Casual Acts

      Как ни странно, эта приторно-сладкая встреча сопровождается потоком ругани от Виктора.       — Ты подходишь к решению уравнения совершенно неправильно, Джейс. Честное слово, и это о тебе говорили как об одном из самых способных студентов? Это просто чудо, что ты вообще смог поступить в Академию с такими формулами…       Джейс медленно вздыхает, мысленно считая до десяти, чтобы не сорваться и не наброситься на Виктора с ответными упреками.       Его партнёр не виноват в том, что они застряли на этом конкретном наборе уравнений в течение последних нескольких часов. Кодировка их последнего хекс-изобретения (кристалла, предназначенном для использования силы хекстека в маленькой, контролируемой форме) пошла не так, как предполагалось, и этот изъян требует их немедленного внимания, чтобы проблема не разрослась ещё масштабнее.       Лучше пресечь проблему в зародыше, пока сорняки не разрослись — так сказал Виктор. Сейчас Джейс размышляет, не лучше ли было бы заняться сорняками позже.       По истечении десяти секунд Джейс открывает глаза и со вздохом наблюдает, как Виктор перечёркивает все тщательно написанные Джейсом заметки и пишет новые.       Они бьются над этим не один час, а конца-края так и не видно.       — Может, закончим на сегодня? — предлагает Джейс, заметив, как Виктор уже в седьмой раз за последние пятнадцать минут подавляет зевок и пытается держать дёргающиеся веки открытыми.       Джейсу и самому не намного лучше. На самом деле он хотел бы заснуть прямо здесь, положить голову на руки и знатно отдохнуть — к чертям все эти хекс-кристаллы.       — Открытия не ждут, Джейс, — и ему даже не нужно оглядываться, чтобы представить выражение лица Виктора: он прекрасно слышит раздражение в его тоне. Упрямство в его словах. Он слышал эту тираду миллион раз и практически выучил её наизусть. — Ты думаешь, я смог попасть в Пилтовер, в Академию, просто отдыхая, когда уставал? Думаешь, я…       — Хорошо, — прерывает его Джейс, понимая, что если Виктор действительно начнёт, то ни за что не остановится — а ему бы очень хотелось оказаться в постели до полуночи. — Ты прав, Вик. Прости.       Виктор хмыкает, нацарапывая что-то очень похожее на «идиотизм» на полях рядом с записями Джейса. Джейс едва сдерживает желание указать на то, что это уже немного слишком.       — Мы отдохнём, когда закончим, — и с этими словами Виктор перечёркивает ещё одно уравнение Джейса.       И на этом, видимо, всё.       Они возвращаются к работе, и тишина, словно плащ, накрывает их с головой. Их взаимное раздражение постепенно утихает, и жажда прогресса заполняет их умы, словно наркотик.       Проходит время, и они оба понемногу вливаются в стабильный ритм, без слов подправляя уравнения друг друга, пока их перья летают над одной общей страницей.       И по мере того, как тени удлиняются, а свет меркнет, расстояние между ними словно сокращается. Как будто вместе с заходящим солнцем смываются невидимые границы между ними, пока, наконец, они не оказываются плечом к плечу, колено к колену, склонив головы в заговорщическом единодушии над листом бумаги. Их уравнения и заметки переплетаются, пока они разбирают руну за руной, возможность за возможностью.       Джейс наслаждается этим. Он никогда бы не сказал этого вслух — даже не знал бы, как выразить эту мысль словами, над которыми Виктор бы не стал глумиться, — но втайне он дорожит такими моментами между ними. Моментами, когда исследование занимает все их мысли, когда условности и формальности вылетают в окно, а манеры и общественные нормы отбрасываются в сторону, обнажая их истинные сущности.       Когда они становятся просто Джейсом и Виктором, двумя умами, пленёнными стремлением к совершенству и совершенством друг друга.       Они работают как один. Мыслят как один. Двигаются как один.       