Клеймо

— Мы вроде бы уже попрощались, — голос Цунаде звучит холодно. Даже зло. Она не хочет сейчас его видеть. Она не хочет сейчас никого из них видеть. Решил — так пускай убирается. — Я… не за этим… — Джирайя мнётся в дверях. Ей не хочется приглашать его войти, но выслушивать его речи (как всегда, длинные и слишком эмоциональные) на пороге ей хочется ещё меньше, отчего Цунаде делает приглашающий жест рукой. — Входи уже, что ли. Он входит — неловко, скованно, как будто стесняясь. — Цунаде, я… — начинает было он. И тут же замолкает. Как будто ждёт вопроса. Нет, не «как будто» — он его действительно ждёт. Но Цунаде его не задаёт. Джирайя её раздражает. Раздражает его инфантильная эмоциональность. Впрочем, сегодня её все раздражают. — Ну говори уже, — резко бросает она. Джирайя складывает руки на груди. — Я тут подумал… — вновь начинает он, морщась, словно от боли. — Подумал, что, может быть, ты… Она продолжает вопросительно смотреть на него, и у Джирайи не остаётся выбора. — Подумал, может быть, ты захочешь уйти со мной, — выпаливает он наконец. — Уйти с тобой… — повторяет она. — В Дождь, что ли? — Ну да, — теперь Джирайя выглядит ещё более растерянным. — В Дождь, а после, быть может, куда-то ещё… Ты ведь сама всегда хотела попутешествовать, пожить где-то за пределами Конохи… Ну, ты так говорила. Цунаде прислоняется к стене. — Замуж меня, что ли, зовёшь… — усмехается она. — Да хоть бы и замуж, — в Джирайе как будто просыпается тот самый задиристый мальчик, который всё детство её доставал. — Я что, самый плохой вариант, что ли… Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но Цунаде жестом останавливает его. — Джирайя, — говорит она, — я никогда не выйду замуж. Ни за тебя, ни за кого-либо другого. Так что этот разговор бессмысленен. Извини. Какое-то время Джирайя смотрит на неё не отрываясь, а затем тяжело, вымученно кивает. — Я понял, — говорит он. — Я тебя понял. Она качает головой: — Джирайя, ты просто вбил себе что-то в голову ещё в детстве. Это не то. Я тебя уверяю. Джирайя смотрит ей в глаза, а затем вдруг усмехается. Он редко усмехается. Почти никогда. Усмехаться — это любимое занятие… …не Джирайи. — А что то, Цунаде? — спрашивает он. — Ты уверена, что сама это знаешь? — Не уверена, — отвечает она. — Но уверена, что не хочу связываться с мужчинами. Никаких свадеб, семей и детей. Кстати, — она делает выразительную паузу, после чего наконец договаривает, — дети… я не могу их иметь. Думаю, тебе стоит знать об этом. На лице Джирайи — выражение удивления, если не сказать — изумления. Цунаде не знает, чему он удивляется больше, — самому этому факту или же тому, что она ему об этом зачем-то сообщила. Но Цунаде решает идти до конца. Пускай он отстанет наконец. Отстанет, отвалит, свалит в свою Аме и оставит её наконец в покое. Вот если бы он прихватил с собой ещё и… — Что-то… что-то произошло? — выпаливает наконец Джирайя, и в этот момент Цунаде ощущает жгучее желание ударить его по голове. — На войне я забеременела, — нарочито холодно и медленно произносит она. — Но у меня случился выкидыш. Срок был большой, всё очень тяжело прошло, — она смотрит ему в глаза. — Теперь всё. Я не смогу больше. Каждое слово даётся ей тяжело — так, будто бы оно сделано из свинца. Но Цунаде понимает, что это нужно было сказать. На ней стоит клеймо. Клеймо всего этого. Пусть Джирайя знает. Пусть отстанет. Пускай валит в свой Дождь наконец! Джирайя кажется ошарашенным. Его лицо бледнеет. — Тебе нельзя было там оставаться в таком положении, — говорит он. — Если бы ты сообщила, тебя бы немедленно отправили назад в Коноху. Цунаде продолжает смотреть ему в глаза. — Я не хотела никому сообщать о ребёнке, потому что не собиралась связываться с его отцом, — говорит она. — Да, Джирайя, это не Дан. — О боги… — Джирайя качает головой. Он явно ожидал чего угодно, только не этого. Он протягивает руку, чтобы коснуться её, но Цунаде отстраняется. — Наверное, оно и к лучшему, — говорит она. — У него были бы поганые гены. Теперь ты всё знаешь. Иди, Джирайя. Иди в Деревню Дождя и не забивай себе голову глупостями. Разумеется, Джирайя знает далеко не всё. Знай он всё — он бы, должно быть, прямо тут на месте поседел. От мыслей об этом Цунаде усмехается. Отчего-то это кажется ей одновременно горьким