не заметил, как ночь стала такой долгой, что исчезли все ориентиры, исчезли улицы, дома. Он был просто в пустоте, где каждый шаг не вел в никуда. Тёмные, безжизненные дороги не говорили ему ничего. Их молчание стало таким тяжёлым, что Саске почувствовал, как всё его тело обрушивается под его собственным грузом. Он знал, что не мог повернуться назад, но в его голове крутились мысли. Зачем он был? Зачем всё это? Почему всё закончилось так, как оно закончилось? Саске не знал, сколько времени прошло. Он не знал, когда его сердце наконец-то стало биться нормально. Всё, что он знал, было в одном: он не мог вернуться туда, где он был, он не мог вернуться туда, где всё было до этого. Он шагал медленно, — тени прошлого цеплялись за его ноги, не давая сделать даже лишнего движения. Взгляд Саске был прикован к старому гаражу, это место само притягивало его, как магнит, полный боли, страха и неведомого ужаса. Воздух вокруг был колючим и ледяным, ночной ветер пробирался сквозь ткань одежды, но дрожь в теле исходила не от холода. Его разум, истерзанный догадками и страхами, медленно затухал в беспокойстве, оставляя только пустоту, заполненную тревожным шёпотом мыслей. Когда он подошёл ближе, гараж возвысился перед ним, как монумент из мрака. Дверь, покрытая ржавчиной, казалась живой — будто её истёртые петли наблюдали за ним, готовые проглотить его вместе с тайнами, что скрывались внутри. Его рука дрожала, когда он протянул её к ручке, словно тянулся не к двери, а к чему-то запретному, чего нельзя было трогать. Но отступать было поздно. Глубоко вздохнув, Саске с усилием открыл дверь, и скрип металла разорвал ночную тишину, как предсмертный крик. Едва шагнув внутрь, он замер. Воздух в гараже был густым, вязким, будто его можно было резать ножом. Но хуже всего был запах. Опять этот запах. Этот зловонный аромат гнили, разложения и чего-то влажного, сырого, пропитанного временем, бил в нос с такой силой, что Саске казалось, что его горло обвил змей, не дающий сделать вдох. Его глаза защипало, как от дыма, а в груди начал подниматься ком тошноты. Он покачнулся, сделав шаг вперёд, и почувствовал, как под ногой что-то мягко прогнулось. Сердце ёкнуло, будто кто-то сжал его ледяной рукой. Всего лишь залежавшийся здесь набор для вышивания, некогда купленный Микото. Каждый его шаг звучал глухо, создавая ощущение, что он шел не по полу, а по чьей-то душе, растоптанной и истерзанной. Взгляд его метался, как у загнанного зверя, пытаясь ухватиться за хоть что-то, что напомнит ему, что он всё ещё здесь, в реальном мире. Но ничего в этом месте не напоминало реальность. Тени на стенах танцевали, как трупы, возвращённые к жизни. Тишина была неестественной, будто сама ночь боялась вторгнуться сюда. И всё же он продолжал идти. Но Саске увидел его. Итачи. Свет луны пробивался через грязное окно, подсвечивая его силуэт, но этот свет был мертвенным, холодным, как и всё вокруг. Это не мог быть его брат. Не такой. Не здесь. Не сейчас. Его ноги подкосились, и Саске упал на колени, не замечая боли. Его руки дрожали, как листья на ветру, а из горла вырвался сдавленный шёпот: — Итачи... Тишина была гулкой, как удары колокола, разрывающие его сердце на куски. Саске почувствовал, как по щекам текут горячие слёзы. Мир вокруг больше не существовал. Только они двое. Только эта комната, пропитанная гнилью и кровью. Его старшего брата. Запах становился всё сильнее, с каждой секундой он пожирал его разум. В голове Саске мелькали образы: мать, её взгляд, её слова... Она говорила, что Итачи счастлив. Но как? Почему? Саске зажмурился, пытаясь отогнать мысли, но они били в его разум, как волны во время шторма, оставляя после себя только обрывки догадок и жутких, страшных картин. Колени