Вода с дождём

В тот день мы вернулись в Аме засветло. Зашли к Пейну, он любит лично допросить о подробностях миссии. Пейн был усталым и раздражённым, и говорил больше с Итачи. Потом к нам залетела Конан, с бумажным цветком в волосах, сама похожая на бумажную бабочку, и сказала, что вернулись Сасори с Орочимару. Лидер обречённо вздохнул, и кивнул нам, что можем идти. Мы вместе вышли из Башни, и по нашим головам одновременно застучал мелкий дождь. Здесь мы не обязаны были ходить вместе, но я привычно следовал за ним. Уйти — куда? И зачем, если на следующий день снова двигаться вместе. — Я спать, — сообщил мне Итачи, когда я вопросительно на него посмотрел. — Может, в баню? Бани в Дожде были неплохими, но какими-то блеклыми по сравнению с банями где-либо ещё, и тем более с горячими источниками Конохи, но не отмокнув как следует я не мог ощущать себя отмывшимся от крови. В чуть заметном кивке я прочёл согласие. По обе стороны дороги — серые многоэтажки, ни одна из которых не выглядит дружелюбно. Но я знал, куда идти. Слово «фурако» было написано мелко и незаметно, как любое иноземное, непривычное слово; «бани» — покрупнее и поярче. Нас встретила бледная девушка в жёлтом кимоно. — Вы надолго? Чего пожелаете? Бочку из дерева или чугунный чан? Одну? У нас только под крышей. Я всунул ей в руку несколько монет. — Да. Пока не надоест. И чтобы ни одна мразь нам не помешала. Мы быстро смыли грязь, от которой разило кровью больше, чем по́том или чем-либо ещё. Сидели в огромной бочке с горячей водой, от которой шёл запах свежего дерева и каких-то трав, и молчали. Итачи о чём-то думал, как всегда, а я не хотел ему мешать, только смотрел искоса на его ровный нос и длинные ресницы. Он уже долго не шевелился, не моргал даже, и я сказал: — Если долго смотреть в себя, глаза заболят. Я вылез из воды на скамейку. — Перегреетесь. Он фыркнул, как всегда, когда я пытался позаботиться о его плохом здоровье, но послушался. Такой раскалённо-красный. Мы снова постояли под холодным душем. В приличном месте предложили бы чай. — У вас, — я махнул на его ногу, по которой расползся кривой след от куная, — замотать надо. — Потом, — беспечно отозвался он. Иногда он ведёт себя как глупый ребёнок. Не лечит ничего, кроме серьёзных ран. — Это безответственно. Вы нужны Акацуки в наилучшей форме. — Ну и что? Я знал: ничего. Важность работы давно ушла на второй план. Акацуки — после него, и после меня тоже. Я в очередной раз подумал, что он или мазохист, или наказывает себя за что-то. Достаточно замёрзнув, вернулись в горячую воду. — У тебя тоже есть шрамы, которые можно было бы вылечить, — сказал он, — На спине. — Их нельзя лечить. Это следы, оставленные священным мечом. А твои — какой-то ржавой железкой. Он грустно и едва заметно улыбнулся чему-то своему, и я опять не мог оторвать от него взгляд. — Итачи. Я провёл пальцем по его щеке и оборвал линию на подбородке. — Не сейчас. Я отодвинулся, показывая, что ни на чём не настаиваю. — Как хотите. — На «ты», только когда хочешь меня выебать? — горько усмехнулся он. — Ты чего? Могу всегда так. Просто... Как тебя называть, ты скажи. Вообще, я никогда не думал, как его называть. Какое слово на язык ляжет, то и произношу, как всегда. — Проехали. — Миссия закончилась, новая послезавтра. Что-то не так? — Извини, — выдохнул он, — сейчас единственное, что мне не нравится, — это нахождение в Аме кого-то кроме нас. — Нормально, — всегда отвечал я на его извинения за что-то. Я-то просто никогда не извинялся, думая, что он и так всё поймёт. — Кто в Аме? Пустозмеи? Ты здесь, со мной, они — нет. — Я знаю. Он молчал, опустившись на дно бочки до носа. Я подумал, что он вытесняет воды раза в три меньше, чем я. — Я пойду. — Почему? Ещё и часа не прошло. Наверное, у меня