Боль не безлика

За тяжёлыми плотно задернутыми шторами темно — с наступлением зимы светает совсем поздно. По полу гуляет прилипчивый холодный поток воздуха, от которого спасение — подобрать ноги, сидя на стуле. До конца они не закрывают створку даже зимой, в противном случае утром нечем было бы дышать. Айре проснулся первым задолго до побудки и теперь бродит по комнате, не зажигая свечей. Мог бы пойти во вторую, пустующую, но она не понравилась ни ему, ни соседу — друзья продолжили жить в своей комнате, как раньше, и даже не заходили в соседнюю, заперев дверь. Будто и нет её. В боевом подразделении встают на час раньше общей побудки, колокола для них не звонят, нет — Таори будит звон вечно тикающего будильника, от которого он мгновенно поднимается на ноги, поджимая пальцы от холода, и сонно смотрит на пустующую кровать. — Да здесь я, — хрипло смеётся Айре, пока друг зажигает пару свечей — ежедневный ритуал, когда тебя не встречает рассветное солнце. — Н-ну и холодина, а ещё по подземельям шастать, — традиционно бурчит по утрам, особенно таким ранним и холодным. Сразу переодевается в темно-серую утепленную одежду — простые штаны и рубашку без застежек, одевающуюся через голову, подпоясывается такой же тканью и ищет носки потеплее, забавно замерев на одном месте, чтобы не ходить и не тратить тепло. — Ты уже оделся? Спросонья щурится (хорошо бы умыться), глядя на друга — одетый и даже причесанный, только такой же неумытый. Сидит, поджав под себя ноги, ковыряет ногтем несъеденный фрукт из оставленной вечером тарелки. Вот оно, преимущество жизни в Академии — даже зимой их кормят невесть как сохранившимися фруктами. Не первой свежести, но без намёка на гниль. — Да, выспался почему-то, — немного кривит душой: вчера направляющий сообщил, что сегодня вечером у них важная тренировка с подведением промежуточных итогов, и вернувшемуся после открытия Таори он вчера все уши прожужжал предположениями, как это будет. Волнуется, вот и не спит. В пять пятнадцать они в тишине выходят на лестничный пролёт, просто прикрыв комнату — все спят, до общей побудки почти час, и то, сегодня не понедельник, общего сбора нет, все повылезают на завтрак только к семи. Прежде чем спуститься в самый большой из всех тренировочных залов, заскакивают наскоро умыться, чтобы не казаться такими сонными, и лёгкой трусцой добегают до входа в высокое помещение с продолговатыми рваными тенями от факелов. Там их уже ждут. — И ты явился? — Кайри-старший как всегда весел и бодр, заряжает своей нескончаемой энергией даже молчаливого и странноватого, по мнению Таори, академца. Но как не быть странным, когда за спиной третья пара конечностей? — Устрою пробежку тут, я вам не помешаю, — для них не звучали колокола, за ними никто не следил, но будущие бойцы обязаны вставать раньше и проводить дополнительный час бодрствования с пользой: пробежка, растяжка и тренировка гибкости, плавание, прыжки, полет — от кого что требовала способность. Звёзды в глазах не требовательны, Таори выбирает, что хочет. Сегодня — пробежка. — Ри, это Айре. Айре, это Ри. Хотя, думаю, вы знакомы, — академцы кивают друг другу, слыша из-за эха собственные имена с десяток глухих раз. — Айре, я слышал от твоего направляющего, что ты ему понадобишься вечером, но не попрошу сейчас ничего сверх твоих возможностей. Хочу, чтобы Ри потренировался ловить бабочек, а то больно неуклюжий в полете. Ежедневные тренировки выносливости и хорошее питание без ограничений давали свои плоды — иноземец окреп и стал держаться более уверено, сутулился тоже меньше — появились мышцы, держащие спину ровно (и от Кайри получил не одну трепку за сутулость). В зале простор — лети не хочу, а Ри постоянно сносит к стене, от которой он отталкивается. Картина не очень. — А есть бабочек для прилива сил можно? — благодаря трепкам научился спрашивать разрешение, но делал это показательно нехотя. — Есть бабочек? — Таори начал пробежку по периметру сразу же, как пришёл, и особо не вслушивался в разговор, но от этой фразы остановился. — Если съесть частички гор из чужих способностей, станешь сильнее, — спасибо за объяснение, но он не нуждался. Страницы книг, испещренные иллюстрациями и рассказами об образовании Ао встают перед глазами — мерзко, отвлечься Таори решает продолжением пробежки. Как-нибудь разберутся сами, он здесь только за компанию. — Хватит! — звук повторяется со всех сторон, отражаясь эхом. — Правила такие: ты аккуратно ловишь бабочек, не задевая их крыльями, слетаешь вниз и вручаешь живыми Айре. И так до последней. За каждую мёртвую бабочку буду вырывать тебе перо, надеюсь, ты понял. — Понял, — кое-где крылья фантомно зудят и чешутся — Кайри-старший нашёл самый эффективный метод воспитания, поставив ровесника на место не авторитетом возраста, а силой: от разгневанного наставника не улетишь, когда он подчиняет ветер, прибивающий