Инквизиторы

Под крылом небольшого пассажирского самолёта простирались два огромных, покрытых вечными снегами вулкана; они проплывали, и внизу промелькивало огромное плато Анауак, обрамленное высокими холмами и образующее высокогорную долину Мехико, где, по слухам приютился город того же названия. Столица Косто-Верде, сиречь, Санта-Разалио встретила круглогодично тёплым климатом, благодаря расположению города в тёплых водах Калифорнийского залива; Впрочем, достаточно подробностей климата и местности столицы, в которой я не собираюсь находится и больше двух недель. Здесь была некая двойная миссия, подразумевающая в двух случаях, непременно, убийства, если на то пошло: недавнее поручение от Мака, незадолго которое я получил прямиком перед, непосредственно, предстоящим выездом в аэропорт; Вторая, впрочем, была кратковременной, но всей видимости, самой актуальной для меня, как бы подумывая, вспоминал я, какой маленькой выглядела лежащая на асфальте мёртвая Элли. * * * Таможенники оказались весьма любезны, милостиво решили не перетряхивать багаж и пропустили нас к дожидавшемуся близ выхода экскурсионному автобусу, который был заказан, непосредственно, ещё в Штатах, по международному поводу. Вокруг аэропорта слонялись вооруженные патрули, чуть ли не на каждом перекрестке стоял солдат при каске, с винтовкой и полной выкладке. Город оказался грязным и обшарпанным донельзя. Чумазые детишки не выглядели не выглядели ни сытыми, ни весёлыми. Гостиница наша располагалась на бульваре Реформа. Вкатив кресло, содержавшее Рикардо Хименеса, извиняюсь, Дика Андерсона — человека, который каким-то образом причастен к убийству моей любовницы, с которой мы провели немало приятных вечером вместе; привёз в просторный вестибюль, доставил подопечного на этаж под номером три и церемонно выгрузил. — До завтра, Дик. — Спасибо, мистер Фельтон. Сэмюэль Фельтон — так теперь мне предстояло себя величать ближайшие две недели, посколько, буду выполнять секретную миссию Мака. Хотя я начал уже сомневаться в том, что Дик, он же Хименес, давно меня разоблачил, ещё когда я загружал его инвалидное кресло на трап самолёта. По рождению я никаким Сэмюэлем не являлся, и не приходила мне на ум некая мысль, как-то менять свою автобиографию. Я всё ещё Мэттью Хелм — гражданин города Санта-Фе, штат Нью-Мехико. И надеюсь, останусь им до конца дней моих, господа, любимые мои читатели. — De nada, как мы выражаемся на беглом испанском, — сказал я. Рикардо ухмыльнулся. — Вы знакомы хотя бы с парой слов, чего не могу сказать о себе — соврал Хименес. Да, парень знал, что делал, представляясь уроженцем севера. Полностью скрывать знание родного языка очень тяжело, но все же мыслимо. А вот уродовать родной язык убедительным образом сумеет лишь субъект, обладающий задатками лингвистического гения всех времен и народов. Рикардо предусмотрительно избрал вариант номер один: я не разумею ни аза. — Если выучите слова cerveza и bano, — улыбнулся я, — затруднений не возникнет... Будьте умницей. — А кем же еще прикажете быть в моем состоянии? Он тоже улыбнулся, произнеся последнюю фразу, и я мысленно повторил: храбрости семейству Хименес не занимать. * * * В последующие дни мне предстояли те же задачи: встречать "Дика Андерсона" на пороге его комнаты, помогая усаживать того в инвалидную коляску; спускать вниз; катить во время долгих экскурсий по местности небольшого городка; вкатывать уже на обратном пути в знакомый вестибюль; доставлять подопечного до третьего этажа, помогать выбраться из коляски и наскоро прощаться. Автобус повернул в лабиринт узеньких улочек, запетлял и, наконец, притормозил у входа в гостиницу. И мне