был разочарованный вид, что он сказал: — Я же не говорю, чтобы ты уходил. Мне не нравится вода. Во всяком случае, её не должно быть слишком много. Он вытирался полотенцем, размером с него самого, и надевал чистую одежду, принесённую с собой, и пока он был занят, я любовался его быстрыми плавными движениями, худым телом, прячущим в себе большую силу, и длинными мокрыми волосами. Я всё ещё не мог решить, уходить с ним или нет. Он чуть махнул мне рукой и ушёл, красивый и печальный, лёгкими шагами. Я погрузился с головой и стал дышать жабрами. Это необходимость, расправлять их иногда, это свобода, будто я разом переношусь в океан или хотя бы море… Вода, уже не такая чистая, отдавала им, и я через пару минут вылез и быстро оделся. — Вам всё понравилось? — спросила девушка в кимоно, и я дал ей ещё монету. * Я не чувствовал его запаха и не видел его следов, но шёл, не сомневаясь, там, где пятью минутами ранее шёл он. Следовать за ним, отставая на два шага, или на сотни шагов — одинаково просто. Стал бы Итачи вне миссии перемещаться иначе, как шагом? Нет. Гнаться надо за врагами, или от врагов, а по этим одинаковым прямым улицам — идти быстро, как местные, но успевая вдохнуть немного мокрого воздуха, прежде чем скрыться за какой-нибудь чёрной дверью. Ночь в Аме. Перегоревшие фонари. Пошёл бы Итачи Учиха по более светлой стороне улицы? Конечно нет. Асфальт и бетон, и вода несётся вниз по улицам. Город наклонён, и на Юге заканчивается рекой. Каждый ливень смывает туда пару неудачливых жертв. Что-то не так, подумал я, находясь уже близко. Налево — дорожка в Парк, представляющий собой невырубленный квадрат леса, а прямо — та же 167-я улица. Чакра Итачи слева, но он бы туда не пошёл? Наша квартира, где мы обыкновенно ночевали, в другой стороне. Я свернул в парк, ускоряясь, и притупляч цвет своей чакры. Дорожка под ногами исчезла, запахло прелой листвой. — Я был там недавно. В Конохе, — донёсся вкрадчивый голос Змея, стоящего рядом с Итачи. Итачи, обращённого лицом к пропасти. Река шумела далеко внизу. — Красиво, — сказал Итачи. Я в темноте не видел ничего, только слышал звук и запах. — Даа... Совсем как в Конохе. Мне увиделось на мгновение, отчётливо, будто сейчас день и я близко, на расстоянии вытянутой руки, как Орочимару толкает Итачи в спину, и тот невыносимо медленно летит в пропасть; а я не могу пошевелиться, замедляясь сильнее всего вокруг, и только мысли разгоняются до предела. Я моргнул, и они вернулись на свои места. — Чего ты хочешь? — холодно спросил Итачи. — Рассказать тебе о своих мыслях, дорогой собеседник. И посмотреть на твою реакцию. Ты интересный человек, а за такими интересно наблюдать. Здесь совсем как там, правда? На том водопаде, в который ты столкнул своего друга Шисуи. — Что ты знаешь об этом? — напряжённый голос. — То же, что и все. Говорят, убил. Не в бою, так, ненароком. Со спины. — Тогда ты знаешь слишком мало, чтобы говорить об этом. — Говорить позволено и не обладающими великими тайнами. Шисуи, говорят, был во всём лучше тебя. — Кажется, ему это не помогло, если я убил. — Ты способный юноша... Талантливый, самоуверенный. Твои родители тебя боготворили. А ты их убил. — Тебе лучше замолчать. — Может, убьёшь меня, если раздражают мои слова? Раздражают ведь? В прошлый раз ты был так близок к победе, ты бы точно убил меня, будь на моём месте твой малолетний брат, или твоя дурочка-мать, добровольно пожертвовавшая собой, или гражданский, или… — Аматерасу! Чёрный огонь загорелся в воздухе, на месте, с которого только что исчезло горло Змея. Итачи. Алые глаза, закинутое немного вверх лицо. Вспышка ярости и сотни других эмоций сменялась безразличием. — До встречи! Давящее ощущение присутствия Змея пропало. Голова Итачи упала вниз. — Всё слышал? — спросил