Я разберусь.

Я подошла к отцу. Для меня он был единственным родным человеком, самым близким и дорогим. Он всегда окружал меня заботой, оберегал от всех невзгод, словно хрупкий цветок. Я была единственной радостью в его жизни, и он боялся потерять это последнее счастье. – Пап… – начала я робко, не желая отвлекать его от дел. Он всегда был занят, но при этом старался уделять мне достаточно внимания. – Привет, милая, – Тоша отложил бумаги и посмотрел на меня с теплотой. – У меня есть минутка. Я тебя слушаю. Как дела в школе? Я замялась. Слова застревали в горле, дыхание сбилось. Мне всегда было трудно говорить о своих переживаниях, даже с таким близким человеком, как отец. Тоша выглядел спокойным, но уставшим. Он медленно ел, смотря в тарелку, и ждал, когда я начну говорить. Казалось, он даже не замечал моего волнения. *Может, ему все равно?* – мелькнула горькая мысль. – Ко мне… ко мне приставал учитель физкультуры… – выпалила я на одном дыхании. На мгновение стало легче, но это облегчение быстро сменилось тревогой. Я посмотрела на отца. Он поперхнулся, рука потянулась к салфетке, чтобы вытереть рот. Взгляд, которым он посмотрел на меня, был ледяным, отстраненным. – К тебе приставал учитель физкультуры? – спросил он, и в его голосе прозвучала нервная, сдавленная строгость. Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. – Продолжай, – короткий приказ заставил меня вздрогнуть. – Ну… он… он оставил меня после уроков… – дыхание снова сбилось, руки дрожали, мысли путались. Я словно разучилась говорить. Но, похоже, отцу было достаточно и этих обрывочных фраз. – Погоди. Анатолий Алексеевич? – уточнил Тоша. Я снова кивнула. Он нервно смял салфетку и отбросил ее в сторону. Теперь уже у него сбилось дыхание – от едва сдерживаемой ярости. Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, и я съежилась под этим взглядом, готовая расплакаться. – Я разберусь, – отрезал он. На следующий день я осталась дома. Тоша поехал в школу, чтобы лично поговорить с физруком. Найти Анатолия Алексеевича оказалось несложно – тот почти все время проводил в захламленной подсобке спортзала, занимаясь своими делами – и не только. Тоша нашел спортзал и направился к подсобке. Дверь была неплотно прикрыта, и из щели пробивались тонкие лучи света, выхватывая из полумрака клубы пыли. Не церемонясь, Тоша распахнул дверь, резко схватил физрука за воротник и с силой прижал его к стеллажу. Анатолий Алексеевич, зажатый между сеткой с баскетбольными мячами и горой старых скакалок, испуганно сглотнул. Его обычно румяное лицо побледнело, на лбу выступили капельки пота. – Анатолий Алексеевич, – начал Тоша тихо, но в его голосе звучала сталь. – Вы, кажется, не до конца осознаете серьезность ситуации. Некоторые вещи нельзя оставлять безнаказанными. Физрук молчал, отводя взгляд. В тесной подсобке ему стало душно, запах застоявшейся пыли и резины казался удушающим. – Я выразился достаточно ясно? – Тоша наклонился ближе, его дыхание обожгло щеку физрука. Анатолий Алексеевич невольно отшатнулся, упираясь спиной в жесткую сетку. Мячи больно вдавились ему в спину. – Д-да… конечно… – пролепетал он, с трудом выдавливая из себя слова. – Вот и отлично, – Тоша удовлетворенно кивнул и немного отступил, выпуская физрука из своего захвата. – Некоторые вещи лучше вообще не делать, понимаете? Иначе… – он многозначительно замолчал и бросил на Анатолия Алексеевича короткий, пронизывающий взгляд, от которого у того мурашки побежали по коже. Физрук поспешно закивал, пытаясь спрятать дрожь в голосе. Он жадно вдохнул воздух, словно вынырнул из-под воды. Ему нужно было поскорее убраться из этой душной подсобки, из-под тяжелого, пугающего взгляда Тоши. – Тогда… я, пожалуй, пойду, – пробормотал учитель и, не дожидаясь ответа, почти выбежал за дверь, споткнувшись о валявшуюся на пороге гантель.