дрожали так, что казалось, он упадет снова. Его взгляд остановился на Итачи. Точнее на то, что осталось. Он сделал ещё шаг, затем другой, но каждый шаг был подобен ходьбе по лезвию, и боль от этого лезвия, невидимая, разрезала его душу на части. Саске опустился на колени, он подломился под тяжестью непосильной боли. Пол под ним холодил кожу, поглощая последние остатки тепла из его окаменевшего тела. Он не замечал этого, не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего ужаса, сжимающего его грудь ледяной хваткой. Руки обессиленно упали вдоль тела, безвольные, дрожащие, как сломанные ветви, которые уже не могут держать груз собственных листьев. Перед ним — то, что осталось от его брата. По частям и кускам. Перед ним осколок былой жизни, изувеченный, потухший, безнадёжный. Глаза Итачи, которые всегда были полны мудрости, жизни, силы, теперь стали бездонными омутами, где не отражалась ни надежда, ни боль. Они были пусты. И это пугало Саске больше всего. Даже боль была бы лучше. Даже ненависть. Что угодно, только не это бескрайнее ничто, которое смотрело на него, поглощая остатки его собственной воли. Саске не застывает на месте. Слёзы, которые ещё минуту назад безудержно текли, уже пересохли. Его горло сдавило, будто что-то тяжёлое упало ему прямо на грудь. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. Всё внутри него кричало, рвалось, сопротивлялось этому зрелищу, этому запаху, этому моменту, который теперь останется с ним навсегда. Но снаружи он был пуст, как статуя, как марионетка, которую кто-то бросил в угол. Он хотел закричать, но голос застыл где-то глубоко в горле, став камнем, который невозможно вытолкнуть. Вся его реальность сузилась до этого гаража, до этого холода, до этого запаха гнили и боли, до этого безмолвного Итачи. Он не мог поверить, что это действительно его брат, что это тот самый Итачи. На оставшихся частях тела — на плечах, покрытых трупными пятнами, — были видны царапины, а выше, на шее, следы от удушья. Саске неосознанно протянул руку вперёд, но остановился, не смея коснуться. Его пальцы дрожали, как осенние листья на ветру, его дыхание становилось всё более рваным, словно воздух, который он вдыхал, отравлял его. Саске не мог понять, был ли это страх или горе. Или всё сразу. Всё смешалось в голове как буря, которая разрушает всё на своём пути. « Это мама сделала с тобой, нии-сан? » — мысли стучали в его сознании, как молотки, разбивая его изнутри. Он был зол, но эта злость была направлена на самого себя. Он был слишком слаб, слишком беспомощен. Слишком поздно. Он не смог спасти брата, не смог даже понять, что происходит. Всё было неправильно. Всё всегда было неправильно. Но именно сейчас, в этот момент, мир окончательно рухнул. Саске наклонился вперёд, ближе к Итачи. Тепло, которое он ощущал ранее, исчезло из его тела, заменившись ледяной пустотой, которая проникала до самых костей. Он упал ещё ниже, почти касаясь пола. Его тело сотрясали беззвучные рыдания, горло перехватило, не выпуская ни звука. Слёзы текли, обжигая кожу, падая на землю, смешиваясь с этим отвратительным запахом, который он уже не замечал. Он был один. Оставлен со своим ужасом, со своим братом, со своим личным кошмаром. Саске не знал, сколько времени он так просидел. Минуты? Часы? Может, дни? Время перестало существовать. Оно растворилось в этой пустоте, как и всё остальное. Его брат был здесь, но его не было. И Саске оставалось лишь смотреть в его потухшие глаза, пытаясь найти в них то, что давно исчезло. Надежду. Жизнь. Спасение. Странная, болезненная тишина затопила разум, и Саске просто замер, превратившись в мраморную статую, высеченную в одном мгновении скорби. Дрожь охватывает его тело, пальцы бесконтрольно трясутся, пока