он меня, и я, получив разрешение быть замеченным, оказался рядом с ним. — Да. Но ни черта не понял. Что ему надо? — Ничего. Я пытался найти в этом смысл, и мне кажется, что его нет. Ему нравится говорить то, что не хотят слышать, тем, кто не может сопротивляться. — Вы можете. Он дёрнулся, будто я сказал что-то обидное, и сжался, как от удара. — Знаешь... — Что? — Я пытался его убить. Готовился. И не смог ничего сделать. Совсем. — Не расстраивайтесь, — сказал я, думая, уместно ли будет положить ему руку на плечо, — Но если хотите, я могу помочь. Он сильный, и много с кем сражался, но мы можем его убить, если надо. — Не надо. Я никогда не умел утешать людей, особенно гордых и не признающих, что нуждаются в утешениях. Особенно когда не вполне понимал, что именно их расстроило. Итачи, блять. — Ну и хуй с ним тогда! Хотите выпить? — Нет. И я... Может, он прав, и я излишне самоуверен. Я думал, у меня получится. Это так глупо... Я не жалуюсь. Я не подумал, что он слаб или жалок. Я был рад, что стал достаточно близким человеком для Итачи Учихи, чтобы он говорил мне такое. — Как по мне, ты излишне себя недооцениваешь. Победил, проиграл... Это всё больше от случая зависит. Когда проигрываешь, надо анализировать обстановку и потом выбирать лучшую тактику. И всё. Саке, ром, виски? Может быть... Красное вино? — Я не пью. — Правильно. Вам рано ещё. Итачи было где-то между шестнадцатью и семнадцатью, точно он не говорил, а я не узнавал специально. — Хм. На самом деле то, что он не заливал все неприятные события саке, я уважал. У меня, как правило, не получалось. Мы вышли на дорогу. Дождь стал только сильнее, и здесь веток над головой не было, только промокший капюшон плаща. — Мне не нравится дождь, — сказал я, наклонившись к его уху, — Вода должна быть такой, чтобы ей можно было дышать. Он кивнул, что слушает, а я не придумал, что сказать ещё. — Вот знаете, я могу дышать воздухом, и водой, а когда это дождь, то есть воздух с водой, и он идёт прямо в лицо, я нихуя не могу нормально дышать, вот что, Итачи-сан. Квартира встретила нас сухостью и тишиной. Итачи готов был платить, впрочем, требовали немного, за то, что бы кроме нас тут никто не жил. Он сидел на полу, прижавшись голой спиной к батарее, а я, развесив чистую и мокрую, стирал грязную одежду. Закончив, подошёл, сполз к нему на пол, пропустил сквозь пальцы его волосы. Я зашипел, случайно коснувшись раскалённой батареи. Это ему нормально, когда вокруг всё плавится от жары и похоже на ад. Он не обжигается ни своим огнём, ни чужим. Медленно целовал, одинаковыми движениями, наклоняя голову вправо, ждал, пока ему надоест. Он отпрянул и чуть улыбнулся. — Что? Опять нет? — Те, кто не имеет силы в бою, не имеют права и власти, — прошептал он вдруг. — Ты так думаешь? — Мне так говорили. Много раз. Слишком много раз. — Они были идиотами, потому что это не так. И если ты слабее этой твари, это не значит, что ты должен его слушать. Он всматривался мне в глаза. — Хорошо, — сказал наконец. — А мой аматерасу слишком медленный. Противник успевает уйти, потому что сначала появляется жар, а после уже он становится смертельным… Можно создавать огненный шар, и когда противник увернётся от него, бить аматерасу… — Ты придумаешь. Я встал, взял две его бледные ладони, крест накрест, и потянул. Он растекался, выскальзывал, не хотел никуда идти, и мне пришлось вернуться к нему, собрать его тело с пола и поднять на руки, прижать к себе, как огромную вкусную рыбу, которую всё утро ловил. — Верни, — приказал он. — Не буду. — Кисаме, блять! Я улыбался ему в лицо и чувствовал что-то близкое к счастью. Иногда накрывает такое. — Не думай о хуйне, пожалуйста. — Не буду. Несколько часов. Я поставил его на пол и благодарно коснулся губами бледной щеки.