к земле. Больно и унизительно. И перья вырывает так же. Двух раз Ри хватило — теперь и разрешения спрашивает, и охотнее выполняет «команды». — Я постараюсь... По Кайри видно — «ой, я случайно, я не хотел» не будут оправданиями, перья полетят в любом случае. Что ж... Бабочки крохотные и отражают огонь стеклянными крылышками, заметные, но жутко беспокойные. Будущий направляющий тихо интересуется у Айре, сколько их, чтобы академец поймал всех до единой, пока бабочки хаотично разлетаются в разные стороны, не думая оседать на стенах или людях. — Тридцать четыре, — с гордостью. Полгода прошло с озёр, а за это время Айре выдал результаты лучше, чем за все годы обучения. — Тридцать четыре, слышал? — да слышал он, слышал. Ри весьма азартный охотник — ухмыляется, взлетая с разбега в пару шагов, наблюдает за крохотными отблесками огня, разлетевшимися от ударов крыльев о воздух, и прикидывает, как бы их всех собрать. Так и разорвал бы каждую, но перья дороже. Задачка оказывается трудной. Нельзя взять и догнать их — слишком мелкие, разлетаются только так, бьются о стены, хорошо бы не насмерть. Взмах — отдаляются. Ещё один — отлетают к противоположной стене. И как?.. В такие моменты Ри забывает, что он — Безымянный, пленник, выброшенный по эту сторону гор, и относится к заданию как к очередному поручению хт... да ладно, мысленно можно — хтони, которое требуется выполнить неукоснительно и в лучшем виде. За это накормят и обогреют, позволят полчаса полетать с малышами. Он вырос, наблюдая за хищными птицами, камнем падающими на жертву, и в охоте всегда уподоблялся им. Охота на бабочек — звучит так себе, но так и есть. Несколько мощных взмахов окрепшими крыльями, и они, темно-серые, поднявшие поджарое тело к слуховым окошкам, громко схлопываются. Падение. Кайри-старший непроизвольно дёргается, чтобы смягчить его — свежи воспоминания, полугода не прошло с того дня, когда напарница глупо сорвалась, разбившись. Потерять так же первого и единственного ученика... он не простил бы себе. Схватил что схватилось — факелов недостаточно для освещения каждого уголка, Ри вытянул руки в падении, сгребая трех бабочек, и вовремя распахнул крылья перед гранитным полом, шумно приземляясь и едва не теряя равновесие. Получилось! Правда, три из тридцати четырёх, правда, при приземлении случайно неловким ударом убил ещё двух... И не заметил бы — реакция крупно вздрогнувшего Айре выдала. На плитах остались крохотные отражающие свет следы. — Прости, — трех чудом не раздавленных в ладонях бабочек он сажает на пол возле хозяина, к которому они бездумно ползут, ведомые его волей. — Сейчас или в конце будет расплата за невнимательность? — наставник выжидающе смотрит на Айре, скрестив руки на груди. — Я не вправе это решать, — академца в темно-серой форме передергивает от мурашек, но он быстро приходит в себя. Две бабочки — не двадцать. — Тогда сейчас. Идти на манящий тебя палец и надеяться на лучшее — по-детски глупо. Ри идёт скорее на эшафот, кривясь и подумывая сбежать, но слишком свежи воспоминания. С его наставника станется повыдергивать маховые, тогда вообще никаких полётов и «интересной охоты». В понимании Ри наказание даже слабовато — у Айре тридцать четыре бабочки, а у него сотни перьев. За каждое насекомое полагается... больше. Одно перо — больно. Два — жжется у обеих лопаток. Как безжалостно, Кайри! Ему ни капельки не жаль, рука не дрогнула ни в первый раз, ни во второй. Защитная реакция — ударить мучителя наотмашь, как ту пылинку; третья пара конечностей агрессивно бьется о пол, после второго пера Ри быстро сбегает в воздух, поднимаясь высоко-высоко. Это как тренировка на выносливость — заход... ещё заход... Только тяжелее намного. И бабочки слишком мелкие. Жертвами корявых пируэтов падают ещё три штуки. В руках остаются семь. Первый час подходит к концу, а результат нулевой — Ри ещё более неповоротливый в воздухе, чем казалось на первый взгляд. И упрямый до безумия, посмотрите на него — присел посередине зала, замер как перед забегом и гипнотизирует купол, под который сбились неправильные насекомые. Вы к огню должны лететь! Крылья растопырил над полом, как птенец в гнезде, ещё не умеющий летать и ждущий маму с червячком в клюве — вот на кого похож, а не на грозного охотника. Каждая новая попытка поймать маленьких стекляшек длится все меньше — устал. На тренировку выносливости до уровня, достойного ученика Академии, уйдёт ни один месяц ежедневных тренировок. На ловкость полёта... Кайри боится представить, сколько ещё раз прибегнет к помощи Айре и других со схожими способностями к созданию чего-то хаотично передвигающегося. После полутора часов «охоты» наставник разрешает прекратить — бабочки давно не ловятся, сегодняшний результат — десять штук. Даже до трети не дотягивает. — Ри, с тобой мы ещё увидимся вечером, Айре, благодарю за помощь, Таори... — показательно