Прежде всего была любовь

«Чем страсть сильнее, тем печальней бывает у нее конец».

Уильям Шекспир.

───── ◉ ─────

Запах сырой земли пропитывал рубаху. А еще кровь. Сочилась почти багровым между пальцев и орошала примятую траву. Майкрофт беспомощно привалился к стволу дерева и рвано дышал. Он пытался встать или хотя бы сесть более ровно, но сил хватало лишь на то, чтобы мало-мальски зажимать рану и оставаться в сознании, несмотря на начинавшую кружиться голову. Не так он хотел умереть. Но с его ремеслом глупо было надеяться на смерть от старости где-нибудь в уютном домике в тепле и спокойствии, с пониманием, что жизнь прожита не зря. Нет, ему суждено было стать удобрением почвы в глухом лесу: без вести пропавший, один из многих охотников, отдавших за свое дело жизнь; его даже не станут толком искать, а на кости потом случайно наткнется какой-нибудь лесник или путник. У него ничего не нажито, а значит, и терять нечего; брат уже взрослый, погорюет да перестанет, продаст старый родительский дом и продолжит скитаться по миру, ища свое призвание. Наверное, многие даже мечтали о такой погибели: героической, славной. Да что толку от хвалы над гробом? Для сестрицы с косой все равны. Майкрофт никогда и не искал почета, не хотел быть достоянием деревенской молвы и увековечить себя лирическим образом в песнях вечно пьяных бардов. Ему нужно было кормить себя и младшего после смерти родителей, потому и выбрал работу самую опасную, оттого и самую оплачиваемую. И трудился ведь добросовестно всегда, не жалуясь на со временем огрубевшие руки и характер, с малых лет познав вкус крови и пепла и променяв детство на звон стали и костры. Но пусть Майкрофт и не знал, о чем мечтал, пусть дома никто не ждал, он совсем не желал умирать. Ведь, даже если не кричащее состояние, у него все еще были тихие дни с туманным утром и вкусным заморским кофе, который удалось выторговать в чужом городе, а еще много непрочитанных книг, которых в последнее время касался до стыда редко. И, конечно, Шерлок. У него был Шерлок, который обещал в своих письмах приехать зимой и остаться с ним до самой весны. Во рту горчило, как от хмельного. Хотелось пить, хоть тело и дрожало от холода. Июньское солнце, несмело просачивающееся сквозь кроны и растекающееся по еще низенькой осоке и младым одуванчикам, как мед из переполненной бочки, едва грело. Оно светило так иронично ярко, беззаботно, совсем равнодушное к тому, сколько рожденных под ним существ умирало. А где-то в вышине насмехались птицы. Еще недавно богатый цветочной сладостью и свежестью не давеча пробившейся зелени воздух теперь осквернял тяжелый смрад жженной плоти. Майкрофт к нему настолько притерпелся, что почти не замечал: желудок не крутило, как в первый раз, а вид обугленного тела не пугал, вынуждая отворачиваться и сильно жмуриться. Дух ведьмовской кончины въелся в одежду, поры, в само его существо еще давно. Сердобольные соседки на лавочках под окнами, щелкая семечки, все сокрушались, что на столь завидного лицом и телом, отвагой и нравом жениха девицы и не взглянут, испуганные его «благоуханием» дыма и таким же дымчатым взглядом, привыкшим к беспристрастности. Однако Майкрофт и не считал себя достойным любви после того, как загубил столько ангельски красивых девушек с дьявольской душой, распространившихся по земле, как мор, потому не слушал переживающих за его холостяцкую жизнь старушек. В одиночестве тоже было хорошо. Иногда только меланхолично немного — в дождливые дни или темные ночи, а порой еще и жутко хотелось поговорить с кем-нибудь, не ограничиваясь ворчанием на мебель: криво стоящий стул, за который не посчастливилось зацепиться ногой, или засорившуюся печь. Даже сейчас ему не помешало бы чье-нибудь присутствие, чтобы взяли за руку и соврали, что все обойдется. Но врать приходилось самому — и то себе. Врать, что в одиночестве тоже хорошо. Майкрофт закрыл глаз, не совсем равнодушный к тому, но смиренно готовый принять объятия смерти, однако слух потревожили шорох травы и хруст мелких веток. Он оглянулся, насколько мог, но зрение затуманивалось с каждой секундой, да и что бы он мог противопоставить потенциальному врагу в своем нынешнем состоянии. Тем не менее напрягся, настроенный защищаться или даже нападать при случае. Из чащи грациозно выплыла фигура — из-за темно-зеленого плаща возможности разглядеть хоть одну ее черту не было, но она явно была мужской. Приблизившись, незнакомец замер перед ним, опустился на одно колено вне досягаемости вытянутой руки. Бледная ладонь сдернула капюшон на плечи, обнажив лик, краше которого Майкрофт среди мужчин еще не видел. Но все они были такими чарующими, они — создания с глазами сверкающими, как изумруд на солнце; не тот зеленый, что отличал обычных людей от проклятых, похожий на скошенную траву или болотную трясину, а ядовитый, внушающий ужас со времен детских страшилок. Но Майкрофт не боялся, Майкрофт изумлялся, ибо всякое видел, но чтоб мужчина… — Плохо дело… — ведьмак качнул пальцами в сторону его раны, потер подбородок, оценивая взором, нет ли где еще порезов или других увечий, которые усугубили бы и без того плачевное состояние. После обернулся к поверженному и уже утратившему людской образ сородичу, но даже не обозлился, выглядя скорее равнодушным, чем разгневанным, только цыкнул и вновь посмотрел на Майкрофта, уловившего, как прытко дернулись его уголки губ вверх, прежде чем вернуться к серьезности. — Есть кто из ваших поблизости? «Ваших» наверняка подразумевало охотников. Пусть на нем не было форменной одежды, кольчуги иль щитков — он всего лишь вышел на прогулку в лес, а не на охоту, — не каждый смог бы одолеть ведьму, потому кристально ясно было, что лицом к лицу сейчас находились два врага. — Я один. — Дурно-дурно. Вы обычно толпой ходите, в паре хотя бы… А ты? Самый смелый или глупый просто? — он снова недовольно прищелкнул языком, порядком раздражая — Майкрофту казалось, что он нарочно издевается над ним, как ребенок, который тыкает палкой в еле-еле шевелящегося жука. Потому следующий вопрос, сопровождаемый приветливым взглядом и мягким тоном, показался ему подозрительно неуместным. — Встать сможешь? Стоило ведьмаку двинуться к нему, Майкрофт, соскребя силы, выхватил нож из-за спины — меж ними зависло холодное лезвие, прижатое острым боком к чужому горлу. — Не очень-то дружелюбно. Он не дернулся, но послушно застыл и поднял ладони вверх в жесте капитуляции. — Хочешь присоединиться к той ведьме? — Эм… нет, не шибко. Но давай будем честны: из нас двоих это ты сейчас к ней ближе всего. Разве что для местных… песиков повкуснее будешь. А землю для тебя рыть я не намерен — лопату в кармане не ношу, руками — брезгую. Так что тебе выбирать: в объятия ко мне или Смерти. И, уж поверь, я попривлекательнее и потеплее нее буду. Его смелость и хлесткий язык одновременно нервировали, но и привлекали. А тот факт, что ведьмак даже не отпрянул от ножа, заставил нахмуриться и задуматься о его здравомыслии — но, быть может, он просто чувствовал, как дрожит оружие, представляя лишь мнимую опасность. Майкрофт ничего не сказал, но опустил руку. Сдался. — Чу́дно, — мужчина сверкнул улыбкой. Он весь сверкал: кудри на солнце отливали бронзой, слепили; глаза колдовские манили, как мотылька; золотились ремешки на обуви. А еще сверкал жизнью, которой в Майкрофте, по ощущениям, осталось с горсть, потому отчаянно хотелось зачерпнуть еще, неважно из какого источника. Даже если его сладость от гнилой сердцевины. — Я помогу подняться, ты же обопрись на меня. Налегай сколько нужно, я крепче, чем кажусь, — он протянул руку. — И зови меня Альберт. Шаги давались Майкрофту трудно, будто ноги потяжелели в несколько раз. Он путался в них на ровном месте и спотыкался о корни деревьев, притаившиеся, как коварные змеи, в траве; за Альберта приходилось не просто держаться, а наваливаться на него, несмотря на то, как хрупко ощущались его высокие плечи. Но он действительно был крепким — или просто упрямым и самоотверженным, — держал мертвой хваткой и не думал бросать как лишний груз. — Еще немного, потерпи. От Альберта пахло полевыми цветами и лекарственными травами. А еще он что-то бормотал себе под нос, что-то незнакомое и будто чужестранное, на чем Майкрофт пытался сосредоточиться. Но силы исчерпали себя, и взволнованное «охотник!» было последним, что запомнил Майкрофт, прежде чем кануть во тьму.

─────

Ему казалось, что он горел. За все свои грехи, за все костры, свидетелем которых был. Дюйм за дюймом все его тело невыносимо жгло. Дышать было трудно, горло раздирала мучительная сухость, и он хрипло просил воды, ощущая, как на каждую его горячечную просьбу незамедлительно отзываются, приподнимая ему голову и подставляя холодный край сосуда с живительной влагой к запекшимся губам. Он не понимал, где он, что случилось раннее и почему ему было та́к больно, что страдания приносил даже вдох, словно ему переломало все ребра и проткнуло ими легкие. Он метался, пытаясь выбраться из этой агонии, но за одним кругом ада следовал другой. И оставалось только молиться, чтобы его пытка наконец закончилась. Несколько раз тьма приподнимала свой занавес, но окружающее размывалось, смешивалось в хаос красок и не давало ни толики информации. Майкрофт понимал лишь, что не один, что кто-то прикладывает холодную тряпицу к его лбу, протирает покрытое испариной лицо и поит чем-то горьким, а еще постоянно говорит с ним. Голос, правда, доносился словно сквозь толщу воды, потому он не понимал ни слова, но это дарило легкое утешение, и в конце концов позволило забыться сном.