он медленно тянул руку, чтобы коснуться лица Итачи. Холод. Беспощадный, всепроникающий холод, который прожигал до самого сердца, заставляя его вздрагивать. — Я всё думал где же ты, мой старший брат, — слова сорвались с его пересохших губ шёпотом, почти молитвой. Он даже не осознавал, что говорит, это было скорее ощущение, первобытный зов, который бился в его груди, разрывая изнутри. Боль была такой острой, что уже не казалась болью — она превратилась в нечто бесформенное, плотное, удушающее, что окутывало его разум. Саске осознал, что больше не видит разницы между братом и тем, к кому он питал глубокие чувства. Его любовь к Итачи была всепоглощающей, абсолютной, как сияние света, которое ослепляло и сводило с ума. В этой тьме, в этом ужасе единственной точкой, удерживающей его от окончательного краха, был он — его Итачи. Ему больше не нужен был никто. Он медленно склонился над братом, стараясь вдохнуть хотя бы остатки тепла, которые, как он знал, давно исчезли. Тёплая, когда-то надёжная рука Итачи теперь была холодной и окаменевшей, но Саске всё равно обхватил её обеими ладонями, сжимая так, будто мог согреть. Второй руки у брата не было. Слёзы снова покатились по щекам, оставляя горячие, пылающие дорожки на остывшей коже. — Если бы я только знал, Итачи, — голос Саске дрожал, переходя в тихий стон, смешанный с рыданиями. — Я так хочу уйти вместе с тобой. Но его слова не находили ответа. Пустота комнаты, этот морг, превращённый в ад, поглощала его мольбы. В отчаянии Саске опустился ниже, почти прильнув к разорванной груди брата, покрытой трупными пятнами, слоем пыли и грязи, вдыхая этот страшный запах смерти, но не в силах оторваться. — Я принадлежу только тебе, не этому миру, — пробормотал он, не в силах остановить бред. — Только ты мой свет, смысл всей моей жизни, смысл моего существования, мой бог и единственный властвующий надо мной. Фанатизм начал рождаться где-то в глубине его сознания, но Саске не замечал этого. Для него существовал только Итачи, только его вечная любовь к брату. В этом мире больше не осталось ничего настоящего, ничего, что имело бы значение. Он видел только это лицо, уставшее, сломленное, но по-прежнему его — родное, единственное. Тело дрожало от слабости, но в душе росло неизведанное ранее чувство. Склонившись над Итачи, он осторожно провёл рукой по его щеке, будто хотел запомнить каждую черту. Он наклонился и прошептал: — Я не хочу, чтобы ты оставлял меня без своего тепла в этом мире, нии-сан. Комната, пропитанная смертельным холодом и гниением отступала перед одним единственным — лицом Итачи. Лицом, что утопало в серой бледности, но всё ещё оставалось для него самым красивым, самым значимым в этой разрушающейся реальности. Словно загипнотизированный, младший прижался к нему так близко, как только мог. Запах смерти обжигал лёгкие, вызывая желание зажать нос и отступить, но он оставался. Этот запах не мог быть страшнее, чем сама мысль, что он потеряет брата. Потеряет навсегда. В голове всё сжалось в одну болезненную точку, а в сердце поселилась звенящая пустота, в которой билось лишь одно слово — нет. Саске прикоснулся губами к щеке Итачи, его кожа была ледяной, но это не остановило его. Он продолжал прикасаться губами к охлавдшему давно телу, отчаянно пытаясь вернуть то, что уже было потеряно. Поцелуй лёг на высокий лоб брата, затем на острый подбородок, на холодный, словно мрамор, нос. Каждый раз, касаясь его, Саске чувствовал, как что-то внутри него умирает вместе с ним. Он не плакал — слёзы иссякли, оставив после себя только фанатичный огонь в глазах, который постепенно пожирал его сознание. Он взял руку Итачи в свои, крепко прижал её к груди, словно этим мог передать свою жизнь, свою энергию, своё