мычит, делая вид, что в раздумьях, закрывает журналы с записями и складывает их в сумку. — Ладно, тоже молодец. Не думал, что ты можешь так долго бегать. Учись, Ри! Тоже скоро будешь нарезать круги. Идти на завтрак в таком виде просто нельзя, друзья оба мокрые, тренировка Айре была ничуть не легче часовой пробежки трусцой — весь взмок, удерживая стольких бабочек и задавая им траекторию полёта. Холод ванных комнат стал спасением, как и вода, после которой захотелось вытянуться на полу и полежать часик, но день ученика Академии расписан поминутно. Шесть (или пять) — подъем, половина седьмого — сбор у колоколов по понедельникам, семь — завтрак. Учёба начиналась с восьми, но до этого времени многие направляющие любили собирать своих подопечных и раздавать им указания на день. Раньше Айре после утренних водных процедур летел через несколько ступенек в их комнату, спешно переодеваясь, и в шесть двадцать обивал порог направляющего, и так каждый день. Шагать с другом в комнату перед завтраком, не сбиваясь на бег, непривычно. Таори искренне рад освобождению друга от многолетнего гнета. Теперь, когда они переодеваются из тренировочного в повседневное, он видит на чужой спине только побелевшие продолговатые бугорки. Никаких кровоточащих и покрытых шелушащейся коркой. О неё Таори стирал ладони как наждачкой, когда втирал заживляющие мази. «Ты ленишься и не слушаешь меня, это тебе для усердия и послушания» — каждую неделю. Каждую неделю. Одно и то же. Они... не сошлись по неявным внутренним причинам — Айре учился по всем предметам на высший балл, усердно работая на результат, а направляющий на индивидуальном оценивании рисовал такие крошечные цифры, что у Главы Академии он числился как слабенький и едва ли не отстающий академец. Из-за этого Айре однажды уже отказали в переводе, обсмеяв — кто такой, чтобы просить? Никаких весомых результатов и достижений. Он столько лет молчал и терпел. Хватит. — Пойдём уже-е-е, — хоть и перекусил с утра фруктами, но голодный как волк. Голоднее ничего не евшего Таори. — Там перловка с сыром, я ждал её две недели, это невозможный срок!

***

После четырёх часов математики и астрономии уставшие мозги не спасают ни двухчасовые единоборства с применением оружия, ни обеденный перерыв перед второй половиной учебного дня. За обедом Айре выбирает из порции только мясо, отказываясь от варёной картошки и всего остального — чем ближе к встрече с направляющим, тем больше волнуется, что сказывается на аппетите. Поскорее бы, поскорее бы... Торопит время, а сам морально не готов. — У него с твоим прошлым придурком нет ничего общего, значит, все пройдёт хорошо, — Таори ободряюще хлопает друга по напряжённой спине, прежде чем тот уйдёт, дождавшись заветных четырёх часов. После обеда до глубокой ночи соседи не пересекаются — к разным способностям разные подходы, дисциплины тоже существенно разнятся. Пока Айре будет пропадать вместе с направляющим, его друг засидится до ночи в мастерской при Академии. Встреча назначена у кабинета господина Эйна, академец является к двери секунда в секунду к назначенному времени. Находиться в жилом корпусе преподавательского состава довольно пугающе, даже если за тобой не числится никакой провинности — давят стены, в пустующих коридорах не хватает воздуха несмотря на огромные окна, выходящие на территорию. Напротив окон рядами отполированные двери-двери-двери с серебряными номерами и небольшими табличками с именем. Три негромких удара костяшками по двери, и одна из них открывается, будто господин Эйн ждал академца прямо за ней. А может и ждал — по нему не поймёшь. — Здравствуй, чудо. Как самочувствие? — направляющий... участлив, не чета прошлому. Так и зовёт чудом, как в первую встречу. К этому Айре привык, привык и к чужим впавшим огромным глазам с тёмными тенями под ними. — Здравствуйте, — учтивый поклон по всем правилам приличия. — Со мной всё в порядке, спасибо. — Кайри мне клялся, что после его тренировок ты останешься в целости и сохранности, и черт его дёрнул провести всё это именно сегодня. Получит у меня... — мужчина тяжело и рвано выдыхает, проворачивая длинный ключ в замке. Какая там иерархия у новоиспеченных наставников и всех высших чинов, кто кому подчиняется и что делает — Айре не вникал, поэтому слушал молча. — Пойдём, чудо. В Академии далеко не один тренировочный зал, к большинству из них ведут подземные или полуподземные галереи, но есть и множество стоящих над землёй и многоэтажных — предназначены для всех видов способностей. Залы отличаются от учебных классов тем, что их стены укреплены чем-то наподобие кусочков Ао — чем-то, не позволяющим способностям вырываться за пределы помещений и не дающим рикошета. Последнее очень кстати. Господин Эйн отпирает совсем небольшой зал — по размерам как две объединенные комнаты, оставленные в распоряжение друзей. Он абсолютно