─────

Утро ударило по сознанию кувалдой, будто пытаясь выковать из-него подобие человека, но Майкрофт чувствовал себя чем-то вроде старой соломенной куклы, над которой хорошенько поиздевались дети. Глаза опалило солнечным светом, стоило поднять тяжелые веки, потому он прикрыл верхнюю часть лица ладонью, сделал глубокий медленный вдох и только после этого скользнул ей вниз, словно стараясь стряхнуть с себя сонливость, липкую и неприятную, расползшуюся по всему телу тошнотворной слабостью. Мир закружился, когда он сел на кровати — скорее широкой лавке, застеленной одеялами, что он обнаружит чуть позже, — бок чуточку кольнуло. Майкрофт приподнял край рубахи, ожидая увидеть чуть не погубившую его рану, но на ее месте лишь розовел шрам, которого он коснулся дрожащими кончиками пальцев. Колдовство не иначе. Но вот самого ведьмака поблизости не виднелось. Майкрофт, упираясь рукой в свое ложе, с трудом поднялся, чуть пошатнулся, но, к счастью, не упал. В хижине было тихо, разве что с потоками теплого летнего воздуха доносилась птичья трель из приоткрытых ставен. Пользуясь моментом, он оглянулся, повертевшись вокруг себя, и подметил опрятность убранства, граничащую с болезненной чистой, — даже склянки на полочках стояли по росту, как солдатики, этикетками к лицу, на стенах пару картин с пейзажами, в углу печь и полупустую дровницу рядом, чуть дальше обеденный стол, накрытый белой скатертью, края которой свободно колыхались. Все это походило на самое обычное жилье, самого обычного человека — и не скажешь, что Майкрофт, по существу, находился в логове врага. Тем не менее доверия это не внушало — пряничный домик тоже был красивым, но скрывал в себе опасность. От пережитой боли остались лишь смутные воспоминания, а жизни ничего остро не угрожало, потому разум вернулся к былому холодному расчету, несмотря на остаточную усталость, соображая, как действовать дальше. Сталкиваться с Альбертом — имя всплыло в памяти не сразу, пришлось покопаться, представить сначала весь образ, — лицом к лицу сейчас не было желания, потому идея дождаться его погибла в зародыше. Любой умный зверек, пользуясь отлучкой хищника, предпринял бы попытку побега, вот и Майкрофт, недолго думая, решил не задерживаться и поскорее уйти. Конечно, ставить себя не на место упомянутого хищника было несколько унизительно, но он старался рассуждать здраво, а этот здравый рассудок подсказывал, что у него все еще проблемы с координаций, нехватка сил и будто набитая ватой голова. Майкрофт вышел на улицу и не уверено, но целеустремленно зашагал прочь. Чем дальше он уходил, тем сильнее хотелось сорваться на бег и как можно быстрее очутиться дома, чтобы ощутить себя в безопасности и обдумать все произошедшее. Он шел, не оборачиваясь, не думая, что не знает, в какую сторону следует направиться. Ноги вели его сами, и он доверился своему телу, отключив разум.