вновь настало время катить коляску Рикардо. — Спасибо, Сэм, — вежливо сказал Хименес, очутившись подле своего номера на третьем этаже. Он огляделся. — Чемодан уже принесли. Молодцы! Давайте выпьем вместе по стаканчику, — предложил он. И, выдержав короткую паузу, прибавил: — Обоим не повредит, верно, amigo? Я проницательно изучил его лицо, потом неспешно произнес: — Лучшее предложение, услышанное за последние несколько дней. — Пожалуйста, если не трудно, внесите мои пожитки, — попросил "Андерсон", орудуя ключом. — В чемодане завалялась бутылка "Бурбона", в рубашку завернута. Наберите на цифровом замке сплошные нули — крышка и откроется. — Дерни за веревочку!.. — ухмыльнулся я и полминуты спустя поставил на столик впечатляющий стеклянный сосуд, снабженный красочной этикеткой. — Разливайте отраву сами, сеньор Хелм, — предложил спутник, невозмутимо уставившись мне в глаза. Я осклабился. Впрочем, не сильно удивившись моей настоящей фамилии, произнесённой Рикардо. — Конечно, сеньор Хименес. Только давайте вашей безопасности ради придерживаться условных имен. А то и на людях оплошать недолго... Давно догадались? Пожав плечами, Рикардо сказал: — В хьюстонском аэропорту. Высокий худой мужчина, прилично стреляет — я слыхал историю об раз пятьсот, — маскируется под журнального фотографа, ходит, обвешанный камерами и экспонометрами. Работает на правительство Соединенных Штатов. Недавно потерял подругу, которую убили моя безмозглая сестрица и мой идиот братец. То ли по приказу папеньки, то ли по собственному почину... Вдобавок, отец описывал вашу внешность во всех подробностях. Не уставал восхищаться великим заезжим диверсантом. — Рикардо вяло улыбнулся. — Думал, вы сразу меня выдадите, мистер Хелм. Отчего не выдали? — На таможне? С какой стати? Вы передо мною ничем не провинились — по крайности, пока. Вас даже в Чикаго не было, когда случилось... несчастье. — Получается, присутствие Мэтта Хелма в группе археологов—любителей нужно считать чистейшим совпадением? — Конечно. Двое людей решили проникнуть в Коста-Верде потихоньку, не привлекая излишнего внимания. Способ к этому наличествовал единственный. Вот оба человека и заинтересовались индейскими древностями. Кажется, вполне объяснимо. Я перевел дух. Вопрос, надо полагать, был почти закрыт. Мне не было никакого резона узнавать, зачем первенец Гектора решил вернуться на свои родные земли. Была ли это его какая-то личная секретная миссия, про которую знал, непосредственно, только он сам или просто патриотическое рвение попасть на свою родину? Вкатив коляску Дика в его номер и, закрыв за собой дверь на защёлку, я приступил к исполнению его просьбы; на предпоследнее моё действие Андерсон только выразительно вскинул густые брови, но ничего не сказал. Я стал разливать "бурбон" по бокалам, иногда поглядывая на теперь уже сидящего на своей постели Рикардо. Пили в тишине. Точнее как, Хименес едва ли притронулся своими губами к выпивке. Всего лишь распробовал на вкус, будто забыл и решил вновь вспомнить. Его кадык слегка дёрнулся, стоило жидкости попасть в его ротовую полость, он слегка искривился в лице, облизнул засохшие тонкие губы и поставил бокал на маленький столик подле него. Я внимательно пронаблюдал за каждым его действием, как если бы он находился у меня на прицеле и, шумно выдохнув, поднял и полностью опустошил свой стакан. Рикардо изредка поглядывал на меня, рассматривал, может быть даже, любовался, как если бы мы представляли образцовую пару на берегу Красного моря, или попросту боялся, следя за каждым моим действием. Я интерпретировал его действие скорее как смущение, непосредственно, шедшее ему на лицо и бросал