пуст, только привычные факелы на стенах, зажженные огненной способностью. Осматриваться не на что, поэтому Айре впивается взглядом в фигуру направляющего, рассматривая одежду — простая и чёрная, как у Кей-Леев, из разряда тех, что «не жалко». Тяжёлую на вид сумку с неизвестным содержимым мужчина укладывает в угол. — Надеюсь, ты не соврал насчёт своего самочувствия, — зловещее начало. — Я изучил записи твоих предыдущих оцениваний и стандартную процедуру их проведения. Предпочитаю оценивать иначе. «Стандартное оценивание, подведение итогов» — унизительная процедура, после которой Айре зачитывали список всех пунктов, где он «халтурил», «не принимал во внимание указания», «отказывался развиваться», а после его клеймили вердиктом и розгами. «Отстающий» — больнее ударов. — Будем считать, что у тебя только двадцать девять бабочек. Я должен видеть их всех с начала оценивания и до самого конца, скрывать запрещаю. Правила проще простого — я нападаю, ты защищаешься. Любыми способами, чудо. Начинай. Звучит... проще простого? Только в зале им никуда друг от друга не деться, он для этого слишком мал, и мебели никакой нет — не спрячешься. Только защищаться. Двадцать девять бабочек — рядами по телу, нехотя от него отрываются, взмывая под потолок, как утром. В случае чего Айре сможет их призвать на помощь себе и дать отбор — успеют спланировать вниз подобно птицам. Направляющий взглядом пересчитывает каждую и начинает «промежуточное оценивание» без промедления и предупреждения — боец должен быть готов к атаке в любое время в любом месте. Ко всему должен быть готов. Даже к тому, что он сам — не цель. У Эйна в руке мерзко хрупает первая. ...это ощущается как собственное исчезновение. Болезненное отщипывание кусочков от собственной души. Безжалостно грубые руки, добравшиеся до нее, нежной. С потерей каждого кусочка в глазах что-то взрывается слепящими огнями. Тело теряется в крошечном пространстве. За ней вторая, пятая. Десять за сегодня. Хочется забиться в угол и закрыть руками голову — обманчивое ощущение, что это поможет. «Нет, Айре...» Единственное, что остаётся — с зажмуренными глазами нарисовать тонкими золотыми ниточками траекторию для каждой оставшейся, пока ещё хоть что-то чувствует. Собственные частички послушно взмывают вверх, каких-то несколько секунд без их потери — прояснение сознания. Айре приоткрывает глаза, замечая, что они не сдвинулись со своих мест — странно, да? Эйну не составило труда дотянуться до пяти ближайших и перемолоть в блестящий стеклянный порошок голыми руками. У него... эти стекляшки мельчайшими частичками застряли в подушечках пальцев. До остальных рукам не дотянуться — взлетели, ведомые хозяином и начисто лишённые инстинкта самосохранения, под потолок, чтобы стать добычей чужой способности. У направляющего она точно такая же, только его частички принимают любую форму кроме живых существ. Чаще всего он пользуется блестящими пластинками как метательными ножами — смертоносным оружием, с точностью до миллиметра поражающим цель. Что ему эти насекомые! Это как утренняя тренировка Ри, если бы он развил ловкость и задался целью уничтожить раздражающе порхающих перед носом существ. Но одна пластинка размером с два пальца не успевает разрубить нежных существ Айре — академец заставляет оставшихся спрятаться у себя за спиной и делает несколько быстрых шагов назад, к стене. Спрятал. Надолго ли? Чем их меньше, тем легче управлять — за годы оттачивания способности на бабочках, не превышающих количество пальцев на руке, Айре чему-то да научился. И не только этому, господин Эйн, не только этому. «Я должен видеть их всех с начала оценивания и до самого конца, скрывать запрещаю». Держать за спиной — не значит скрыть. Это... тактическое отступление и небольшая передышка. Айре как-то видел, как разбивались пластинки его направляющего, но он не терял при этом частички, дарованные каждому Ао — заставлял их возвращаться к себе. Они слушались, собираясь в единое целое из крошева, Эйн не оставлял после себя сверкающих следов, но такое... раздавленных бабочек ни тело, ни душа не чувствуют, у Айре они просто исчезают, и это огромное упущение, огромный провал — да он даже не знал, что может забирать свои частички самостоятельно, был поражен, увидев это воочию. «Я нападаю, ты защищаешься». «Любыми способами, чудо». Тот, что выиграл время для побега Таори на озёрах, подойдёт? Насекомых нельзя сделать невидимыми — будучи прозрачными, они бликуют на свету, в абсолютно пустом пространстве им не с чем слиться и засесть в засаде до лучших времен. Незаметно к мужчине им не подобраться, значит... Айре падает на пол, как подкошенный. Замирает после продолжительного стона, не может скрыть предательскую дрожь по всему телу. Направляющий уверено шагает в сторону академца, отряхивая руки и наступая на осыпающиеся осколки, как на мусор. Этого не