───── ◉ ─────

Майкрофт редко запоминал свои сны. Майкрофт редко спал, что уж там. Но после случившегося с ним — странного и не дающего покоя — инцидента, они стали навещать его каждую ночь. Садились у изголовья и нашептывали небылицы, повелевая воображению рисовать. Оно несколько неумело мазало кисточками, разливало краски, порой сопротивлялось и упрямо писало что-то свое, превращая холст в вакханалию. Однако ни покорным, ни строптивым оно не нравилось Майкрофту. Он просыпался в холодном поту, сбивал простынь с кровати, пока неконтролируемо ворочался в бессознательном, и целыми днями не мог сбросить с себя остатки сна, вынужденно погружаясь в его омут вновь. Чувство замкнутого круга душило, делало его рассеянным, отчего он вот уже несколько дней сидел дома по просьбе старших охотников «отлежаться». Это даже звучало оскорбительно. Будто он стал негоден и теперь всем мешался своей потерянностью, ибо мог уставиться в одну точку и пропасть в своих мыслях. Конечно, отдых предоставили ему лишь из благих побуждений, оправдывая его самочувствие недавней схваткой с ведьмой, где ему пришлось полагаться только на себя (этим подвигом вообще все жутко гордились, устроив настоящее празднество с пиром, — все, кроме Майкрофта), однако наедине с собой ему становилось еще хуже. Майкрофт никому не рассказал о своей встрече с ведьмаком, что было, право, странно. Внутренний долг подсказывал собрать отряд и найти его жилище, продолжая сокращать популяцию дьявольских последователей, но он не предпринял ни одной попытки ему подчиниться. Что-то препятствовало. Быть может, чувство благодарности, ведь, если бы не Альберт, он бы, и правда, уже давно стал пищей для волков в чаще леса. Охотник благодарный ведьмаку. Майкрофт хватался за голову, которую хотелось помыть изнутри. В его снах неизменно присутствовал Альберт. Тенью, намеком, улыбкой. Никогда не показывался полностью, будто робел или скорее намеренно выводил его на эмоции, заставляя гнаться за собой свозь кромешную темноту, хвататься за край плаща и оставаться лишь с ним. У него никогда не получалось схватить за запястье, дернуть к себе и без утайки посмотреть в эти ехидные зеленые глаза, преследующие его отовсюду насмешкой, измывающейся над тем, как легко он попался в ловушку. Майкрофту казалось, что он потихоньку сходит с ума. Наверняка его чем-то напоили или одурманили — не мог же ведьмак сохранить ему жизнь по доброте душевной. Потому в один день ему надоела эта пытка; он проснулся на рассвете, натянул одежду, засунул кинжал за пояс, спрятал маленький нож в сапог и покинул свой дом, зашагав в сторону леса. Даже глупый кролик не прыгает сам в волчью пасть. Пусть Майкрофту не раз доводилось лезть в самую гущу опасности, было что-то ироничное в том, что он добровольно шел к ведьме. Ведьмаку — он мысленно поправлял себя каждый раз, все еще сбитый с толку этим фактом. Солнце светило, как подобает лету, ярко, еще не прижигало, целуя макушку ласково и пригревая плечи, и будто одобрительно подталкивало в спину. Роса мочила мыски, а в воздухе пахло зеленью, полевыми цветами и мокрой корой. Деревья расступались перед ним охотно, не ставили подножки и не лезли остропалыми ветками в лицо. Ранние пташки сопровождали его звонкой песней. Майкрофт словно вышел на обычную прогулку, только вот скрутившееся внутри напряжение мешало насладиться летним днем, жаля опасениями. Он шел вперед, поворачивал на притоптанные дорожки и пробирался сквозь высокую траву там, где не ходил даже бывалый путник. Майкрофта вела неведомая ему интуиция и зыбкие воспоминания, которые не могли служить достоверной картой, но были единственным, что числилось в его арсенале, а страх заблудиться нивелировало желание во всем разобраться. Спустя час, быть может, два — Майкрофт не считал время, осматривая местность и попеременно теряясь в своих мыслях — перед ним показалась хижина. Он остановился в нескольких метрах, оглядел все вокруг, но хозяина нигде не было, даже в окнах не мелькал мужской силуэт. Несколько настороженных шагов вперед, рука на поясе, готовая в любой момент выхватить кинжал, — Майкрофт пробирался ближе к дому, не спеша проникнуть внутрь и двигаясь по периметру. Добравшись до угла, он хотел было повернуть, чтобы осмотреть задний двор, но прямиком на него налетела фигура. Маленький переполох разнесся грохотом упавших поленьев, несколькими чертыханиями и долей своих ахов и вздохов. Майкрофт даже не успел достать кинжал, впрочем, не спешил сделать это, и когда Альберт так уязвимо стоял перед ним, уставившись на него, как на восставшего мертвеца. Он и сам бестолково глядел на него, превращая ситуацию, право, в комичную сценку. — Вы… откуда здесь… Как только… — Альберт хлопал глазами, что-то чересчур шустро бормотал под нос и оглядывал его с ног до головы с каким-то гротескным изумлением. Майкрофт почти смутился — на него девицы так нагло не пялились, как он. — Запомнил. Альберт, покачав головой и сделав вид, что не был озадачен его появлением, фыркнул и скрестил руки на груди. — Напугали меня до чертиков. О визитах обычно предупреждают, знаете ли. Майкрофт опешил и приподнял бровь, не зная, что и ответить. — Вы по делу или так, костер разжечь нечем? Беззаботно присев, Альберт принялся собирать рассыпавшиеся дрова и укладывать их на предплечье, только вот скрыть дрожащие руки от чуткого взгляда у него не получилось. — Что ты со мной сделал? — не ходя вокруг да около, прямо и жестко спросил Майкрофт. Альберт взглянул на него снизу вверх, на мгновение остановившись. — Я? — Что это? Приворот? Дурман? — накопленная изможденность накаляла нервы и вынуждала голос приобретать с каждым словом все более агрессивные ноты. — Я постоянно вижу тебя во снах. Это сказывается на моей работе, на моей жизни. Я хожу словно в бреду. Поленья вновь были отброшены, видно утратив свою важность. Альберт отряхнул ладони друг об друга и поднялся. — Думаете, я околдовал вас? — он по-лисьи усмехнулся, положил руки на талию; глаза задорно сверкнули. — Ну, только если природными чарами. Не желая терпеть язвительность, Майкрофт схватил его за воротник и дернул к себе. — Хей, мы еще не настолько близки! — запротестовал Альберт, попытавшись вырваться, как котенок, которого схватили за шкирку. — Не надо злиться, охотник. Я правда ничего не делал. Поверьте уж. Настоящая симпатия даже ведьме не подвластна. Глаза можно замылить, разум затуманить, но все это временно. А последствия яркие: как минимум тошнота в течение нескольких дней. А вы, как я погляжу, все так же здоровы и… — он обеими руками вцепился в его кулак, оттаскивая его от себя, — сильны. Майкрофт расслабил пальцы, позволяя Альберту улизнуть — а еще недовольно поглядеть и скрупулезно оправить воротник, хмурясь на появившиеся складки. — Ты чем-то поил меня… — продолжал допытываться он уже гораздо слабее, ибо оправдания Альберта звучали весьма убедительно. — Только отварами, которые ускорили вашу регенерацию. Вас поэтому так лихорадило. Но выбора у меня не оставалось. Либо так, либо вы умерли бы. Последние запасы, к слову, на вас истратил. И где благодарность? Майкрофт мрачно зыркнул на него, и Альберт сделал шаг назад. — Мне нет резона с вами что-то делать — лично мне зла вы не учиняли. Так что смиритесь, охотник, с тем, что сны порождает ваш разум без моей помощи. Просто разберитесь в своих эмоциях и чувствах. Они, знаете ли, то еще колдовство. Он вновь опустился на корточки за дровами. За ним, к удивлению, опустился и Майкрофт, без слов помогая. Закончив, он выпрямился и вытянул руки, но, к ошеломлению, поленья из них не забрали, а высыпали остальные горкой. — Благодарю! — задиристо улыбнулся Альберт. — Пойдемте, покажу, куда положить. Внутри хижины было так же уютно, как и когда он поспешно из нее уходил. Он не успел тогда рассмотреть ее тщательно, потому теперь его взгляд любопытно блуждал по углам и закуткам, впитывая детали. Поленья по-хозяйски аккуратно Майкрофт сложил перед печью в дровницу, на которую ему изящным па запястья указали. — У тебя… приятно, — выдал свою скупую оценку Майкрофт — не лести ради, скорее просто выражая мысли вслух. — Вы ожидали что-то совершенно другое, охотник? — Альберт по-птичьи склонил голову к плечу. И вновь эта усмешка — не злая вовсе, но словно адресованная несмышленому дитя, — которую не раз приходилось лицезреть во снах. — Большой котел, в котором кипит нечто, схожее цветом с болотом, повсюду развешены шкурки животных и пучки трав, с потолка свисает паутина?.. — он посмеялся сам себе. — Не переживайте, я —довольно цивилизованное создание. Разве что травы действительно собираю, вон там сушатся, — и Альберт безмятежно махнул в сторону окна. — Я ничего не ожидал, — соврал Майкрофт, — просто констатировал факт. — Что ж, сочту его за комплимент. По мнению Майкрофта, Альберт чувствовал и вел себя слишком расслабленно. Он легко маневрировал по комнате, собирая что-то в охапку, и, кажется, не ощущал дискомфорта от нахождения рядом с ним. Да и сам Майкрофт, если быть честным, не испытывал по-настоящему враждебных чувств к нему. Сколько бы ни внушали охотникам ненависть к ведьмам, Майкрофт всегда оставался холоден и безразличен, действовал под эгидой «так надо», а не из чистой ненависти, которой плевались, как ядом, другие. Да и вся уже начинающая утихать злость была вызвана лишь ситуацией, в которой он оказался, а не самим ведьмаком (ну, возможно, еще его досаждающей дерзостью, но это, право, не было поводом тянуться за ножом). Потому Альберт не казался ему каким-то сосредоточением зла и демонической сущностью. Обычный человек со своими причудами. А столь же мнительно он относился бы к компании любой едва знакомой персоны. — Не хотите чаю? — видно, Майкрофт вновь погрузился в пучину своих мыслей слишком надолго, потому Альберт сделал гостеприимное предложение с самым радушным выражением лица. — Готовлю я прескверно, призна́юсь. Скорее сам себя спалю очередной кулинарной попыткой, чем до меня доберется инквизиция. Но зато чай завариваю сносный. Той ночью он помог утолить вашу жажду… Последняя фраза была добавлена поспешно, будто заверяя, что ему не причинят вреда. Майкрофт очень кстати чувствовал, как становится душно, а в горле — сухо, потому не отказался и кивнул. Попросить чашку воды сам он бы не решился, ибо это казалось неуместным после его вспышки. Наблюдая за тем, как Альберт разводит огонь и перебирает банки с листьями и сухоцветами, Майкрофт задал вопрос, который мучил его с того самого момента, как он очнулся в доме ведьмака: — Почему ты спас меня? Альберт глянул через плечо, дернул уголком губ и вернулся к своему занятию. — Почему бы нет? — он высыпал содержимое одной из баночек в натертый до блеска чайник. — Скажем так: я не буду стоять в стороне, пока кто-то умирает у меня на глазах. Помогу, чем смогу. — Сострадательный? Вид убитой ведьмы тебя, кажется, не особо тронул. Плечи Альберта слегка затряслись от смеха. — Ну, она уже была мертва, когда я пришел, зачем мне тратить на нее свои силы? К тому же жутко она мне не нравилась. Говорят, детей крала из близлежащих поселений? Получила по заслугам, значит. — Он повернулся к Майкрофту, скрестил руки на груди и оперся бедром на выступ печи, ожидая пока закипит чайник. — Я такой же человек, как и вы, охотник, — по-настоящему беспокоюсь только о своей жизни и жизнях близких людей. Последних у меня нет, вот и выходит, что я в некотором роде эгоистичен. Уж поверьте, — его ладонь легла на сердце, будто убеждая в искренности слов, — ваша жажда вытравить ведьм, как саранчу, меня злит, но и противопоставить в одиночку мне нечего. Доказывать, что хорошие и плохие есть как среди нас, так и среди вас бесполезно, когда у вас с детства мозги промыты. Я живу свою тихую жизнь, как и тысячи людей, и никому не мешаю. Так что судите меня, как вам угодно. Но Майкрофт не собирался выступать судьей. Небольшой монолог не вызвал жажду отрицать сказанное и начинать бессмысленный спор, напротив, задел за живое нотками горькой печали. Он ведь тоже пошел в охотники, просто чтобы выжить, прокормить себя и брата. Беспокоился только о двух маленьких жизнях, ничего великого — он бы точно так же занялся другой работой, более безопасной для тела и духа, если бы за нее сносно платили. Никто из них не был героем, сражавшимся ради эфемерных целей, о которых кричали другие, и не познавшие вкус боли и гнета. Альберт разлил по кружкам чай, аромат которого разогнал возникшую в атмосфере тоску, и протянул одну ему. — Возвращаясь к вашим снам, — он вновь оживился. — У меня есть неплохое средство, которое успокаивает разум и дарит мирную ночь. Всего лишь заварить и выпить за час до сна. Спать будете как дитя. Он нашел среди склянок на полках нужную и отдал ее Майкрофту. — Никакого колдовства, клянусь, лишь лекарственные травы. Майкрофт покрутил флакон в пальцах, прочел названия нескольких знакомых и незнакомых ему растений и кинул его в карман. — Спасибо. Он допил действительно достойный — лишь чуточку горчивший, если придираться — чай в несколько глотков. Солнце к тому времени уже светило ярко и до того, как оно приблизится к зениту, ему нужно было вернуться домой. — Я… прошу прощения за былую резкость и за то, что напугал своим приходом, — в своей грубоватой, но лишенной притворства манере раскаялся Майкрофт. — Ничего, — Альберт покачал головой и улыбнулся, — вы меня не задели, охотник. Напротив, составили приятную компанию. Гостей, как можно догадаться, я нечасто принимаю. Майкрофт поглядел в его глаза, полюбовался их чарующим отблеском. Нравились они ему, что кривить душой. Бесхитростно нравились, как сороке сверкающая безделушка. Он не стал прощаться и вышел на крыльцо, заметив, как скрипнула дверь, кривовато висевшая на петлях. — Постойте! — Альберт шмыгнул за ним, когда Майкрофт сделал несколько шагов от дома. — Почему вы… почему не рассказали никому обо мне? Вы ведь не рассказали, я прав? Иначе бы не пришли так спокойно один. Майкрофт размышлял об этом. Долго размышлял и не пришел к четкому ответу. Но ему вспомнилась чуть ранее оброненная фраза, которая, быть может, и объясняла его поведение. — Мне нет резона с тобой что-то делать — лично мне зла ты не учинял. И удалился, оставляя ведьмака за спиной.