Джейс почти уверен, что эта версия Виктора предназначена только для него, глубоко внутри их общей лаборатории. Невидимая для внешнего мира, неизвестная никому, кроме него.       Секрет, хранить который суждено лишь Джейсу.       Он впитывает это всем своим существом: как тело Виктора прижимается к нему, словно отлитая форма; как его рука накрывает руку Джейса, не давая ему писать; его тихий шёпот на заунитском — непрерывный поток мыслей, из которого Джейс может разобрать лишь горстку слов.       Он знает, что Виктор обычно не жалует случайных прикосновений. Он предпочитает держаться отстранённо: морщит нос, когда кто-то вторгается в его личное пространство, напрягает плечи, когда Джейс кладёт на них руку, нервно перебирает пальцами, когда Джейс стоит слишком близко.       Но не здесь. В таком состоянии, погруженный в работу, Виктор словно забывает о своей сдержанности. Он расслабляется, будто выпив пару бокалов, и напряжение спадает с него, как скинутый плащ; эта нерешительность откладывается на подкорку сознания, в реальности же он свободен от неё.       Джейс мог бы одурманиться от этого. И как бы часто это ни происходило — а в последнее время всё чаще и чаще, по мере того, как они с Виктором сближаются, — он понимает, что никогда не бывает полностью доволен. Никогда не насыщается до конца.       Он не представляет, как выживал в мире до Виктора и как сумеет прожить в мире без него.       Виктор сдвигается рядом на стуле, привлекая внимание Джейса. Джейс с трудом подавляет улыбку, когда колено Виктора случайно касается его под столом. Брови Виктора сдвинуты в задумчивости, и он что-то строчит, снова и снова всё переписывая.       Виктор от усердия высовывает кончик языка — так всегда происходит, когда он полностью погружается в работу. Джейс задаётся вопросом, замечает ли это сам Виктор.       «Ты пялишься», — напоминает себе Джейс, возвращая внимание к уравнениям, пока Виктор не почувствовал его прожигающий пристальный взгляд.       «Твои несчастные чувства подождут, пока ты разберёшься с проблемой», - твёрдо утверждает внутренний голос. Джейс сдерживает стон, готовый вырваться из груди.       И всё же он возвращается к записям. Заставляет себя сосредоточиться, несмотря на блуждающие мысли, но медленное вторжение Виктора в его личное пространство совершенно не помогает бороться с рассеянностью.       «Сосредоточься. Виктор никуда не денется».       Но если Джейс окажется неподходящим партнёром для лабораторных исследований, Виктора рядом может больше и не быть. Ещё одна причина, чтобы сосредоточиться.       Это утомительно, но в конце концов усилия Джейса окупаются. На какое-то время у него получается погрузиться в работу. Время сливается воедино, пока он пишет, читает и ещё раз пишет, а его мозг медленно, но верно решает поставленную задачу.       День незаметно перетёк в вечер.       Джейс вздыхает, его зрение затуманивается при попытке в третий раз безуспешно разобрать часть записей. С четвёртой попытки он сдаётся.       — Я не могу разобрать этот фрагмент, Ви, твой почерк слишком мелкий… — это было лишь частью правды. На самом деле, похоже, в своём сонном забытьи Виктор начал писать на смеси заунитского и пилтоверского: языки сплелись в такой узел, что Джейс безнадёжно запутался. Хотя в этом он, конечно, Виктору никогда не признается. — Э-э… Что написано в третьей строке?       Тишина. Джейс гадает, не расслышал ли его Виктор или же решил промолчать из вредности. Это был не первый раз: Виктор остро реагировал на негативные комментарии о его почерке.       И всё же. Джейс не может вывести формулу без этой строки.       — Вик?       Он уже собирается повторить вопрос, слова готовы сорваться с языка, подобно вспыхивающему пламени, но они застывают на губах, когда мир Джейса резко, с содроганием останавливается.       Лёгкий шорох, и Джейс едва успевает повернуть голову, как чувствует это.       