слышно, но Айре кажется — хрупают. Тоненько звенят, перемалываясь в порошок, смешиваются с парящей в воздухе пылью. До чего незавидная участь!.. При виде отдаляющихся от мужчины пластинок напрягаются все мышцы, чтобы... простите, господин Эйн — направляющий не читает мысли и видит перед собой забитого дезориентированного юношу, приближается к нему, чтобы закончить начатое — там их целых двадцать четыре... Взгляды охотника и... нет-нет, не жертвы перекрещиваются на долю секунды, её Айре хватает, чтобы увидеть скучающее выражение лица. Возможно, разочарованное, но какая разница. Академец по лицу направляющего не эмоции читает — рассчитывает траекторию, предугадывает, что Эйн через секунду слегка наклонится в его сторону... Простите. Одним мощным рывком вскакивает, отталкиваясь от стены, когда мужчина оказывается достаточно близко, изворачивается, ударяя пяткой под чужое колено, и наваливается на тело, что сильнее и выше его, давя на верхнюю его часть. Это заняло не секунду. Мгновение. Цепкая взмокшая ладонь хватается за лицо направляющего, закрывая глаза, когда впитавшие огонь от факелов крохотные послушные создания бездумно летят на добычу, меняя охотника и жертву местами. Открой Эйн рот, ему бы обожгло язык и глотку — хорошая была бы передышка для Айре, но ему не разжать чужие плотно сомкнутые губы, сил никаких не хватит, чтобы зажать нос и лишить мужчину воздуха. Это повезло ещё, что он повёлся на уловку с «упавшим от бессилия» телом — время выиграно. Направляющие никогда не церемонятся со своими подопечными. Для их же блага. Вот теперь падение и стон правдивы — господин Эйн вслепую бьёт кулаком в солнечное сплетение с такой силой, что вышибает весь дух. По ощущениям легкие сплющиваются. Больно и дезориентирующе — такие же ощущения от бабочек, хрупающих в обжигающихся руках. Кожа сплошь покрывается крохотными надувающимися волдырями, пока Айре фантомно чувствует ладонями трепетание чужих жёстких ресниц. Интересно, какой под ними сейчас взгляд?.. Перед глазами густеет туман, его не видать. Сколько их — горящих, покрывающихся иголочками, затвердевающих подобно лезвию, сражающихся по траектории, задаваемой вслепую, гибнет, Айре не чувствует. Все ощущения сливаются в одно, разрывающее изнутри органы и поднимающееся к горлу тошнотой. Он насквозь мокрый, на гранитных плитах вместе с осколками блестит его пот. Господин Эйн запретил скрывать бабочек, он же выйдет победителем в неравной битве, в силах академца лишь сделать проигрыш не самым позорным. Цель направляющего — уничтожить всех бабочек, всех до единой, и, если честно, Айре в глубине души сомневается, что сможет оправиться от такого, но на мысли нет времени, когда ты на поле боя и вновь жертва. Глаза лучше закрыть. Всё равно ничего не видно. Эйн не хочет прибегать к своим пластинкам, пока бабочки в пределах досягаемости, тут и там нагоняет одну за другой, поэтому Айре разводит их в противоположные стороны, держа не выше уровня факелов. На их расположение не смотрит — чувствует. Там, меж холмов перед битвами на озёрах, он сидел в каком-то бараке, отправив бабочек на разведку, чувствовал ими, подслеповатыми, окружающий мир, и неплохо передавал себе местность за пределами отсыревших стен. Здесь... можно сделать то же самое, только бабочек бы поменьше. Но раз скрывать их нельзя... хорошо, он будет неукоснительно следовать правилам этой игры. Айре не знает, как нашёл в себе силы подняться, почему стоит теперь где-то у стены... оперся бы на неё, но тогда больше вероятность того, что не выдержит и осядет по ней обратно на пол — окончательный проигрыш. От груди до низа живота волной проходит сжимающая органы судорога, когда бабочки — все оставшиеся за исключением трех — пародируя смертоносные пластинки направляющего, затвердевают, покрываются иголочками и в последний раз летят на факелы. Жизнь обычных бабочек, слепо летящих на свет, глупо обрывается в огне, обымающем нежные крылья, жизнь этих — почти так же глупо, только они летят, сталкиваются вблизи Эйна, взрываясь ярким снопом искр и отлетая от взрывной волны колючек. Таким ярким, что видно с закрытыми глазами. По щекам текут слёзы перенапряжения, Айре чувствует, что вон те три — последнее, что удерживает его где-то здесь. Глаза все ещё плотно зажмурены — не видит распахивающиеся шире обычного пугающие глаза направляющего, не ожидающего такого самоуничтожения. Не видит и тщетность своего поступка — Эйн защитился от нападения своими пластинками. Когда магии остаётся совсем немного, подобные Айре начинают сходить с ума в последних отчаянных попытках не самозащиты — уничтожения того, что причиняет им нестерпимую боль. Последних трех насекомых, засевших по разным углам зала, направляющий пока не трогает — наблюдает. Эти бабочки — почти глаза Айре, они — единственное, что не даёт оборваться связи с внешним миром. Он ими... чувствует. Всё