───── ◉ ─────

Майкрофт смахнул со лба пот и осмотрел дверь, закрыл и открыл ее несколько раз, проверяя результат работы: не скрипит и не задевает порог. Все было как нельзя лучше. Но для верности он еще раз смазал петли. Именно тогда он услышал аккуратные, кошачьи шаги — если бы не отточенная годами тренировок сноровка, и не заметил бы. Майкрофт осторожно заглянул за дверь и тут же юркнул обратно, укрываясь за ней, когда мимо мелькнула и растворилась в воздухе зеленая вспышка. — Охотник! — потревоженный с раннего утра странным звуком, сотрясавшим весь дом, Альберт выскочил на порог. Воротник его просторной рубашки был развязан, демонстрируя выступы ключиц и несколько родинок, фривольно украшавших молочную кожу и привлекавших взгляд; волосы, чуть растрепанные, придавали ему очаровательно домашний вид, далекий от той искусной собранности, свидетелем которой довелось побывать. Майкрофт с трудом удержался от улыбки. — Может, прекратишь заявляться так беспардонно неожиданно? Я ведь чуть было не задел тебя. — Это было что-то смертельное? — Нет, но оглушило бы знатно. Альберт курьезно насупился и запахнул воротник, придержав его ладонью, будто смущался. — Ты чего тут шумишь? Майкрофт беспечно пожал плечами и ответил таким будничным тоном, словно жили они по соседству и знакомы были с десяток лет: — Дверь починил тебе. — Дверь? Ты серьезно пришел ради нее? — Альберт недоверчиво изогнул бровь, а потом насмешливо улыбнулся. — Спасибо, конечно, но в следующий раз найди другой предлог для встречи, желательно тот, что не разбудит меня в такую рань. — Уже десять, кажется. — Ну. Я же говорю — рань. Альберт перескочил ступеньки и окунулся в солнечные лучи, потянул руки к небу с довольным стоном разминая спину. Его рубашка поднялась следом, обнажая бледную полоску кожи, на которую Майкрофт, будто случайно, уронил взгляд и медленнее, чем надо было, вернул его к макушке. — Я, право, рад, охотник, твоему приходу. Мне тут ужасно скучно порой и совсем не с кем пообщаться, — он развернулся, упер руки в талию; в глубине чарующей зелени его глаз так и змеилось что-то безудержно хитрое, что-то каверзное, вызывая мурашки. — Что во мне такого, что привлекло твое внимание? — Майкрофт. Меня зовут Майкрофт. А то заладил: охотник да охотник… Майкрофт увильнул от вопроса, ибо и сам не знал точно. Почему ноги понесли его вновь к ведьмаку, почему туда рвалось все его существо, желая продолжить это поистине странное знакомство? Сны его больше не мучили, но и не ушли вовсе — приобрели более стройную картину, не похожую на былой хаос. И в них все еще был Альберт. Альберт, который мягко улыбался и так же мягко смотрел, Альберт, который держал его за руку и вел куда-то, где пели птицы и благоухали цветы, Альберт, который опускал голову на его плечо и переплетал их пальцы без стеснения и страха. И так тепло рядом с ним было, так уютно и правильно, что сердце долго не могло успокоиться, когда он просыпался — больше не подскакивая, словно спал на раскаленных углях, а с неохотой открывая глаза и несколько минут бездумно вглядываясь в потолок или стену, лелея оставленные за границей грез ощущения. Альберт точно его приворожил — только виноват в этом, похоже, сам Майкрофт. — Майкрофт, значит… — Альберт подошел ближе, лавируя у его личных границ. — С меня чай, с тебя завтрак тогда. — Я дверь тебе починил. Заставить меня готовить и есть твоя благодарность? — Разве это не была твоя личная бескорыстная инициатива? — подмигнув, Альберт пощеголял мимо него, только прежде покачал вылеченную дверь туда-сюда и одобрительно улыбнулся. Майкрофт вздохнул, но покорно прошел вглубь дома и принялся рассматривать чужие запасы, чтобы сообразить им нечто простое. Спустя полчаса, подперев ладонью подбородок и описывая ложкой круги в каше, Альберт размышлял вслух. — Если ты продолжишь появляться так внезапно, то точно когда-нибудь случится какой-то казус. — Вдруг я больше не появлюсь, — предположил Майкрофт. — П-ф… Появишься, конечно. Потому нам нужен помощник. — Помощник? — Скоро увидишь. Когда тарелки и кружки опустели, как и запас тем для светских разговоров, раздался тихий, но весьма настойчивый стук в окошко. Майкрофт поднял взгляд и увидел белоснежного голубя, любопытно заглядывающего в дом. К нему тотчас же ринулся хозяин, любезно встречая маленького гостя. Он открыл ставни, бережно взял в ладони птичку, словно та была фарфоровой, и приподнял ее, позволив приветливо потереться об его щеку. — Даже домашнего питомца завел? — спросил Майкрофт, наблюдая за нежным моментом, от которого и без того благодушное настроение смягчилось еще больше. — Питомца? — повторил пренебрежительно Альберт, а голубь, усевшийся на его плечо, сердито курлыкнул, будто задетый. — Чарли — существо свободное. Однажды я подлечил ему крылышко, и с тех пор мы — хорошие друзья. — Ты что-то в духе местного лекаря? Альберт закатил глаза и вновь обратился к птенчику. — Не дуйся, голубчик, о манерах он и знать не знает — это я уже проверил на собственной шкуре, — но в остальном славный. Потому, я надеюсь, — он нежно ткнул кончиком пальца в крохотный клюв, — вы поладите, ибо нам очень нужна твоя помощь. Чарли урчал, крутил головой и смотрел своими глазками-бусинками так разумно, будто и правда понимал человеческую речь. Может, он тоже был каким-то заколдованным? Майкрофт бы не удивился. — И как он поможет? — У него есть то, чего нет у нас, — крылья. Он быстро летает и хорошо запоминает дорогу, потому без труда сможет предупреждать меня о твоих визитах, прилетая первым, а еще способен переносить небольшой груз, например, записку. Он смахнул со стола несколько крошек себе в ладонь, высыпал их в руку Майкрофта и ссадил Чарли на его плечо так аккуратно, будто приучал друг к другу кошку и собаку, которые могли в любой момент устроить драку. Майкрофт покосился на недовольно нахохлившееся создание и поднес ему хлебные крошки, надеясь, что его пальцы при этом останутся целы, ибо смотрел на них Чарли враждебно. — Кажется, я не особо ему нравлюсь… — Ничего, ничего, стерпится — слюбится, — Альберт упер руки в бока, наблюдая за ними, как за этаким экспериментом. — Он гордый, но покладистый. Чарли резким движением, словно сделав одолжение, клюнул одну крошку и бочком отполз к краю плеча. Альберт, снисходительно улыбнувшись, утешающе погладил его, и Чарли, пользуясь подвернувшейся возможностью, прильнул к его руке, зацепился коготками за рукав, взмахнул крыльями, влепив бы без малого пощечину Майкрофту, если бы он не успел увернуться, и возвратился к своему хозяину, чуть ли не по-кошачьи замурчав. — Все еще уверен, что слюбится? — Любовь зла… — Альберт хмыкнул, почесывая перышки голубя. — Он слишком вредный для гонца. Вновь оскорбленный Чарли принялся разглагольствовать на своем птичьем, да так возмущенно, что наверняка бранил его, не подбирая выражения. — Он считает, что это низкое для него звание, — перевел Альберт, еще раз прислушался к голубю, понимающе кивая, и добавил: — И он опасается, что ты не будешь достаточно его кормить. — Он и так довольно… упитанный. Альберт нахмурился, и Майкрофт обреченно выдохнул: — Понял, манеры. Он протянул руку с расчетом погладить Чарли, прилипнувшего к щеке Альберта, но тот юрко дернулся, а пальцы Майкрофт задели чужую кожу. Мягко. Словно дорогой бархат. Краткое прикосновение вогнало в легкую оторопь, окрасило атмосферу конфузом, который ни один не выдал жестом или мимикой, но который оба почувствовали. Почувствовали в ознобе, в замершем на миг дыхании и встретившихся взглядах. Майкрофт убрал руку, неловко почесал затылок. — Так… что там мне делать? — Тебе придется взять его с собой и приютить. Иногда он, конечно, будет улетать, чтобы прогуляться, но неизменно вернется домой. Отпускай его у опушки леса, когда вознамеришься ко мне прийти, — он прилетит первым, и я буду с нетерпением ждать тебя. А если захочешь что-то написать, привяжи бумажку к его лапке. И не забудь вежливо попросить.

───── ◉ ─────

Теплый июнь перетекал в жаркий июль. Знойные дни перемежались с дождливыми, в которые работа ограничивалась домашней и Майкрофт оставался у себя в новоиспеченной компании голубя и уже привычной — книги из скромной, но весьма приятной библиотеки отца. Чарли недолго воротил свой клюв: устроил гнездышко в старом одеяле, на которое Майкрофт обменял свою одежду — в первый день их соседства Чарли улегся прямо в нее, сброшенную у шкафа, и наотрез отказался поднимать свой хвост, — и вдоволь ел не только из своей деревянной кормушки, сколоченной на скорую руку, но и остатки с чужой тарелки. Иногда он только дергал его за кудри, когда умещал свою пушистую тушку на плечо, и тихо курлыкал, словно посмеиваясь над своими безобидными издевками. К своему явно очень дорогому хозяину он возвращался часто: Майкрофт посещал его пару раз в неделю, находя для этого всевозможные поводы, потому как банальная причина «хотел увидеться» или — стыд какой — «я соскучился» все еще не умещались в сознании и казались на вкус экзотичными. От закончившегося снадобья для сна до небольших ран, полученных на службе, с которыми он просил подсобить, — Майкрофт привыкал к Альберту и его дому, маленьким повадкам и жестам, по которым можно было считать настроения. Привыкал, что часто видит его во снах, потому что часто думает о нем в течение дня. И думать о нем часто он тоже постепенно привыкал, переставая отрицать очевидное пристрастие к его компании и влечение к нему самому. С Альбертом было интересно общаться и довольно уютно молчать, наблюдая, как ловко он работает, перелистывая страницы книги и кроша травы в ступе. Молчали они, правда, не так уж часто. Кажется, Альберт пытался выговорить Майкрофту все, что в нем накопилось за годы одиночества — сколько именно, он не знал, ибо откровенничать по поводу своего прошлого они пока избегали, ощупывая границы доверия вслепую. Однажды Майкрофт даже принес ему лукошко ягод, объяснив, что купил на рынке чересчур много (лгать, очевидно, получалось у него скверно, ибо Альберт смотрел на него с иронией, пусть и сделал вид, что поверил), и они вместе испекли пирог. Вместе — возможно, сказано слишком громко, но вполне справедливо, потому что Альберт честно старался замешивать тесто, не пачкая при том ни себя, ни чисто вымытый пол, во всем слушался, следуя рецепту, записанному в памяти Майкрофта, и, сидя на низенькой табуретке, бдительно следил, чтобы пирог не подгорел, вынужденно став пищей жерлу печи. Но бо́льшую работу так или иначе сделал Майкрофт, вежливо, но настойчиво забирая у Альберта из рук столовые приборы или отодвигая его от стола, на что Альберт пыхтел, кривя изящную линию уст, но не сильно возражал вертеться вокруг, заглядывать через плечо и развлекать своей болтовней. Корочка пирога тогда все же изрядно разрумянилась, но сам он вышел сытным, сочным и сладким. Однако больше Майкрофту польстило то, с каким трепетом Альберт поглощал свою долю, смотря на нее трогательно и задумчиво. Не так, как можно воззриться на причудливый фрукт из жарких стран, который впервые пробуешь и изумляешься, а как на что-то знакомое, но со временем забытое, пробившее на горько-сладкую ностальгию. Они делили трапезу и нежную тишину, так непохожую на немоту его дома, в которой не грел даже камин.