ответные взгляды тоже, но уже более отзывчивые. Он ничего не отвечал. Через какое-то время он пригласил меня к себе, сесть на постель, подле него, и даже предложил выпить за нашу внезапную, но приятную встречу. Насчёт внезапной я бы поспорил, но лишь великодушно промолчал. Я принял предложение и мы, звонко столкнувшись бокалами, выпили. Он снова заметно скривился при глотке, похоже что не предпочитал настолько крепкий и терпкий алкоголь и, наверное, любил безалкогольное пиво, если вообще предпочитал пить в одиночестве. Я подумал об этом и скривился в едва заметной ухмылке. Теперь Рикардо смотрел на меня в упор: изучал, разглядывал каждый крошечный шрам у меня на лице, медленно проводя карими глазами. Я не скрывался и смотрел открыто тоже. Рикардо был гораздо младше меня, может, плюс минус лет на двадцать. Довольно слаженной внешности, я бы даже сказал, что он был хорош собой. Говорю был, посколько, теперь его лицо вертикально перечёркивал огромный шрам на левой щеке после ожога и долгих пыток, проведённых в тюрьме Ла-Форталеса; я долго изучал его досье перед тем, как встретиться и, может быть, он вполне догадывался об этом. Хименес прошёл через множество хирургических операций, чтобы вновь восстановить своё здоровье; хотя насчёт нижней части его тела я бы поспорил: их функции очень ограниченно восстановлены, причём последующие улучшения маловероятны. Операция на урогенитальных органах была относительно успешна, хотя половая функция необратимо уничтожена. Я мысленно посочувствовал бедняге, всё ещё глядя на него в упор, и глубоко набрал воздуха в лёгкие. Может быть, он умел читать мысли, поэтому так небрежно улыбнулся краешком рта. Я осмотрел кисти его рук. Они тоже были задеты: маленькие шрамы рассыпались от и до, по всей руке. Я в изумление поиграл бровями, впрочем, не сильно испугавшись или удивившись; интерпретируйте, как хотите. Подобные явление пребывали и у меня на теле, но совершенно не после долгих пыток, проведённых в заточение. Дик облизывал всё время засыхающие губы и не сводил взгляда с моего лица. Мне почему-то надоело молчать скрывать правду, ведь моей бывшей спутнице смертный приговор объявлял, непосредственно, Хименес. Он знал, что я прав, но тоже молчал. Наша битва взглядами затягивалась, похоже, на долго. — Ну что вы, сеньор Хелм? Почему не пьёте? — первым подал голос Рикардо и мерзко осклабился, будто был уверен, что ему сойдет это всё так просто с рук. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я сказал: — Размышляю всё последние пару минут над вашим поведением, похоже что, умницей вы не были и не собирались ею быть. Плохо, очень плохо, дорогой мой, сеньор Хименес, — смотря ему прямо в глаза, произнёс я. Взгляд Рикардо не потеплел ни на йоту, глаза быстро забегали по его физиономии; он не ожидал, ведь изначально я поверил в его, чистой воды, враньё. — О чём вы, сеньор Хелм? — подлая сука, ухмыляется во весь рот и даже не хочет подавать виду, не то, чтобы изложить мне всю правду. Я его сломаю, сука, выбью всю правду, даже если придётся лишиться совести, как же, нападать на бедного инвалида; обманул он, черт такой, весь наш экскурсионный состав, и никто даже бровью не повёл заметить в нём что-то мутное, паскуда. — Мне вся ваша чёртова семейка осточертела, сначала твой никчёмный папенька, потом твой младший братик и милая сестричка, — со злостью выплюнул я ему, — Думаешь, поведусь на коляску твою? Пощажу бедолагу Хименеса, первенца Гектора? Не понятно, что вы до сих от меня хотите, мой контракт с твоим папашей давно уже закончился. Скажи мне, милый мой, чего тебе не хватало? Мало тёмных ночей провёл в заключении в тюрьме? Я часто глотал воздух. — Разоблачили меня всё-таки, сеньор Хелм. Да, да, я отдавал приказ, но сейчас это ничего не меняет, вы же здесь совсем по-другому поводу, не так ли? — гадко ухмылялся Хименес. — Это ничего не меняет, дорогой мой Рикардо, — тихо произнёс я, уже смотря прямо перед собой. А потом вкрадчиво добавил: — Если ты думаешь, что я отпущу и забуду эту ситуацию, не воспользовавшись такой возможностью, чтобы отомстить Гектору, то ты очень сильно ошибаешься. — О чём вы, сеньор Хелм?..