в молоке тумана, и мысли, и рот — давится им, сплевывая вместе со слюной, повисающей бесконечной ниточкой. Не знает, как и зачем, но ползёт вперёд почти на четвереньках, безошибочно зная, где. Вон он, в центре комнаты. Направляющий притягивает пластинками бабочек ближе, обращаясь с последними обманчиво бережно. Они заслуживают это, как последние кусочки души. Души, что раскрывается на глазах во всем своём уродстве. Эйн видел многое. Многих. И каждый раз что-то непредсказуемое, дикое, не поддающееся логике — вот он, его единственный подопечный, подползает слепым котёнком к его ногам, отыскивает ладонь, но не ластится — вцепляется зубами в пальцы, сплошь покрытые волдырями, изучает их языком, ищет. Последние кусочки души, впившиеся в чужую кожу. Вгрызается в ладонь до крови. Направляющий не позволяет языку коснуться ни капли, легко отшвыривая ослабевшее тело на пол. Оно волчком крутится, изгибаясь, академец слепо тыкается носом в гранит, шарит дрожащими руками по полу, натыкается на стекляшки, перемолотые в порошок и смешавшиеся с пылью. Припадает к ним языком. Сильным рукам ничего не стоит обхватить мокрую от пота голову и приподнять над полом — Эйн не допускает продолжения этих последних попыток восстановить ресурсы. Айре не дотягивается ни до пола, ни до его пальцев, и извивается слабо-слабо — недостаточно для того, чтобы его отпустили. Обожженные ладони окропляются неконтролируемыми слезами, и пора бы это заканчивать — три пластины, по одну на каждую бабочку, приближаются к насекомым, чтобы прихлопнуть их почти единовременно. Первая. Айре, он... чувствует. Эти трое для него всё ещё последняя связь с миром, и оборвать её... Утонуть в молочном тумане, заполнившем до краёв лёгкие — нет, нет, пожалуйста, нет. Он не позволит. Взгляды скрещиваются во второй и последний раз. Один — с аномально широко распахнутыми запавшими глазами с нечитаемыми эмоциями, второй — затуманенный неведомым доселе безумием, порожденным отчаянным желанием выжить. Потеря бабочек сравнима со смертью. Нет больше «простите...» — вместо него неконтролируемое «я сделаю то же самое». ...не бабочки. ...и близко на них не похоже. ...что-то первородное, в первозданном виде, не принимающем никакую форму. Мгновенная огненная вспышка, идущая то ли из тела, то ли извне — Айре уничтожает палачей своих бабочек последним, что у него осталось. Вспышка не исчезает, преобразуясь в облако огненного тумана с мельчайшими частичками черно-зелёного внутри. Какие-то искорки, а напоминают топор, занесенный над их головами. Эйн крепче прижимает к себе голову академца — защищает от его же магии, и заканчивает представление — по две пластинки зажимают в себе каждую бабочку и мгновенно перемалывают их в порошок. Пронзительный крик, заглушенный рвотой. Айре обмякает, проваливаясь в небытие, туда же исчезает огненный туман. Стены зала отражают прерывистое дыхание взмокшего и вымотавшегося направляющего, затратившего не меньше сил, чем его чудо.

⚔️⚔️⚔️

В узком и длинном подвальном помещении с врезанными в потолок решетками вентиляции вдоль одной из стен стоят одна за другой три кровати, и ещё две образовывают вместе с ними прямоугольную арку, огибающую небольшой Ао-Ри открытого типа — несколько колонн с куполом, под которым на возвышении покоится небольшой кусок горной породы. — Айре-е, — далеко не первая попытка расшевелить бесчувственное тело. Хоть протестующе мычать начал, уже прогресс. Одна пластинка в желеобразном состоянии легко проскальзывает в рот, от Айре требуется только проглотить. Направляющий долго бы мучался над этой задачей, не будь у него за плечами колоссальный опыт работы с подобными последствиями тренировок. ...блаженная пустота внутри покрывается сияющими трещинами, они чешутся, начинают неприятно зудеть, ещё и голос... Раздражает абсолютно всё, хочется обратно в пространство без ничего, но трещины растут, ширятся, разрывают спасительную оболочку, за которой нестерпимо жарко. И простыни холодные — вымокли от пота и остыли, не просохнув. Темно-карие глаза щурятся, не перенося полумрак после кромешной тьмы. Слева Айре приветствуют сами Ао крошечным сияющим кусочком, слева же... то ли от вида направляющего, то ли из-за пережитого живот передавливает судорога. — Как ощущения? Опиши, — он весь внимание. «Вспомнить бы, как разговаривать». Перебинтованные пальцы подносят ко рту стакан с водой и придерживают академца за затылок, прижимая растрепавшиеся волосы. Стоит судороге отпустить, Айре замирает и потихоньку прислушивается к собственным ощущениям, как учили — от кончиков пальцев на руках, груди и живота до ступней. — Будто внутренности выжгли и огонь до сих пор не погас. Изнутри все жжется и чешется... хочется вывернуть ребра наизнанку, — хоть бы в воду примешали обезболивающие травы. Он не уверен, воду ли выпил — рецепторы ещё не пришли в себя. — Я... сколько