существование. — Хочу в последний раз ощутить тебя, — прошептал он почти беззвучно, его голос дрожал, но не от холода. — Я буду выражать свои чувства к тебе любым образом, нии-сан, даже если где-то на небесах тебя разрывает от отвращения. Саске уткнулся лицом в его ладонь, впитывая в себя её ледяную неподвижность и тошнотворный запах, смешавшийся с кровью. Он прижимался к брату, как если бы можно было слить две души в одну, связать их так крепко, что ни одна сила во вселенной не смогла бы их разлучить. Младший хотел запомнить это ощущение навсегда — холод этой руки, её форму, каждый шрам, каждый изгиб. Одержимость, которую он прятал глубоко внутри, охватила его сознание, заполняя каждую щель, оставленную болью. Его любовь к брату теперь не знала границ, она сжала его, как тиски, и одновременно окрылила его. Саске действительно не мог представить себе жизнь без брата. Его разум лихорадочно искал выход, перебирал воспоминания, как струны, пытаясь найти в них ответ, но находил только одну истину — он больше не принадлежал самому себе. Всё, что было Саске, всё, чем он был, теперь принадлежало Итачи. Его тело, его разум, его душа — всё для брата, всё ради брата. Он сидел на полу, крепко держа холодную руку Итачи, и смотрел на его лицо. Покойное, безмятежное, оно казалось недосягаемым для боли. Саске не мог оторвать глаз, не мог заставить себя отойти. Точно безумием охваченный, вихрем в голову врываются порочные мысли к старшему брату, которые посещали голову и не раз. Ему было лет тринадцать, когда первое сексуальное влечение, обусловленное взбунтовавшимися юношескими гормонами, было направлено лишь на Итачи, — объект его вожделения и страстного, необъятного желания. Погрузившись с головой в воспоминания о последних нескольких лет совместной жизни, он мог перечислить пальцами одной руки дни, когда не мастурбировал на образ брата. И только от одних воспоминаний о тех сладострастия полных моментов, Саске не может не ощутить, как кружится от возбуждения голова, как тянет в паху, а низ живота обдает вибрацией, посылающей сигнал мозгу. Чувствуя себя самым порочным, самым аморальным и самым удовлетворённым, что ни есть, он тянется к члену, который трётся о жёсткую ткань его джинс. И как давно, черт возьми, он стоит? Находившийся рядом труп брата нисколько не мешает, Саске находит напротив находит привлекательным возможность почувствовать его хотя бы таким образом. Никакие моральные принципы не сравнятся с нахлынувшим желанием ощутить Итачи и воплотить грешные желания в последний раз. Он чувствует себя по-настоящему хорошо, когда накрывает вставший орган рукой, представляя живого брата перед собой. Покрасневший донельзя и стоящий колом член так неестественно ровно, дрожал от каждого лишнего вздоха, словно тонкая тростинка на ветру. Кончить хотелось выносимо. Младший прикрывает глаза, настраиваясь, вспоминает мягкость и нежность любимых пальцев брата и в секунду представляет, как эти пальцы уверенно обхватывают головку его члена. Он склоняется над останками брата, не в силах оторваться от приоткрытых и потрескавшихся бледных губ. Пальцы продолжают игриво, одними подушечками ласкать складки уздечки, перебираются вниз и грубо стискивают основание, принимаясь остервенело двигаться тугим кулаком по всей длине. Саске выгибается дугой, раскатисто стонет в потолок, толкаясь бёдрами в собственную руку, и дрожит, представляя брата на собственном члене. Грудь ходит ходуном от сбившегося дыхания. На эмоциях, Саске порывисто приближается к брату, одновременно облизывается и, опуская взгляды вниз, мягко сталкивается с распахнутыми губами. Он целует брата глубоко, но неспешно. Каждое собственное движение вызывает в его кружащейся голове бурный диссонанс, как минимум