───── ◉ ─────

— Аккуратно. Главное, не делай резких движений. Майкрофт послушно замер, позволив Альберту первому шагнуть к рыжей лисице, опасливо поглядывающей на двух путников. Источая благожелательность, он опустился перед ней, смахнул капюшон накидки и улыбнулся, лилейно произнеся: — Здравствуй, красавица. Лисица принюхалась, на пробу ступила ближе своими мягкими лапками, будто одетыми в коричневые носочки, и любопытно фыркнула. — Помнишь меня? Видно, не ощутив опасности, она обошла Альберта по кругу, вновь присела перед ним, радостно подметая траву беспокойным хвостом, выдававшим волнение от встречи, и ткнулась мордочкой в его ладонь, словно показывая, что узнала. Позабавившись, он тут же принялся гладить ее между ушек, а потом повернул голову к Майкрофту. — Иди сюда, я вас познакомлю. Майкрофт сделал шаг-другой, но вдруг ощутил запах дыма. Он хорошо его знал. Но в этот раз безразличие уступило леденящему ужасу, нарушившему безмятежную атмосферу момента. Он обернулся вокруг себя — может, лесной пожар? Но черные облака смога нигде не отравляли светло-голубое небо. — Майки? Альберт невинно позвал его, не понимая, что не так, а Майкрофт не мог вспомнить, когда его начали звать этим детским прозвищем. Но не успел он задать резонный вопрос, как вдруг прямо на его глазах лисица обратилась в яркий, дышащий жаром в лицо огонь. — Альберт! Но он будто не замечал, так доверчиво вглядывался в него и тянул руку. — Почему ты не подойдешь ко мне, Майки? А огонь уже хватался за его плащ, поглощая ткань и жадно облизывая кожу, вкушая божественную красоту, которую стремительно губил. Майкрофт пытался ринуться к нему, но что-то его держало так крепко, что каждое движение отзывалось невыносимой болью, будто выворачивали суставы и били тени со всех сторон. Но больнее всего было в груди, которую заполнял липкий ужас от страха и беспомощности. Он проникал в вены густотой; желудок крутило, а горло сжимало, отчего было мучительно трудно дышать и слезились глаза. А в ушах все звучало эхо теплого «Майки», в котором была надежда на то, что он его спасет.

───── ◉ ─────

Майкрофт подскочил так резко, что даже Чарли беспокойно вспорхнул со своего места и сел на изголовье кровати. Ночная рубашка была почти что насквозь мокрая, отчего из жара его тут же бросило в холод. Он надавил большим и указательным на веки, но яркости сон это не лишило, а отголоски ужаса все еще рокотали внутри, только теперь к ним присоединилась полифония тревожных мыслей. За окном еще даже не рассвело, небо едва-едва начало светлеть, и утренний туман низко стелился, пряча линию горизонта. Но Майкрофт отказывался ждать. Он второпях сменил одежду и кинулся за дверь. Путь показался ему раздражающе длинным; он спотыкался на ровном месте, цеплялся за ветки и блуждал по развилкам; порой приходилось останавливаться, чтобы убедиться в верности пути или возвратиться обратно и выбрать другую дорожку. Воронье карканье, звучащее словно бы отовсюду, пробирало до самых костей, усугубляя предрассветный холод. А скверные мысли все роились, как рассерженный рой ос, облепляли и жалили. Наконец он добрался до домика и без стука ворвался в него, во мраке натолкнувшись на уже знавшего о его визите хозяина, который придержал его за плечи. — Тише… Прохладная ладонь легла на щеку. Зеленые глаза под чуть нахмурившимися бровями напряженно мерцали. Альберт махнул рукой — вмиг зажглось несколько свеч. Майкрофт оглядел его с ног до головы: все та же не по фигуре ночная рубашка, все так же лестно для фантазии развязанный воротник, а волосы не причесаны, отчего несколько изогнутых локонов падали на лоб. Только взгляд, изучающий с аккуратностью, без тени смешливости и безмятежной мягкости, присущих его обычному настроению, с которым он его встречал. Альберт был цел и невредим, и Майкрофт ощутил, как страх понемногу ослабил свою железную хватку на страждущем от неизвестности сердце; в голове наступил штиль. — Чарли примчался таким испуганным… Что случилось? — полушепотом спросил Альберт, не нарушая идиллию еще не проснувшегося дома: печь не журчала теплом, занавески не танцевали в паре с легким ветром, монохромные тени укрывали убранство. Разве что потрескивали часы. Только сейчас Майкрофт заметил маячившего на периферии зрения голубя. Он и знать не знал, что тот последовал за ним; слишком уж дезориентирован был с момента, как очнулся. Майкрофт покачал головой. К его щеке все еще прижималась холеная длань, большой палец поглаживал по дугообразной траектории. И ему совсем не хотелось отстраняться от этого прикосновения, пусть оно было для них в диковинку. Напротив, уткнуться бы в нее, услышать запах листьев… — Ничего... Просто кошмар. — Это не выглядит «просто». Пересказывать изуверство воображения не было моральных сил, но, к счастью, Альберт не стал дотошно расспрашивать. Он молчал, но искал ответ глазами, от которых Майкрофт сбежал взором куда-то вниз, к воротнику, подолу рубашки, босым ступням. Рука, покоившаяся на его щеке, скользнула к шее; тонкие пальцы вплелись в кудри, и Майкрофт безмолвно подался вперед, ощутив чуть робкое, вопрошающее давление на затылок. Он упал лбом в изгиб шеи, зажмурился и прерывисто выдохнул, окутанный ароматом трав и полевых цветов, исходящим от Альберта. — Сны не трактуют реальность, — раздался теплый голос рядом с ухом, — они искажают либо произошедшие события, либо будущие, основываясь на твоих мыслях и чувствах. Они могут найти самый затаенный страх и увеличить его до необъятного ужаса, пользуясь уязвимостью сознания. Но это все еще просто сны, которые не предвещают дурного, — Альберт слегка сжал волосы, положил другую руку на его спину и утешающе погладил. — Все будет хорошо, Майки. Майки… Что-то защекотало в груди, резонируя мурашками по всему телу. И Майкрофт не смог понять природу этого чувства, но четко осознал, что ему нравится, как звучит это глупое прозвище из уст Альберта. Он отстранился, и объятие соскользнуло с него мягко и плавно, точно шелк. — Прости, что потревожил… — Не надо. Тебе это было нужно. Тем более разбудил меня Чарли, а не ты, так что в этот раз разрешаю скинуть ответственность на него. Альберт привычно улыбнулся, улыбнулся и Майкрофт, ощутив еще не совсем уверенную, но ободряющую легкость. Даже втиснутый в разговор Чарли решил не возмущаться их шуткой, распушив перышки на окошке. — И все же ты не ранняя пташка. Возвращайся ко сну, а я не буду более мешать. Заупрямившись, Альберт цыкнул и взял его за запястье. — Пойдем со мной. Он не предоставил выбора, не дал хотя бы несколько секунд поколебаться с ответом и потянул за собой, потому Майкрофт покорился, борясь с желанием пробраться пальцами за чужую манжету. В его спальне он не был за прошедший месяц ни разу. Комнатка было маленькой, умещая в себе шкаф, стол, на котором высились в одном углу стопка книг, в другом — клубки ниток и воткнутые в них спицы, и кровать для двух персон. Альберт сел на ее край и приглашающе кивнул оставшемуся в дверном проеме Майкрофту. — Не стесняйся. — Зовешь меня в свою кровать? Тон Майкрофта приобрел игривый окрас. Он раньше не флиртовал, даже в шутку, но Альберт с его вертким языком и кокетством явно дурно на него влиял. — Нечасто получаете такие приглашения, охотник? Под аккомпанемент чужого смеха Майкрофт неловко отвел взгляд, а потом оторвался от косяка, сел на другую сторону кровати и стащил ботинки, прижимая поочередно носок к пятке. Альберт, краем глаза наблюдая за ним, расправил одеяло, чтобы им обоим было его достаточно, пусть к утру — утру в понимании Альберта — оно с кого-нибудь да сползет. Они лежали спиной друг к другу, и Майкрофт остро ощущал небольшое расстояние между ними. Он не мог заставить себя закрыть глаза и слышал по дыханию и тихому ерзанью, что Альберт тоже не спит. Майкрофт сжимал уголок подушки, кажется, пропитанной нежным ароматом, и думал, останется ли он на нем. А еще думал, что находиться в чужой кровати странно. Странно лишь потому, что случай был совершенно исключительный, в остальном же дискомфорт не сковывал, напротив, удобства могли только порадовать, а излишне толстое для лета одеяло грело с лихвой. Шорох позади стал громче, а потом и вовсе окатил его, как волна берег. Перина рядом чуть прогнулась, и он почувствовал, как Альберт прижался лбом меж его лопаток. Обескураженный Майкрофт даже дышать стал медленнее, боясь доставить ему неудобства. В детстве Шерлок притащил домой кошку — очень своенравную, вечно устраивающую дома погром и царапающую всех, кто хотел ее погладить. Каждый вечер он упрямо тащил ее с собой в постель, желая обнимать во сне, как игрушку. Он укладывал ее поверх себя и страшился даже пошевелиться, чтобы та не убежала. Майкрофт ощущал себя сейчас примерно так же. — С детства меня преследует один кошмар, — шепот Альберта, растворяясь в простынях, обострил слух. — Моя семья… погибла в пожаре, остался лишь я один. Без ожогов и царапинок. Я регулярно вижу, как родной дом поглощает пламя, и слышу их крики. — Его пальцы прошлись по позвонкам — вверх-вниз. — Возможно, я понимаю тебя лучше, чем тебе может казаться, Майки. Майкрофт не знал, что ответить, но, кажется, Альберт в том и не нуждался. Он развернулся к нему — их взгляды на миг пересеклись — и примял бронзовые кудри неотесанным движением мозолистой ладони, удивив и себя, и Альберта. Им руководила заскорузлая забота, когда его подбородок лег на макушку — на шее вновь взбугрились мурашки от коснувшегося ее дыхания. Больше не имело смысла то, что он был охотником на ведьм, а Альберт — ведьмаком. В тот момент не существовало распрей, званий и предрассудков. Существовали лишь они — люди, чьи одинокие души устремились друг к другу. И, кажется, Майкрофт начинал понимать природу этого щекотливого чувства в груди.