так? — Шестой час, — направляющий пересаживается на краешек кровати в его ноги и осматривает тело пристальнее, чем на протяжении пяти часов до этого. Ответил в пустоту — Айре ожидаемо вновь провалился в сон, от него ещё пару часов ничего путного не будет. Час назад тоже просыпался, но скорее бредил, чем воспринимал хоть что-то, и никогда об этом не вспомнит. И пусть — воспоминаний и эмоций от самой тренировки хватит сполна. Еще пара часов пристального наблюдения и две пластинки, и подопечный приходит в себя больше, чем на пару минут. Молчит, смотря в потолок, боится взглянуть влево — потихоньку осознает. Слезы неконтролируемо стекают к вискам при спокойно-задумчивом выражении лица — странная картина, но давно привычная для того, кто подобное больше сотни раз видел. «Простите» — воспоминания пробрались как вода, медленно просачивающаяся сквозь треснувшую спасительную оболочку. Заполнили мысли до предела. Айре наконец-то находит силы посмотреть в широко распахнутые глаза. Стыдно-то как. Думает, что извинился, но когда Эйн по поднимает подбородок и кивает, мол «говори, что хотел», осознает, что вслух ничего не произнёс. — Простите, — поклонился бы в пол, да нет сил шевелить даже пальцами. — Всё вспомнил? — То, что было... крх, в конце... — хрипящие слова рвутся из разодранного огнём горла. — Испугался? — Не знал... что могу так. Тогда мне не было страшно, а сейчас — да, — господин Эйн кивает своим мыслям, теребя бинты на обеих руках. — Я причинил Вам вред, простите. Не зн-наю, как это произошло, это словно... я, но н-не я? — Тебе не за что извиняться, я же разрешил защищаться и нападать как угодно. Это, — поднимает перебинтованные ладони и вертит ими, демонстрируя со всех сторон. — Это было интересно, мне понравилось. Айре нечего сказать — недвижимо лежит, восстанавливая по кусочкам каждое действие, ужасаясь последним перед потерей сознания. Укусил? Он? Кинулся есть с пола, как дворовая шавка?! Хочется исчезнуть, да кто ему даст. Спустя какое-то время тишина прерывается стуком в дверь — приходит девушка, чтобы поменять простыни на сухие и чистые. Господин Эйн просит её ненадолго выйти и впервые на глазах академца создаёт очередную пластинку и без предупреждения запихивает тому в рот, веля глотать. На вкус... никак абсолютно. Желейная вода. Через минуту Айре чувствует резкий прилив сил в каждой клеточке тела и порывается временно пересесть на другую кровать самостоятельно, но цепкие руки направляющего поддерживают его, не давая сделать лишнего шага в сторону. Простыни меняют, и Айре точно так же со страховкой возвращают обратно, хотя он мог бы просто занять другую кровать и всё. Академец не знает, куда себя деть — мужчина все так же устраивается у него в изножье, закидывает ногу на ногу и сидит; от его взгляда не скрыться, и руки... перебинтованные пальцы все время в поле зрения Айре, как бы он не пытался незаметно отвернуться. При редких попытках украдкой взглянуть на господина Эйна их взгляды раз за разом встречаются, и темно-карие глаза возвращаются прожигать стену. — Эй, чудо, посмотри на меня. Так и будем сутки сидеть в тишине? — когда вновь остаются одни. «Чего вылупился на меня своими коровьими глазами?» «Посмотри на меня». — Простите, — всё, на что хватает, прежде чем силы так же быстро покидают тело, как появились в нем. Ускользают сквозь каждую пору. — Тебя прошлый приучил столько извиняться? — должно прозвучать шуткой, а повисает в воздухе тяжёлой правдой. Ни согласиться, ни промолчать — что здесь ответишь?.. «Тебе не стыдно? Ты должен извиниться за свое поведение» — Я отвратительно повёл себя... — начинает говорить по заученной наизусть за столько лет схеме, но осекается, стоит перебинтованной ладони лечь на его макушку и потрепать каштановые волосы. Страшно представить, в каком они состоянии, наверняка слиплись из-за пота и высохли сосульками. Только Эйн не брезгует. — Давай отложим разговор о твоём направляющем ещё немного, как придёшь в норму, думаю, нам будет о чем побеседовать. Можем и его позвать. — Не надо, — выпаливает быстрее и резче, чем следовало бы. — В остальном... как скажете. — Вот и договорились, — в голосе сквозит улыбка. — Знаешь, я удивлён. Очень приятно удивлён. Обычно первые подобные тренировки заканчиваются не так и не у Ао-Ри — испытуемые твоего возраста и помладше сразу же закрываются и больше не идут на контакт, не являют мне свою способность в полной мере. Думаю, ты догадываешься, почему. Это очень больно. — Вы запретили скрывать бабочек, — Айре вышколен быть безропотно и беспрекословно послушным, как бы ни было больно. — Господин Литт требовал неукоснительного исполнения каждого задания и никогда не разрешал отходить хоть немного в сторону от правил. — Он заложил в тебя то, что должен был, но его методы воспитания для меня сомнительны. Тем не менее я рад, что ты пересилил себя с первого