от осознания того, что он наконец поцеловал Итачи. И реальность его нисколько не смущает, ведь в голове у него полноценный секс с братом. Он возбужденно елозит на месте, подтягивается вверх и проникает в рот влажным языком, присасываясь в нижней губе. Проводит языком по губам, закатывая глаза от удовольствия. Саске успел выгореть насквозь и завестись так, что, казалось, стоит лишь обвести пальцем его головку, и он без единой капли стыда обкончается прямо в штаны. Младший целует горячо и страстно, он буквально не может оторвать от Итачи взгляд. Запечатлевая в памяти каждую родинку на его лице, каждую неровность некогда бархатной кожи, каждый искусный изгиб скул и линии челюсти. Даже омерзительный запах, врывающийся в сознание, не лишает удовольствия прикосновения. Где-то внутри, Саске порой начинал чувствовать липкий страх. Но только за то, что из памяти он больше выкинуть все это не сможет и будет прокручивать каждый раз, стоит прикрыть глаза, не имея возможности уже осуществить. Он перебирает волосы на темной макушке старшего, изредка собирая их в кулак и грубо оттягивая, чтобы дать себе доступ к длинной шее. И его всё также нисколько не волновало, что гнилостные запахи могут проникать в одежду, волосы и кожу, оставляя стойкое ощущение. Если так пахнет его старший брат, то Саске примет это с благоговением. Он несколько взволнованно хватает основание своего члена, дёргается от собственной же порывистости и взмывает тугим кулаком вверх. Саске заходится в слабом аханье, стоит только взять тяжелую руку старшего брата. Длинные тонкие пальцы, вызывающие у младшего настоящее головокружение и восторг одним лишь своим видом, ложатся в аккурат на его изнывающий член. Трясущейся рукой Саске лезет ниже и собирает налившиеся свинцом яйца в ладони, нежно стискивая их влажными пальцами. Наслаждение, затапливающее все его тело, сводит его с ума. Он гладит собственные бедра, припуская джинсы, касается поджатой мошонки, расслабляя ее массажными круговыми движениями. Рука Итачи, покоящаяся на головке его члена оставалась неподвижной и холодной в своем великолепии, — контрасты температур доводили младшего до исступления. Саске собственноручно зажимает свою головку в ладони, быстро натирает её, выгибается в спине, но как можно туже зажимает основание ствола, не желая кончать так быстро снова. Его взгляд блуждает по лицу Итачи, и становится невыносимо больно. Член вдруг начинает пульсировать так, словно лопнет прямо сейчас. Мошонка поджимается сильнее, низ живота скручивает спазмом, и он, беспорядочно вздрагивая, кончает почти насухо. С его головки срывается одинокая капля спермы, и Саске собирает ее кончиком пальца, слегка разочарованно проговаривая: — Достаточно лишь взгляда на тебя, нии-сан, как я нахожусь на грани. Он в очередной раз выгибается в спине, как только грубее обхватывает собственный вставший член и принимается за поступательные резкие движения по стволу. Как и думалось, одного раза недостаточно. С чавканьем Саске срывает кулак с изнеженной головки и торопливо трет холодные, каменные соски старшего, от которых не мог оторвать и взгляда. — Итачи… - надрывно выдыхает он, извиваясь на старшем брате. Саске, насладившись касаниями и убедившись в реальности нии-сана, опускает ладонь к паху и осторожно надрачивает одно только основание. Он размыкает влажные веки и двигает рукой словно робот, запрограммированный лишь на комбинацию вверх-вниз. Саске целует брата в плечи и линию челюсти — с неподдельным восхищением, искренним желанием и полным безумием. Он прерывается, только чтобы склониться над лицом Итачи, тяжело дыша, опаляя бездыханное тело жаром своего приоткрытого рта. Разлепив слипшиеся воедино мышцы глаз, он высунул язык и дотронулся им