— подлая сука начала сдавать свои позиции; послышались хриплые ноты в его голосе, теперь он по-настоящему беспокоился, а может даже, уже меня боялся. Его отец постоянно запугивал мной, предупреждал, советовал и угрожал держаться подальше от меня. А сейчас он сидел в нескольких дюймах от меня и едва заметно подрагивал, скулящая сука. — Мальчик мой, тюрьма хорошенько над тобой поработала, оставила тебя без женского обаяния навсегда, но едва-ли смогла выбить из тебя храбрость, благородие и преданность родному папеньке, — цитировал факты я, — Очень жаль, сеньор Хименес, но ничего, я думаю, что смогу как-то повлиять на всё это дело. Я хочу, чтобы ты был унижен, оскорблён, уничтожен не только внутри, но и снаружи, мальчик мой. — Вы можете прямо здесь и сейчас избавиться от меня, выстрелив из своего смит-вессона, который вы так охотно прячете ото всех, — уже не улыбаясь, ехидно плюнул мне в лицо уже-не-Андерсон. Я позволил себе улыбнуться. — Да, но я не об этом, сеньор Хименес. Рикардо снова вскинул густые брови, как тогда, когда при входе в его номер, я закрыл дверь на защёлку. — О чём же вы тогда, Матт? — уже в полном недоумении требовал первенец. Я схватил Рикардо за воротник его клетчатой рубахи, потянул на себя и проговорил ему прямо в его едва приоткрытые губы: — Я воспользуюсь тобой, поиздеваюсь, как с игрушкой, разорву тебя в клочья, а потом отправлю твоё тело обратно твоему папаше, откуда ты больше никогда не вернёшься, и я даже не посмотрю ни на твою непосильную инвалидность и беззащитность, ни на нашу с тобой разницу в возрасте, и ты навсегда это запомнишь, как страшный сон. Хименес только нервно и громко сглотнул. Мои руки теперь перешли выше, я крепко держал его за шею. У Хименеса даже не было резона и сил, чтобы со мной сопротивляться, только недовольно и резво старался оттолкнуть меня руками, но ничего у него не выходило. Был бы он полностью здоров, непременно, одержал победу над вашим покорным слугой. Я повалил его спиной на застеленную постель, Хименес только импульсивно брыкался всеми конечностями. Я уже срывал с него серый джемпер, переходя на маленькие пуговицы его рубашки. Возможно, я порвал несколько из них, совсем случайно, случайно. Рикардо Хименес, там подо мной, уже больше не хрипел и не старался вырваться из моей крепкой хватки. Похоже уже принял свою участь. Я держал юного паренька достойно. Отцепившись ненадолго от него, я принялся развязывать свой галстук, расстёгивать пуговицы на моей рубашке, постепенно стягивая её с затёкших плеч. Рикардо почти не моргал, только смотрел завороженным взглядом в на меня и лишь изредка глубоко набирал в лёгкие воздух и шумно выдыхал через нос. Я отметил это и лишь неслышно хмыкнул. Закончив с рубашкой, я кинул её на ближайший стул, который находился подле меня, и подтянул Рикардо за голени к себе. В ответ на это действие он только быстро облизнул стремительно засыхающие губы. Я ответно ему улыбнулся. Стал разбираться с пряжкой тёмного ремня, параллельно уже расстёгивая пуговицу на светло-голубых джинсах, разводя замком ширинку в сторону. Полностью стащил с тела ненужную одежду и церемонно скинул на пол. Под одеждой