раза — лучше так, чем начинать болезненную процедуру заново и раз за разом обрывать её на середине. Это выматывает и обучаемого, и направляющего, — пальцы все ещё в волосах, Эйн замирает, задумываясь о чем-то своём. — Я даю тебе пластинки ежечасно, не обманывайся мгновенным приливом сил — твой организм истощен, но быстро восстановится. — Разве чужие частицы Ао усваиваются?. — Нет, почти нет, — с акцентом на последних словах. — Но помогают поддерживать тебя в сознании. Схема восстановления проверена десятилетиями, не вдавайся в подробности, просто знай, что через сутки будешь делать что хочешь, а пока, будь добр, даже не вставай. Айре плохо обедал и не ужинал, уже около полуночи, но есть не хочется — кажется, внутри нет желудка, он сгорел в страшном пожаре вместе с другими органами, внутри — пепелище. И неровно бьющееся сердце. Его поят чем-то бледно-оранжевым, ни обоняние, ни вкусовые рецепторы не могут определить, что это. Просто как вода. — А бывали смертельные случаи? — Эйн просил не молчать, значит, его можно спросить? Так, для собственного успокоения. — После такого. — Бывали, конечно, но последний произошёл за несколько лет до моего появления на свет. Процедура оценивания не изменилась, научились лучше выхаживать после неё, так что не боись. В этом году я выпустил пятерых, знаешь, мне приходилось проводить эту тренировку со всеми одновременно, и вот где был сущий ад. И ничего, все живы-здоровы, выпустились. Может, вы даже пересекались на озёрах. — Вы делились пластинами со всеми ними? — вопрос сквозит удивлением. Айре едва ли может представить ситуацию, в которой он скормил бы пятерым хотя бы по одной бабочке, а для восстановления им требовалось... двадцать четыре в сутки каждому?.. — Верно, а ещё они устраивали все впятером одно большое побоище и выпускали друг на друге пар, а когда, допустим, их условных бабочек оставалось по три на каждого, я еле сдерживал их от убийства. Уж поверь, чего только не насмотрелся с ними... Тебе не должно быть стыдно за своё поведение — это критический момент, у всех без исключения сносит крышу. Это останется только между нами. В оценочном листе не будут прописаны такие подробности. Умалчивает, не произнося вслух. И не нужно — Айре вспыхивает, опуская взгляд. — Спасибо, — с искренней улыбкой. — У меня не лучшая репутация, Вы знаете, я не хотел бы... чтобы кто-то знал обо мне ещё и такие вещи. — Вот поэтому я бы хотел, чтобы мы ещё раз поговорили втроём с Литтом. Я прочитал о тебе многое, но оно расходится с действительностью. Как так вышло, м-м-м? — вопрос не требует ответа, и Айре не отвечает несмотря на нестерпимое желание немного обелить свое имя в глазах человека, которым он искренне восхищается. Эйн вздыхает, потирая кожу под глазами. Если наблюдать за мужчиной настолько близко, заметно, что верхняя часть его лица неподвижна за исключением глаз. Почти неподвижна — один раз слегка дернулась бровь... — Если быть честным, ты должен был попасть под мою опеку, потому что наши способности идентичны в отличие от вас с Литтом. Я присматривался к тебе, но не смог взять ещё и тебя. Пятеро шебутных подростков-одногодок и трое постарше — разбег от средней школы до выпускников. Еле-еле отлаженная система, в которой не было места для нового подопечного несмотря на его идеальную совместимость с господином Эйном. Господин Литт оказался посвободнее — вот, что определило столько лет жизни Айре. Прошлый направляющий справлялся с ним, как мог, учил как тех, кому подходил больше, не подстраивая свои методики под выбивающегося из общего ряда подопечного. И злился, страшно злился, что Айре «никогда не работал так, как должно». А он просто не мог, понимаете? Принимаете такую правду? — Я перестал за тобой следить и думал уйти в длительный отпуск весной, пока не появится кто-то, кого я смогу обучать. Возможно, это затянулось бы на пару лет, я бы стал служить Аогари и Клерассу уже не в Академии, но... — тонкие губы трогает мягкая улыбка, странно контрастирующая с безжизненными глазами. — Но тут появился ты. Твоего стремления перевестись для меня было достаточно, я едва ли просмотрел твоё досье, и демонстрация способности была банальным соблюдением формальностей. Литт не сразу поверил, что я готов тебя забрать — мало кто хочет связываться с подростками и переучивать их, всем было бы проще, доучись ты у него, но проще — не значит правильно. До выпуска доведу тебя я. — Спасибо Вам, — мог бы, встал и поклонился в пояс, а так склоняет голову, слегка приподнявшись. В полумраке увлажнившиеся глаза сияют ярче положенного — наворачиваются слезы благодарности. Знал бы господин Эйн, от кого спас своего ныне единственного подопечного... Айре безмерно благодарен, но пока не придумал, как отблагодарить направляющего кроме как своим усердным трудом. Ничего, ещё придумается. — Я не разочарую Вас. — Рад это слышать, чудо.