до глазного яблока. Плотнее раскрыв глаз старшего, стал аккуратно водить языком круговыми движениями. Его губы причмокивали, а язык проходился вокруг глазного яблока, Саске вылизывал веки, толкаясь языком в них, собирая кончиком языка привкус. Размашистыми движениями скользит языком вокруг глаза, сцеловывая скопившуюся слюну. Он с показательным удовольствием обвёл круговую мышцу глаза, растворяясь в этом моменте. Не в силах трогать себя дольше, чем пять секунд, Саске стонет, возвращаясь к своим бедрам, впиваясь в них ногтями. В ладони сочно чавкает предэякулят, капающий с его головки ручьем. Он нервно облизывается, сглатывает густую слюну, собравшуюся где-то в основании языка, и раскрывает рот от недостатка кислорода в лёгких. Нереально хорошо себя трогать, пока под ним лежало воплощение влажных фантазий. Механические движения натренированных рук становятся для Саске катализатором настоящего безумия. У него спирает дыхание, сердце едва стучит, пальцы на ногах — поджимаются в адском предвкушении. Итачи словно бы шепчет ему желанное « давай, младший братец, будь хорошим мальчиком, кончи для меня », и он как следует перехватывает уже пунцовый член как можно удобнее. Резко поднимая кулак к головке, опускает его к основанию, последовательно ускоряясь, наслаждаясь целым представлением у себя в голове: Итачи отзывается на его ласки, целует в ответ и призывно виляет бёдрами, насаживаясь на его измазанный в смазке и предсемени член, что дрожит словно осиновый лист на ветру. Охваченный и раззадоренный мыслями, Саске со всей страстью лезет к остаткам Итачи, чтобы начать мокро целовать его ледяную шею. Скользя тонкими, едва не в кровь искусанными губами, он то поднимается к острой линии челюсти, то наоборот — спускается к выступающим ключицам, нежно прикусывая их. Привкус гнили во рту не сбивает, лишь подначивая к действиям. — Блять, да, — надрывно стонет младший прямо в открытый рот, источающий смрад и невыносимый запах. Продолжая надрачивать все скорее и скорее, Саске восторженно замирает. Низ живота долгожданно скручивает в подступившем оргазме. Отрывистое движение к верхушке, вниз — к заросшему лобку, и долгожданный оргазм накрывает его с ног до головы всего за одну секунду. Он срывает кулак со ствола и весь мир сжимается в одну точку. Саске кончает прямо так: без рук, с поднятым членом и спермой, вырывающейся из него густыми струями. Ничего не соображая, он падает на бок и кое-как укладывается на спину рядом с братом. У него исчезают любые мысли, оставляя только тишину в ушах. Язык обмякает, перед глазами пляшут яркие звездочки, а тело кажется ватным и словно бы не своим. Саске не мог в это поверить. Мгновения, когда его руки касались безжизненного тела Итачи, когда он отдавал всего себя страсти и грешному желанию, казались ему туманными, словно сама реальность сгущалась и растворялась в холодной тени, отказываясь от него. Младший обессиленно лежал рядом с ним, не отходя ни на сантиметр. Он прижимал свою руку к руке Итачи, ощущая, как ее ледяная поверхность становилась все более отчетливой, все более жестокой, чем две минуты назад. Это было мучительное чувство — осознание того, что человек, с которым прошел всю свою жизнь, безвозвратно растворился в пустоте. — Я буду рядом, — шептал Саске, и эти слова казались не более чем эхо, бессмысленным повторением, потому что Итачи не мог их услышать. Но он продолжал говорить, ибо это было единственным способом заставить себя поверить в эту ложь, в этот фальшивый мираж, который он сам создавал, чтобы не утонуть в отчаянии. Саске чувствовал, как его собственное тело обвивает холод, и жар, неистово расползавший по телу, потухает, это было как что-то похожее на замерзание. Он снова взглянул на своего брата, глядя в его мертвые глаза, и мир вокруг казался ему теперь не более чем пространством, в котором не было ни смысла, ни порядка, ни морали, ни боли. Всё потухло.