и смешным. — Не хочешь ему всё рассказать? — Орочимару допивает саке, после чего, глядя ей в глаза с откровенным бесстыдством засовывает свой длинный гибкий язык в сакадзуки и вылизывает дно. — Саке хорошее, жаль оставить даже каплю. — Пьянь ты. — Сама пьянь, — Орочимару со своей привычной усмешкой кивает головой в сторону её руки, которая так же сжимает сакадзуки. — Разница только лишь в том, что ты пьянеешь, а я — почти нет. Он говорит чистую правду — и Цунаде об этом знает. Орочимару способен влить в себя совершенно невообразимое количество алкоголя — и при этом сохранить не только полную ясность ума, а ещё и способность ходить не шатаясь. Разве что алкоголь делает его ещё более жестоким. И — более развязным. — Что, по твоему мнению, я должна ему рассказать? — Цунаде выразительно поднимает брови, отпивая ещё саке. — То, что мы любовники, например. — Зачем? — Цунаде смотрит ему в глаза. — Затем, чтобы он перестал наконец смотреть на тебя грустными влюблёнными глазами, — Орочимару вновь наполняет сакадзуки — и тут же осушает одним мощным глотком. — Тебе непременно нужно причинять людям боль? Орочимару качает головой. — Мне нравится говорить людям правду, — говорит он. — Хотя… готов признать, ты права. Говорить им неприятную правду мне нравится, пожалуй, больше, — его вертикальные зрачки сужаются, взгляд становится злым. — Знаешь… я часто об этом думаю. О том, что если бы он знал. Скажем, вчера он пялился на твои сиськи. Откровенно так, едва слюной не закапал. А я смотрел на него и вспоминал, как буквально за пару часов до этого с твоих роскошных сосков стекала моя сперма. И от этих мыслей мне было хорошо. — Какой же ты гадкий… — тихо произносит она. Тихо — и неуверенно. Потому что понимает: в глубине души ей нравится, что он гадкий. Он груб как любовник. Просто невероятно. Резок и груб. Его язык дарит ей удовлетворение, но когда он входит в неё — начинается ад. Он резок и стремителен. И самое ужасное — что Цунаде это нравится. Изнутри медленно подступает волна удовольствия, заставляющая в итоге выгибаться со стоном. Он всегда ждёт этого момента. Он никогда не кончает, не дождавшись её. Однажды они были втроём на миссии, а после её завершения решили «пригубить немного саке». Джирайя, как обычно, уснул после пары сакадзуки (как ни крути, пить этот здоровяк никогда не умел), а они вдвоём какое-то время продолжали пить. А потом Орочимару попросту завалил её и отодрал как дешёвую юдзё в дешёвом фудзоку. К своему огромному стыду, она кончила. Когда она кончала, он назвал её сукой. — Совсем, что ли, — заплетающимся языком проговорила она, найдя в себе силы оттолкнуть его наконец. — А если бы Джирайя проснулся? — Если бы он проснулся, он бы увидел, что мы трахаемся, — усмехнулся Орочимару. — Возможно, захотел бы присоединиться. И мне пришлось бы его прирезать. Она всё ещё тяжело дышала, чувствуя, как по бёдрам стекает его сперма. — Могу слизать, если мешает, — невозмутимо проговорил он. Его бледные губы, кажется, даже тронула едва заметная улыбка. Он всегда улыбался так. Едва заметно. Сейчас он тоже так улыбается — едва заметно. Улыбается — и предлагает всё рассказать Джирайе. И в ответ на её слова о том, что он гадкий, он также продолжает улыбаться. Потому что он тоже знает, что ей это нравится. Нравится то, что он гадкий — и в то же время невыразимо прекрасный в своей мерзости. Как внешне, так и внутренне. Он весь — как одно сплошное проклятье. Он весь — как клеймо. — Попрощайся за меня… с ним, — тяжело проговаривает Джирайя, поворачиваясь, чтобы уйти. А затем, вероятно решив, что нужно пояснить, добавляет: — Ну, мы всё-таки команда… были ею. — Были, — кивает Цунаде. Она не знает, что ещё сказать. В глубине души ей хочется сказать, что они были кучей дерьма, а не командой, но Цунаде прекрасно понимает, что это неправда. — Жаль, что всё закончилось так, — говорит Джирайя, и Цунаде опять кивает. «Это не конец, Джирайя», — хочется сказать ей, но Цунаде снова ничего не говорит. Она знает, что Джирайя всё ещё ждёт каких-то ещё её слов. И намеренно делает так, чтобы он не дождался. Кивнув ей напоследок, Джирайя уходит. Цунаде смотрит ему вслед. Смотрит — и отмечает, что Джирайя ни разу не оборачивается. Цунаде рада, что это так. Это к лучшему, как ни крути. К лучшему.