оказались боксеры тёмно-серого цвета, впрочем, вашему покорному вовсе наплевать на то, какого цвета нижнее бельё у человека, которого я собираюсь опустить, а позже уничтожить. Не церемонясь с ним, я притёрся своими бёдрами к его, обжигая холодной пряжкой крупного ремня у меня на брюках. Рикардо на это действие лишь недовольно сматерился на родном языке. Я не стал ничего отвечать. Стянув лишнее бельё с него, я также быстро справился со своей одеждой, бережно отложив её в сторону. Лжеандерсон мял в руках подушку, утыкался в неё румяным лицом, пока я постепенно водил членом по его чувствительным местам, раздвигая его колени чуть шире. Хименес то бледнел, то краснел, почти брыкался, всё ещё старался сопротивляться моим действиям. Я лишь довольно ухмылялся на его старания. А потом резко, почти до основания, ввёл член. Рикардо, не ожидав, почти что заорал; это услышал бы весь отель, если бы он не утыкался лицом в подушку. Я взял свой галстук и перевязал ему рот. Хименес, непосредственно, очень долго возмущался, напрягая лицевые мышцы, но в конце концов, поняв, что это бесполезно, с шумным выдохом сдался и позволил завязать галстук у него на затылке. Не любив долго растягивать удовольствие, я начал стараться интенсивно двигаться внутри него, придерживая его за худые бёдра. Рикардо лишь недовольно мычал, там, под повязкой в виде моего галстука, и закатывал недовольно глаза. Я стремительно набирал нужную мне скорость, вбиваясь в податливое тело, искал нужный мне угол и, наконец, услышал еле слышные стоны и всхлипы, улыбнулся сам себе. Я чувствовал, как постепенно унижал и уничтожал совсем ещё молодого юношу, находящегося подо мной, но при этом чувствовал лишь животное удовлетворение. Я знал, что через какое-то время, после того, как основная моя миссия от Мака завершится, я уеду отсюда, надеюсь, что навсегда и надеюсь, что очень надолго. Я знал, что навсегда оставлю его — это податливое, чувствительное, извивающееся тело подо мной, знал, что, скорее всего, потом, после всей этой грязи уничтожу его, оставлю лишь след. Возможно, он тоже знал, но уже не сопротивлялся. Скорее боялся и переживал за свою семью: знал ведь, что следующей жертвой будет его премилая сестричка или его младший братец, а потом самой главной жертвой станет его отец. Я размышлял об этом, пока вдавливал хрупкое тело в постель; я уже продумывал план поиска, план захвата; в конце концов, думал о том, как поскорее уеду отсюда и, непременно, вернусь к себе, в город, в котором я прожил добрых пятнадцать лет со своей семьёй, которой уже, к сожалению, не существовало. Я покинул их, недолго думая. Последние, самые глубокие медленные и резкие толчки, я осуществлял будучи наклоненным к моего партнёру; я забирал последние крупицы воздуха из его губ, забирал своими же. Целовался я всегда неплохо, впрочем, моя бывшая жена, и любовницы до и после неё, никогда не жаловались. Хотя данные примеры никак не подходили под ситуацию, в которой я нахожусь, точнее, находимся мы — я и, непосредственно, сеньор Рикардо Хименес. Я густо кончил на его на его торс. Глаза Рикардо тяжело слипались, он проваливался в тяжёлый сон. Я собрал все его вещи, небрежно скинул на постель. Вытащил из кармана брюк смит-вессон, взял подушку, и приложив её к голове Хименеса, навёл на него свой револьвер и совершил выстрел прямо ему в голову. * * * Я стоял в хьюстонском аэропорту, ждал свой рейс, морально готовясь к новым убийствам семьи Хименес. Стоял и вспоминал, как разливалась тёмная, алая жидкость прямо из виска своего, уже бывшего, товари ща. Жаль, а ведь мы могли бы с ним когда-нибудь сработаться, подумал я и пошёл в сторону трапа...