───── ◉ ─────

После заката вокруг дома Альберта было особенно симпатично. Напоминало те ночи, когда они с Шерлоком выходили на крыльцо смотреть на звезды и ловить сверчков. У него тогда еще был более покладистый характер и небольшой, но ощутимо жаливший страх темноты, потому он не убегал далеко и предпочитал умещаться под боком Майкрофта, вглядываясь в небо и прислушиваясь к стрекоту, пока не заснет. Вместе с Альбертом они сидели на ступеньках. В лунном свете его резные черты были еще краше, а глаза отливали малахитом, который Майкрофт видел лишь несколько раз у торговцев, но по сравнению с которым они были гораздо привлекательнее — быть может, своей лукавой искоркой. Он цеплялся ими за остроконечные созвездия и верхушки елей, которые безуспешно тянулись к ним, но бо́льшую часть времени пытался ненавязчиво подглядеть за Майкрофтом. А Майкрофт вполне топорно смотрел на него, если то просила душа. Не умел он искусно заигрывать — пытался в чем-то подражать Альберту, сведущему в том, как и поманить, и ресничками похлопать, но выходило у него как-то прямолинейно и несколько неуклюже, из-за чего он больше смущался сам, чем смущал. Однако его честность, кажется, Альберту нравилась. — Неподалеку есть озерцо… Хочешь искупаться? — промолвил Альберт, когда чашка с ягодами оскудела. — Это намек на то, что я плохо пахну? Альберт возмущенно ахнул и, почти не прикладывая усилий, пихнул его в бок, что ужасно рассмешило Майкрофта. — Было бы так, сказал бы прямо. — Он упер локоть в бедро и положил подбородок на согнутую в кулак ладонь. — Обычно ты пахнешь костром. Но я не думаю, что это плохо, — он сделал небольшую паузу и продолжил чуть тише: — А еще крепким чаем и настойкой ромашки, которую я тебе сделал. Смех застыл в не по размеру мягкой улыбке. Майкрофту донельзя захотелось описать тот прелестный аромат, который он ощущал от самого Альберта: цветы, свежие ягоды и мыло, которым он усердно стирал свою одежду до красноватых трещинок на нежной коже его ладоней. Хотя лучше молчаливо насладиться им до самых тонких оттенков, прильнув головой к плечу. — Мое предложение все еще в силе. И Майкрофт не стал бы манкировать им, потому кивнул и играючи подтолкнул его колено своим. — Я принимаю его, раз ты так настаиваешь. Озеро и впрямь находилось совсем близко к дому Альберта. Небольшое — его без труда смог бы переплыть и ребенок, — но живописное. Зеркальная поверхность отражала звездное небо и размытые чернеющие силуэты деревьев, вздрагивала высокая трава у самой кромки, когда баловались салками кузнечики, а луна растекалась серебром по своим земным владениям, придавая атмосфере волнующую сказочность. Шаги Альберта прошуршали до самого бережка. Он скинул обувь и коснулся ступней воды: по-кошачьи аккуратно — сначала самыми кончиками пальцев, чтобы проверить температуру, лишь после позволяя воде сомкнуться вокруг лодыжки. — Теплая. Он с улыбкой обернулся к Майкрофту, который ощущал приятный трепет, когда наблюдал за ним, по-особенному связанным с природой — потому к лицу ему были и закрывшиеся на ночлег бутоны, и озерная рябь, и подернутый синью пейзаж густого леса. Они оба принялись раздеваться, скидывая одежду на траву. Обнажаться перед мужчинами Майкрофту доводилось не раз, вот так же, к примеру, обмываясь в реке, если приходилось на несколько дней отлучаться из дома. Но теперь он не был к этому так уж равнодушен: мысль, что на него посмотрят, вызывала небольшой мандраж. Он кинул взгляд в сторону Альберта и невольно задержал его. Альберт остался в рубашке, доходившей до середины стройных бедер, еще более бледных, чем руки, нехарактерно для себя скромничая. Но Майкрофт не стал комментировать этот факт — уже такой его образ ввел в настоящую смуту, заставив сбиться пульс. В воду он ступил первым, зайдя сразу по пояс. Вокруг поодиночке и в парах тишину разбавляли лягушки, и внутри зазудело желание поострить, к тому же это развеяло бы их неозвученное смущение. — Не хочешь поймать себе несколько? Альберт закатил глаза. — Разве что для завтрака, которым попотчеваю тебя. — …Лучше уж подгорелая каша. В середине озера вода едва поднялась по грудь; Альберт не пошел за ним, оставшись там, где она ласкала его талию, на что Майкрофт вопросительно поднял бровь. — Я скверно плаваю... — Не беда. Когда-то я научил младшего брата, могу и тебе преподать несколько уроков. — Кидал его в воду? — …Ты дурного обо мне мнения. Майкрофт протянул ему ладонь, предлагая поддержку, и Альберт взялся за нее, благодарно кивнув. Они поравнялись и молча смотрели то друг на друга, то вокруг, когда зрительный контакт начинал отзываться жаром на щеках. А руки все так же были сцеплены где-то там, под водой. И раз уж этого не видно, значит, можно быть смелее. Можно погладить костяшки, а потом и вовсе переплести — по инициативе Альберта — пальцы. — У меня тоже был младший брат… — меланхолично произнес Альберт. — Скучаешь по нему? — Я... Не знаю, не уверен. Мы плохо ладили. Его взгляд убежал вдаль, и промелькнуло в нем что-то неуловимое, как искорка; уголки губ опустились. — Мы с Шерли часто ссорились, но после того, как он уехал покорять мир своим неуемным разумом, я, признаться, время от времени предаюсь ностальгии. — Это мило, правда, но… не думаю, что твой брат ненавидел тебя. Тема была очевидно досадная, потому Майкрофт решил не продолжать ее. Вместо этого он принялся разглядывать Альберта. Тени красиво легли на скулы и глазницы, делая радужку еще ярче и загадочнее; мокрая ткань рубашки облепила тело, очертив ключицы и грудь. Майкрофт описал взором треугольник от нее к глазам, пристально следившим за его явно не просто исследовательским интересом. Альберт выбрался из его хватки и скрестил руки на груди. — Вы так и не научились манерам, охотник. В уголке губ зародилась усмешка. Он не позволил убежать — тревожа воду, взял за запястья и притянул к себе, пока Альберт не оказался прямо перед ним, чуть ли не нос к носу. — Ты не выглядишь оскорбленным. — А ты выглядишь так, будто желаешь взять на душу еще один грех. Какой — Майкрофт понял сразу. Но рядом со всеми, что уже у него были, он казался лишь мелкой провинностью, баловством. И совершить его соблазн был так велик… — Ты словно никогда не кокетничал со мной, словно не привел меня сюда специально. Майкрофт приподнял его подбородок согнутым указательным, большим мазнул по челюсти, и Альберт так безропотно отозвался на его движения, будто только и ждал первого решительного шага. — За эти пару месяцев я четко выучил одно: за всем, что ты делаешь, всегда что-то кроется. Их дыхание смешалось. Сердца бились по-мальчишески взволновано, а жар приливал не только к щекам. Границ больше не существовало, рациональность канула камнем ко дну. — Альберт, — Майкрофт закрыл глаза, прижался лбом ко лбу, — почему ты никогда не боялся?.. Почему вел себя так непринужденно, как со старым другом. Альберт долго молчал, отчего стало казаться, что ответ так и не прозвучит. Он несколько раз приоткрывал губы, но словно сопротивлялся желанию признаться, лишь когда их пальцы вновь крепко сцепились в замок, наконец промолвил: — Мой дом окружен сильным колдовством, которое скрывает его от чужих глаз. На это ушло большое количество моей магии, потому и мой потенциал как ведьмака сейчас гораздо слабее, чем раньше. А еще из-за этого я не могу уходить слишком далеко, не могу просто покинуть лес, иначе иллюзия развеется, — он прерывисто вздохнул, набираясь сил и решимости для своей исповеди. — Когда ты пришел в первый раз, я удивился не тому, что ты запомнил дорогу, а тому, что вообще сумел это сделать, ибо у заклятия есть одно условие: без моей помощи найти мой дом сможет лишь тот, кто не причинит мне вреда. Майкрофт чуточку отстранился, чтобы заглянуть в глаза и встретить в них лишь чистейшую правду, немного стесняющуюся своей наготы, но тем еще более трогательную. Она ошеломляла своим глубоким смыслом, который рождал мелкую дрожь в теле и укреплял созревшее, жаждущее распуститься чувство, скрывать которое не было резона. — Ты единственный, кто сумел найти ко мне дорогу, по сути, ты единственный, для кого я существую. Потому я так тебе… доверяю. Последняя фраза затерялась в поцелуе. Майкрофт не умел, Майкрофт никогда этого не делал, поскольку доселе не испытывал такую неумолимую тягу к другому человеку. Альберт перевернул всю его жизнь, пробудил в нем то, о существовании чего он и не подозревал, — пробудил своим первым нежным прикосновением, взглядом, участием… Руки легли на талию, прижали к себе. Тепло покалывающе пробегало под кожей. Губы двигались в свойственной Майкрофту аляповатой манере, но с такой чистой всепоглощающей страстью, что этого было более чем достаточно, чтобы в ногах истлела вся сила, а руки вцепились в плечи, дабы не упасть. Удовлетворив порыв, Майкрофт оставил два невинных поцелуя на устах и посмотрел в глаза, чтобы столкнуться с последствиями своих действий. Но Альберт не смотрел зло или обиженно: в его очах плескалось такое сильное ответное чувство, что все потенциальные объяснения в нем захлебнулись. Они не отпускали друг друга и ничего не говорили, будто предоставив время сначала изъясниться сердцам. Лишь когда пришли в норму пульс и дыхание, Альберт осторожно, с хрупкой надеждой спросил — прошептал тише шелеста листьев: — Нравлюсь? Майкрофт заправил изогнутую месяцем прядь за ушко и ласково провел по его краю. — Очень нравишься.

───── ◉ ─────

Во враждебном к нему мире Альберт должен был гореть на глазах у всех просто за то, кто он есть. Загнанный в капкан, как крольчонок, охотниками. Но сгорал он только на жестковатом матрасе с одним из них... Майкрофт прислушивался к неровному дыханию, целуя середину груди, следуя вниз за каждой расстегнутой пуговицей. Альберта хотелось поцеловать везде. Везде коснуться. Льнуть губами к каждой родинке и соединить их все ломанной кончиками пальцев. Он легко поддавался каждым его попыткам попробовать, словно разогретый воск, направлял неопытные руки туда, где хотел их ощутить. Между ними не было ведущего и ведомого — они сплелись в танце, где оба были равны в своей уязвимости друг другу. Его ладная фигура, сложенная более изящно, чем у Майкрофта, примкнула к его, стирая въевшееся в плоть одиночество; бедра, которыми он без вульгарного умысла любовался у озера, сжимали меж собой, добиваясь сладкой волны тепла, разбегающейся по конечностям. Майкрофт подчинял и подчинялся. Он оказывался на лопатках, путая простынь, и думал о том, как красиво на нем смотрится Альберт, в котором желание боролось с конфузом из-за определенной неискушенности в языке, на котором он никогда ни с кем не общался. Но в том, что они вместе впервые вели этот диалог, учась понимать друг друга, и было все очарование. Вся магия. Свеча догорела и погасла. Возможно, тому поспособствовал Альберт, когда в пылу сжал его волосы, резко вдохнул и рефлекторно напрягся. Иногда с ними что-то творилось, будто отражая его настроение. И все эти минутки тягучей, истомившей прелюдии они все вспыхивали и дрожали, как он, пока наконец не растаяли вовсе. — Больно? Майкрофт поцеловал внешний уголок глаза, заметив влажный блеск. — Нет… Но больно было. Где-то в солнечном сплетении. Может, от нежности, которую, как думал Альберт, он не получит никогда, — нежности, которая лечила его душу. А исцеляться не менее больно, чем получать ранения. — Не отпускай. И Майкрофт не отпустит до самого рассвета и до конца следующего дня, когда ему вынужденно надо будет его покинуть.

