Матерь

Любить — значит не только брать, но и уметь отказываться от чего-то, жертвовать собою.

А. Сапковский

Когда Гальвана окончательно запуталась в цветных проводах Латальщика, потеряла два винта от его спинной пластины и чуть не огрела его ключом на восемь — в сердцах, конечно, — то быстро поняла, за каким делом она будет коротать свою вечность. Отчего-то именно тогда она решила, что пора бы перестать дурачиться, часами напролёт разглядывая разряды в плазменном шаре. К концу своего второго столетия Гальвана начала догадываться, что, возможно, не просто так она появилась на свет под созвездием Сверхъестественного. И это было правильно. Гальвана всегда была рассчётлива на бумаге, но хаотична на практике. Её чертежи были запачканы крошками пресного печенья и каплями свежей краски, болты и гайки уже давно перемешались в коробках, а она не переставала путать кружку холодной воды с банкой машинного масла. Единственным, кто разделял с Небожительницей эту беду, был Латальщик. Ему страшно не нравилось пить воду. И хотя, казалось, их объединяло многое — взять, скажем, разнообразнейший инструментарий и захламлённые мастерские, — всё же пропасть между Небожителями не шла ни в какое сравнение с этим. Оба — творцы, но есть одно «но». Маленькое, как Зерномех на макушке Титана. Латальщик — инженер. Гений паровых машин и шестерёнок, вечный заложник неживого. Гальване же дано нечто большее, чем власть над шурупами и поршнями. Когда она заперлась в мастерской на три дня, Небожители не придали этому особого значения. Когда она не показалась через две недели — всерьёз забеспокоились. Безрезультатную вылазку в логово изобретательницы совершил, ожидаемо, Латальщик, но и тот не принёс свежих новостей. Был он как всегда немногословен: — Гальвана работает. Говорит, это что-то важное. Просит не отвлекать. Никто не заметил пятно свежей жёлтой краски на его стальной руке. Под конец третьей недели Гальвана раскатала пласт искусственной кожи на полу, залила прозрачной смолой стеклянные глаза и вылепила ровно тридцать два эмалированных зуба. Тонкой кистью она вырисовывала ленточки кривоватых бровей и с ювелирной точностью клеила светлые ресницы на веки. — Как я тебя назову, дружище? — приговаривала Гальвана под сварочной маской, когда паяла шов на корпусе. — И что ты будешь играть? Спала она плохо, обнимая металлическую жёлтую руку. Под конец четвёртой недели небо на Стархэндже затянулось тяжёлыми чернильными тучами. Воздух вдруг начал пахнуть озоном, тонкие ветви молний принялись сверкать тут и там. В какой-то момент раскат грома прозвучал настолько оглушительно, что у всех Небожителей заложило уши. Но даже этот грохот не смог заглушить истошный вопль из мастерской. Люди так не кричат, что уж говорить о монстрах. То был не визг боли или испуга — надрывный крик, полный агонии, не смолкал несколько минут, пока не перешёл в хрип. Дверь в мастерскую выломали без особых усилий. Одиннадцать Небожителей неподвижно застыли на пороге, увидев Гальвану, сидящую на холодном полу, дрожащую и потерянную. В дальнем углу за ширмой возвышалась никому не знакомая фигура. Раздался механический кашель. — Я назвала его Вуббокс, — позже объясняла Небожительница, укутавшись в тёплое одеяло и прислонившись к нагретому Латальщику. — Откуда мне было знать, что на создание новой жизни потребуется столько сил? — Ниоткуда, — помолчав, ответил ей Людвиг. — Этого вообще не должно было произойти. Ты слишком переоценила свои возможности. Она назвала его Вуббокс. А её имя навсегда было закреплено где-то в переплетениях его проводов и микросхем. Она немного не рассчитала с ростом — роботизированное дитя было выше нее в полтора раза, — ну и пусть. Глуповатый и неловкий, он делал удивительно хорошую музыку и издавал удивительно хорошие звуки. Это ничего, что Гальвана сильно похудела и кости её вот-вот вылезут из-под кожи, что в ярко-рыжих волосах появилась седина, что лицо подозрительно вытянулось. Это ничего. Вуббокс захотел исследовать мир монстров самостоятельно, и препятствовать этому было незачем. Когда одно творение ушло, настало время создать что-то новое, что-то лучшее, что-то более совершенное. На вспышку и вопль на этот раз отреагировали не так бурно. За ширмой раздался скрип крутящегося винилового диска. Гальвана отделалась отшелушенной посиневшей кожей и потускневшими глазами. Когда и Редкий Вуббокс сбежал в мир людей, она без раздумий взялась за следующую машину. Когда пятый по счёту робот поднялся во весь рост, она вдруг поняла, что почти ничего не чувствует. Когда в ряд выстроились девять громадин-андроидов, скрипящих сталью, искрящих током и шипящих помехами, Гальвана приняла решение остановиться. Пока. — Ну что, братец, — обратилась она к обыкновенно молчаливому Латальщику, прислонившись к нему тощим плечом и стуча коготками по его металлической ладони, — хватит с меня. Когда-нибудь, но не сейчас. Их достаточно, пусть сами развлекаются. Если бы Латальщик повернул голову в сторону Небожительницы несколько сотен лет назад, то увидел бы обманчиво-хрупкую амбициозную изобретательницу. Присущая Небожителям красота и нежность давно умерли в Гальване, оставив после себя нечто более гуманоидное, нежели монстриное: два узких неморгающих глаза, светящихся голубым, бледно-синюю чешуйчатую кожу и седину, перекрашенную в рыжий. Тело вытянулось и иссохло — в росте и худобе она теперь не уступала даже Людвигу, — а маленькие рожки отросли и сделали завиток. Гальвана лишилась благородного носа и тонких мизинцев на обеих руках, зато обзавелась перепонками меж оставшимися пальцами и острыми когтями, которые, впрочем, очень мешали работе. Некогда округлое лицо осунулось, а уголки тонких губ теперь почти никогда не поднимались в улыбке. И было в этом что-то хорошее, верное, пускай и очень-очень страшное. Шестой век Гальваны подходил к концу. Кто-то мог бы сказать, что она утратила весь свой запал и воодушевление, но Небожительница списывала это на зрелость. И хотя, казалось, под металлическим нагрудником Гальваны уже давно не бьётся остывшее сердце, она иногда чувствовала, как что-то вздрагивает там, где-то глубоко под рёбрами. Каждый раз, когда она слышала знакомое «Создательница», сказанное монотонным механическим голосом, она на миг ощущала, как внутри трепещет гордость. При слове «мама» по её сухой щеке скатывалась крохотная слеза.