***

Он шагал, не замечая земли под ногами, его тело было, словно ветхий, безжизненный сосуд, несущийся сквозь туман, не в силах сопротивляться, не понимая, куда его ведут. Каждое движение было вызвано не его волей, а лишь цепью автоматических реакций, от которых он не мог избавиться. Его взгляд, пустой и мертвый, скользил по миру, как по экрану безжизненного телевизора. Саске видел лица, но они были лишь фрагментами, размытыми и лишенными формы, как растекшиеся маски. Голоса полицейских, случайных прохожих и врачей звучали, но их слова не имели смысла, превращаясь в беспокойное гудение, напоминающее шум воды, затапливающей всё вокруг. Саске двигался, не ощущая ни усталости, ни боли. Всё, что осталось от его тела, было лишь дрожащей оболочкой, пустой и бессмысленной. Его мысли были заперты в лабиринте из которых не было выхода. Всё, что он ощущал, — это невозможность запомнить, невозможность чувствовать, невозможность забыть. Память о брате, об отце и матери, как безжизненное отражение, висели в его сознании, не отпуская, не позволяя уйти. Он не мог понять, что происходит, его восприятие мира исказилось до невозможности. Каждая деталь, каждый элемент, каждый момент окружающего пространства становились частью его пустоты. Как холодное, безжалостное облако, его разум был охвачен мрачностью и молчанием. Саске был не в состоянии воспринимать ничто, кроме отчаянного осознания того, что Итачи ушел. Навсегда. И его искажённая память отказывается говорить, как давно это произошло, ведь из останков обнаружить удалось лишь кости и некоторые внутренности. Саске смотрел на мир, который стал для него чуждым и враждебным. Всё потеряло цвет. Всё исчезло, превратившись в серую массу, в пустоту. Его тело было тяжёлым, как камень, и каждый его шаг отдавался эхом в тишине, как будто они не касались земли. Он был отделён от всего. Люди, которые проходили мимо него, скользили по его фигуре, не задерживаясь, не видя ничего. Он был одним из тех теней, которые не замечают, потому что они перестали быть частью жизни. Это было странное ощущение — быть одновременно присутствующим и отсутствующим, быть живым и мертвым, быть частью мира и в то же время отстранённым от него. В его груди не было боли, только тяжесть, — его сердце сдавили в руке, не давая двигаться, не давая дышать. Все эти люди, их движения, их шаги, их гомон — это было похоже на сцену, которая была отснята для чужого фильма, на который он даже не был приглашён. Саске был лишь лишним элементом в кадре, заблудившимся в сером мире, не имеющим больше значения. Он перестал быть человеком, стал лишь тенью в пустом, холодном мире, где ничто не имело смысла. И всё, что оставалось — это образ брата, его потерянные глаза, которые больше никогда не взглянут на него. Мозг не мог воспринять этого. Он не знал, как жить дальше, не знал, что с собой делать. Поглощённый этим сознанием, Саске не знал, что он делает, не знал, куда идёт, не знал, что он ищет. Но когда его вывели наружу, и он почувствовал холодный воздух, который был здесь всегда, и его тело откликнулось. Всё стало таким чётким, резким и чуждым, как бритва, впивающаяся в кожу. Люди сновали вокруг, свет леденил его глаза, но всё это было как отсроченный сон, как нелепое миражное видение. Внутри было только одно чувство — пустота, заполнившая всё до краёв. Саске, весь измазанный в крови и грязи, пахнущий трупной гнилью и тухлым мясом, с ободранной кожей в некоторых местах и потухшими глазами, оборачивается не к дому, а к гаражу с останками брата в последний раз, крепко сжимая в руках кулон.