───── ◉ ─────

Июнь испарился, остался в порывистых поцелуях на пороге, где его встречали и не хотели провожать. Майкрофт пропадал у Альберта, согласно трюизму любви не чувствуя течение времени, а в селении начали шептаться о нем: кто думал, что тронулся умом, кто молвил о тайных свиданиях и высматривал из девушек виновную. Он всегда был отшельником, всегда бродил по лесу, но частота его похождений вызывала подозрения, потому Майкрофт все чаще задумывался, где они могли бы обосноваться, где могли бы найти безопасный приют. Однажды ночью, перебирая волосы Альберта, поглаживая высокие плечи сквозь свою же рубашку, в которую он так лестно облачился, Майкрофт размышлял о том, что продажа его дома принесла бы неплохую прибыль, обеспечившую бы им дорогу и в первое время необходимое для жизни. Он еще не придумал куда и как, но уже позволял себе мечтать о совместном быте, о разделенном долго и счастливо, наперекор всему миру. Это был бы уютный домик, быть может, в два этажа, чтобы у каждого было больше личного пространства, которое они с немалой долей вероятности проигнорировали бы, сплетаясь в объятиях перед очагом, а рядом ожидал бы их ласки Чарли, без которого семейную жизнь было, право, трудно представить. По утрам Майкрофт долго бы любовался спящим Альбертом не в силах покинуть его и начать день, но, оставив с десяток кротких поцелуев на нем, поднимался бы готовить что-нибудь вкусное, чтобы непременно побаловать, а ночи, окрашенные спокойствием или страстью, были бы полны тепла, даже в зимнюю стужу. Его отвлекло бормотание, напряжение в не давеча доверительно расслабленной рядом с ним фигуре. — Альберт?.. — Майкрофт участливо взглянул, заметил исказившие черты страдания. — Альберт, я здесь… Он нежно, но настойчиво тормошил его, пока Альберт сопротивлялся собственному сну: он что-то бормотал, стонал, и, в конце концов, по его щекам потекли слезы. Наконец очнулся. Не с рывком, нет, Альберт распахнул глаза, вымученно посмотрел на Майкрофта, осознавая его присутствие, и глубоко, но прерывисто, будто замерз, втянул воздух. Увиденное, как понимал Майкрофт, не испугало его, оно настолько истерзало его душу, что он мог лишь безэмоционально плакать, затравленно свернувшись на кровати, потерянный, брошенный. Майкрофт, в котором истошно вопило желание помочь, аккуратно обнял его, будто мог поранить, если надавит чуть сильнее, и натянул повыше одеяло, подоткнув со спины. — Подожди немного, родной… Я придумаю, куда нам уехать. Мы оставим здесь прошлое, начнем все заново… — Это я убил их, Майки… Майкрофт застыл, холодно перебитый, нашел отсутствующий взгляд Альберта своим. — Что?.. — Моих родителей… брата… Это все я… Я виноват, — его голос был сухим и ломким; согнутые пальцы бессознательно царапали ладони, и Майкрофту пришлось взять их в свою руку, чтобы остановить самоистязание, а свободной стирал слезы с побледневших щек. — Что произошло? — Им не нравилось, что я… такой. Мол, накликаю беду, а на семью падет клеймо. В ту ночь от меня хотели избавиться… Я знал, я чувствовал. Мне было очень страшно. Я хотел спрятаться: залезть под кровать или в шкаф, но они всюду бы меня нашли, — он стиснул руки Майкрофта. — Я думал сбежать, хотя и не представлял, куда податься, но, прежде чем успел что-либо сделать, мать схватила меня... Я пытался вырваться, кричал… Хотел просто защититься!.. Я еще не умел управлять этой проклятой силой, ничего не знал. Она вырвалась из меня — вспыхнул огонь, треснули окна. Все загорелось так стремительно, будто пропитанная масло бумага, так легко, обходя стороной лишь меня. И они тоже… Вопя от боли, — он прервался, с трудом сглотнул. — Я ведь совсем этого не хотел… Не желал им зла. Старался подобраться ближе и вытащить из огня, но он не пускал меня и вел наружу. И тогда я сбежал, трусливо сбежал, пока мой дом разваливался. Я пересек несколько темных улиц, увидел повозку с сеном и спрятался в нем… Там и уснул, кажется, или просто потерял сознание от ужаса — точно не помню. Очнулся от тряски — повозка укатила далеко за пределы города, и окружающий пейзаж я совсем не узнавал. Мы проезжали мимо леса, там я и спрыгнул тихо, укрылся в кустах, а, когда повозка скрылась из виду, побрел в лес. Я думал: пусть меня съедят лесные звери… Конечно, было жутко страшно умирать, но я знал, что мне следует отправиться вслед за своей семьей. Они говорили, что я исчадье ада, и правы были, видно, если я сотворил такое. Потому мне нужно было в ад и вернуться, понимаешь? Однако я наткнулся на мужчину — не молодого, но и не совсем старца, — и он словно понял, что случилось, понял, кто я, по глазам. Он взял меня за руку и куда-то повел — я решил, что туда, где меня сожгут, и пусть мои ноги тряслись, а по щекам вновь покатились слезы, которые я размазывал рукавом, шел послушно. Мужчина же, его звали Джек, привел меня не на казнь, а в этот дом. — Альберт отодвинулся, сел. Перстами запутался во взлохмаченных волосах. Он больше не плакал, но вид его разбитости все еще кромсал на части душу и сердце. Майкрофт обнял одной рукой за плечи, поцеловал в висок. — Джек всему меня научил, показал, как приручить и обуздать свою силу, как применять ее во благо. Но колдовство мне так и не полюбилось. Я отдал большую часть на заклинание защиты, о котором рассказывал тебе, и пообещал, что больше никогда никому не причиню зла, проживу свою маленькую жизнь за полями истории мира и исчезну, как будто меня не было вовсе. — Альберт посмотрел на него, косо улыбнулся. — Вот такая история, Майки. Плохая вышла сказка на ночь. Но теперь ты все знаешь. — Твоя фамилия Мориарти? — тихо спросил Майкрофт. И так неправдоподобная улыбка Альберта померкла. — Пожар, который пытались остановить всем городом, пропавший сын… До меня доходили лишь слухи. — Вот как… Да, Альберт Джеймс Мориарти. Дьявольская фамилия… Майкрофт одним движением усадил его к себе на колени. — Защищать свою жизнь — не преступление, Ал… Ты не контролировал это. Ты не виноват. — Ты слишком добр для охотника, Майки, знаешь? Как тебя туда вообще занесло… — Выжить хотел. Как и ты, Альберт, — он взял его лицо в ладони, забавно сжимая щеки. — Уж поверь, из нас двоих чудовище здесь только я. Альберт запротестовал, но не вырвался, и Майкрофт осыпал его поцелуями от лба до челюсти. — Все будет хорошо, обещаю тебе… Веришь? Он ободряюще улыбнулся, чмокнул в губы и пощекотал бока, отчего из Альберта вырвался смех, а сам он повалился назад и утянул за собой Майкрофта, скрестив руки за его шеей, а ноги — за спиной. — Верю.

───── ◉ ─────

Август выдался жарким и сухим. На полях кипела работа, близился сезон осенних ярмарок, которые порадуют собранным урожаем и развлечениями. С тех пор, как Майкрофт убил ведьму в начале лета, на главной площади не разводились костры. Кажется, в округе она была последней, потому охотники на ведьм превратились в обычных охотников, которые снабжали поселение дичью и крольчатиной. Майкрофт предвкушал, как осенью он приготовит Альберту мясной пирог по матушкиному рецепту, а потом они будут пить чай, прижавшись друг к дружке. Альберт станет что-нибудь вязать, а Майкрофт будет помогать распутывать нитки и поглаживать Чарли, который нехотя, но прильнет к нему и задремлет. Майкрофт впервые после потери родителей ощущал себя… счастливым. Впервые подумал, что он тоже имеет право любить и быть любимым, планировать быт и наслаждаться простым домашним уютом, создавая его рядом с дорогим человеком...

─────

Последний день месяца благоволил чудесной погодой. Они искупались и теперь сидели в тени дерева, нежась и делясь мечтами и планами. Альберт явно встал с той ноги: он хохотал, ластился к нему, играючи целовал мимо губ и весь искрился маленьким солнышко, когда забавлялся с ним, как его душе угодно. А Майкрофту то нравилось. Он позволял ему безнаказанно баловаться, изучать черты лица кончиками пальцев, не больно тянуть за кудри, будто пытаясь выпрямить их, и всячески дразнить. — Веселишься? Смех Альберта прервал поцелуй. А потом еще один, еще. Остановиться всегда было трудно. Трудно не толкнуть его на спину и не уделить изрядное внимание родинкам на ключицах. Но Майкрофт, противостоя искушению, легко похлопал по чужому бедру, намекая слезть с него, и Альберт нехотя сполз, глядя притворно хмуро и выжидательно, мол, зачем его согнали и что будет дальше. Майкрофт чмокнул его в щеку, встал и принялся, к изумлению Альберта, собирать цветы, покрывавшие всю поляну обилием разбрызганных красок. Как только их оказалось, на взгляд Майкрофта, достаточно, он вернулся и сел на мягкую траву, скрестив ноги. — Это мне? Как мило… — Нет. Букет пришлось убрать подальше от устремившихся к нему рук. Альберт обижено фыркнул и выпрямился. Майкрофт ухмыльнулся и взъерошил его волосы: — Не дуйся и подожди. Отпрянув, как ужаленный, Альберт упал на спину и заворчал что-то в духе «вечно ты мне прическу портишь!», вызывая рокот смеха. Несмотря на драматичность, Альберт тихонько ждал (ну, может, пару раз преувеличено громко вздохнул…) и любопытно поглядывал в его сторону — Майкрофт замечал то краем глаза. Сам же он сосредоточился на цветах. Плести венки научила матушка, и он мастерил их для Шерлока, пока тот не вырос и не решил, что это по-девчачьи. Навык немного окостенел, но пальцы быстро вспомнили, как им двигаться, и уже через десять минут он завершил цветочную корону — преимущественно желтую из-за одуванчиков. Майкрофт нежно позвал: — Иди сюда, прелесть. Он сгреб его за талию, и Альберт, еще секунду назад изображавший обделенного котенка, плюхнулся к нему на колени. — Теперь тебе. Венец приземлился на его макушку и сперва сполз на лоб, но Альберт тут же его поправил, удобно разместив на мягких, гладких, как шелк, локонах. Его глаза округлись, наполнились каким-то детским счастьем, и Майкрофт, не удержавшись, толкнул кончик его носа своим. — Майки, ты почему такой хороший… — Для тебя стараюсь, — усмехнулся смущенный Майкрофт. — У меня для тебя тоже кое-что есть! — заерзал Альберт и достал из кармана матерчатый мешочек. — Я хотел отдать позже, когда ты уйдешь, но, кажется, сейчас самый подходящий момент. Майкрофт выслушал его и, потянув за веревочки, высыпал содержимое мешочка на ладонь. На свету блеснуло серебряное кольцо на веревке. На вид дорогое, с маленьким изумрудом. Он повертел его, чуть недоумевающе рассматривая. — Это оберег, — объяснил Альберт. — Он спасет от… гибели. Я долго пытался совладать с этим заклинанием, но только пару побрякушек своего старика попортил. А это… Фамильное кольцо. Мне отдали его как старшему наследнику, но оно, конечно, было большое мне, потому я носил его на шее. Не стал убирать веревку — ему на виду и не стоит быть, потому носи под одеждой. Засуетившись, он надел оберег на Майкрофта и спрятал его под рубаху, а после положил ладонь поверх, ощущая кольцо и сердцебиение рядом, которое оно клялось сберечь. Видно, это было очень важно для него, потому Майкрофт и не думал отказываться от подарка. Он коснулся щеки, погладив ее большим пальцем. — Спасибо, родной. Это самое ценное, что я получал. Кроме тебя, бесспорно. Когда стало совсем душно, когда уста временно пресытились медом поцелуев, они взялись за руки и пошли к дому, планируя подкрепиться ягодами и холодным чаем. Не посвящая Альберта в свои мысли, Майкрофт решил остаться этой ночью у него, встретить первое осеннее утро вместе, потому предвкушение еще одного прекрасного вечера содействовала настроению. Однако на полпути он ощутил, что что-то не так… Шаг замедлился, охотничьи инстинкты обострились. Альберт, хватка на руке которого усилилась, встревожился и оглянулся. — Майки… Майкрофт завел его за спину, сжал запястья, боясь отпустить и в то же время злясь, что никакое колдовство не поможет перенести Альберта в безопасное место подальше от него. — Скажу бежать — бежишь. И ни слова против. Он говорил строго. Совсем как в первый день их встречи. Но разменивать время на более аккуратные объяснения не было возможности. Ему нужно было, чтобы Альберт повиновался и четко понял: при плохом раскладе худшее постигнет его. Со всех сторон из-за деревьев, как шакалы, загнавшие свою добычу в ловушку, выступили охотники. Майкрофт знал почти всех. Он рос с ними, сражался бок о бок, делил еду… Они защищали его, и он защищал их в ответ. Но теперь в их глазах не было прежнего тепла. Теперь он был чужаком, словно изгнанный из стаи волк, обреченный на погибель. Крепких, рослых мужчин дюжина, не меньше. При полном вооружении. И все шансы, которые были у Майкрофта, постепенно превращались в труху. — Я же говорил вам, — крикнул молодой охотник — мальчишка еще совсем, лет пятнадцать. — Он связался с дьявольским отродьем! — Как же так, сынок… — произнес самый старший из них, уже не присоединявшийся к походам мужчина, но воспитывающий новобранцев. Он обучал Майкрофта с ранних лет. — Какой позор для твоей фамилии… Что бы подумал от тебе покойный отец?! Связаться с ведьмой. Да к тому же с мужчиной! Майкрофт молчал, стиснув челюсть; разум кипел, лихорадочно раздумывая пути отхода, которых не было. — Свяжите обоих. Мы разведем славный костер. Они кинулись всем скопом. Майкрофт крикнул Альберту бежать, но из-за толпы яростных охотников, которые были крупнее него, и из-за колебаний, это было бесполезно. Майкрофт выхватил кинжал, взмахнул им, распоров одному из уже бывших товарищей щеку, пнул в грудь другого. Он замечал изумрудные всполохи, таявшие в воздухе, изгибающиеся под волей ведьмака ветви, которые замедлили лишь пару человек. Альберт истратил огромные ресурсы на оберег, потому все его отчаянные попытки не то что помочь, а хотя бы защитить себя не увенчались успехом. Майкрофт услышал вздох боли и инстинктивно дернул в его сторону головой... Это была губительная заминка. Жесткий удар в челюсть сбил его с ног. Еще один в ребро. На спину надавили ботинком, прижимая к земле. Кинжал выпал из рук, и до него было уже не достать, а голова кружилась так сильно, что к горлу подступила желчь. — Альберт… пожалуйста, Альберт… Он потянулся рукой, но на запястье без капли жалости опустилась нога, и он зашипел от боли. Его затуманившееся зрение уловило силуэт Альберта, то, как он дернулся от удара и обмяк в лапах охотников. А в следующую секунду, на краткий миг, висок прорезала боль. И он потерял сознание.

───── ◉ ─────

Над главной площадью светило солнце, иронично ярко, беззаботно, совсем равнодушное к тому, сколько рожденных под ним существ умирало. А где-то в вышине насмехались птицы, но их заглушал говор толпы — тоже, наверное, насмехавшейся. Майкрофту было холодно. Холодно, несмотря на уже горящие факелы в руках инквизиторов, которые отравляли воздух противным жаром. Тело ломило. Несколько дней он питался лишь пресной похлебкой, часто и вовсе отказываясь от нее. А допросы оставляли ушибы, мучая и морально, и физически. «Ты не умрешь, Майкрофт, но взмолишься о смерти». Ему казалось, что оберег жжет под рубахой грудь. Один из охранников пытался его забрать — кольцо, безусловно, представляло собой драгоценность, его можно было продать за знатную сумму, — но Майкрофт исколотил его до полусмерти, отстаивая последнее, что у него было от Альберта. Этот чертов оберег… Спасение ли от гибели видеть, как погибает кто-то другой, кто-то, за кого сам умер бы без лишних слов? У Майкрофта умирало сердце. Он стоял на коленях на покрытом мелкой крошкой, режущей даже сквозь ткань, камне. Руки заломили за спину, держа так крепко, будто у него были силы бежать. Но даже в их отсутствии он пытался. Пытался, пока его вновь не ударили, разбив губу. Майкрофт оглядел собравшихся. Кажется, абсолютно все, даже дети разных возрастов, пришли посмотреть на изуверство, на жестокую пытку, словно она была не более чем развлечением. Он ненавидел каждого и весь этот мир, в котором не нашлось место чистой любви. Их любовь была однолетним цветком. Неподалеку обнаружился мальчишка, который, как оказалось, следил за ним уже некоторое время, прежде чем привести других. Хороший из него выйдет охотник, ничего не скажешь, ведь Майкрофт ни разу не заметил его взгляда в спину. Зато теперь приметил его колебания в неуверенно косившихся на кострище глазах — субтильная надежда, что, став старше, он осознает произошедшее и раскается. У него еще было будущее, у них — нет. На его запястьях не было живого места, но он все равно предпринял последнюю попытку выбраться, когда увидел Альберта. Не спасти, так умереть вместе с ним. Но казнь Майкрофта — наблюдать, как в огне уничтожат его любовь. Альберт никогда не казался ему таким хрупким, каким был сейчас, уничтожено опустив голову. Бледный, осунувшийся… — Ну же… — прошептал Майкрофт, — посмотри на меня… Он бы не услышал его голос сквозь гомон, но зов его сердца услышало сердце его. Альберт поднял тусклый взгляд. Его веки покраснели, губы были искусаны в кровь, на шее и руках виднелись синяки. Но зеленый — этот прекрасный, чарующий зеленый, который снился ему каждую ночь — все еще мерцал нежно. Краешки уст дрогнули, попытались послать ему улыбку, но ее вес оказался непосильным для них обоих. Огонь лизнул дерево у ног Альберта, и Майкрофта охватила паника, разрывающая грудную клетку. — Альберт! — наплевав на всех, крикнул он. — Ты только подожди там меня, только подожди… Резкий удар выбил из легких воздух. Майкрофт ощутил металлический привкус. От боли затуманилось зрение и зазвенело в ушах. Он согнулся к земле, выплюнув кровь, но чья-то рука вцепилась в волосы на затылке и дернула его голову вверх. Жесткий голос процедил: — Смотри. И Майкрофт больше не отводил взгляд, удерживая взор Альберта. Это последнее, что он мог сделать, — не оставлять его с огнем одного. Даже если от ужаса почти тошнило, даже если до самой смерти он никогда не забудет ни детали этой картины. А в глазах Альберта тлело так и не случившееся с ними долго и счастливо, которое рисовал ему Майкрофт шепотом, когда писал перстами по спине между родинок, прерываясь, лишь чтобы поцеловать их, тлела игривая искорка, всегда так радушно согревающая. В его глазах была решимость не показать слабость и не было обиды и злости — возможно, только на других, на проклявшую его судьбу, но не на Майкрофта. Но прежде всего в них была любовь.