Это… катастрофически. Ошеломляюще.       Что-то тяжелое прислоняется к его боку, и копна каштановых волос рассыпается по его плечу, щекоча шею и подбородок. Джейс изо всех сил старается не шелохнуться в страхе спугнуть Виктора, но когда он всматривается в его лицо, то обнаруживает, что тот крепко спит: его глаза закрыты, а рот слегка приоткрыт.       Шок приковывает Джейса к месту, его собственные губы распахиваются от изумления. Хотя, если подумать, Виктор уже несколько минут ничего не писал. Джейс был так поглощён расшифровкой его отвратительного почерка, что просто не заметил, как Виктор медленно прижался к нему, как его перо замедлилось, а затем и вовсе остановилось.       Когда первоначальный шок проходит, тепло разливается по венам Джейса, как мёд, а сердце учащённо бьётся в груди. Он борется с улыбкой, которая появляется на его лице, — а затем, осознав, что Виктор в таком состоянии её всё равно не увидит, позволяет ей расцвести. Уголки его губ приподнимаются, когда он чувствует, как Виктор сдвигается, а его лицо утыкается в изгиб шеи Джейса.       Они никогда… такого момента никогда…       Горячее дыхание Виктора обжигает кожу, вызывая лёгкую дрожь вдоль позвоночника Джейса, волосы на его затылке встают дыбом.       «Не двигайся, — беззвучно умоляет себя и Виктора Джейс. — Пожалуйста… ещё немного…»       Это безумие, но Джейс отчаянно не хочет, чтобы Виктор просыпался. Он говорит себе, что просто хочет, чтобы его партнёр отдохнул: Виктор редко высыпается, а после хорошего сна его настроение всегда улучшается.       Он говорит себе, что это не имеет никакого отношения к тихому сопению Виктора, заполнявшему его уши, — он никогда и не мечтал услышать такой интимный звук от этого человека. Он говорит себе, что так заботится о Викторе, а не потакает собственным эгоистичным желаниям.       Он говорит себе всё это, но, конечно же, понимает, что лжёт.       Джейс не уверен, что ему есть до этого дело.       Чтобы не сглазить и не испортить момент, Джейс снова обращает внимание на свои записи, отчаянно пытаясь (неудачно) сосредоточиться на уравнениях, которые они решали.       Это бесполезно, конечно. С таким же успехом он мог бы смотреть на чистый лист: его разум не воспринимает ни руны, ни магию, он сосредотачивается лишь на ощущении равномерного дыхания Виктора, раздающегося в такт с биением сердца Джейса. Его рука подрагивает каждый раз, когда Виктор шевелится и будто бы ещё сильнее прижимается к Джейсу; тело Виктора прильнуло к боку Джейса, словно созданное для этого — как перчатка к руке.       Джейс наслаждается этим. Впитывает, как выжженная пустыня впитывает воду. Кожа Виктора такая тёплая на его собственной; его аромат наполняет ноздри Джейса с каждым вдохом — древесный, пряный и немного сладковатый.       Он гадает, что это: шампунь Виктора, стиральный порошок или одеколон, о существовании которого он и не подозревал, — или, возможно, всё сразу. Близость Виктора была для Джейса чем-то необычным, и поэтому его нос не был приучен улавливать такие тонкости его запаха.       Он мысленно отмечает, что спросит Виктора позже, когда представится подходящий случай. Он упомянет об аромате Виктора так, словно ему это безразлично — и если Виктор расскажет, Джейс разыщет все эти смеси, чтобы использовать немного на своей подушке: успокаивающий аромат, несомненно, поможет ему заснуть ночью.       Что Виктор не знает, то ему не повредит. В конце концов, его не касается, как Джейс проводит ночи.       Так поглощённый своими мыслями, Джейс не замечает, как солнце наконец заходит за горизонт. Его последние лучи освещают комнату и, коснувшись волос Виктора, превращают каштановые пряди в красное дерево. Лицо Виктора озаряется кратким золотым светом, подчёркивая его расслабленную челюсть и лёгкое трепетание ресниц. На переносице Виктора Джейс замечает едва заметные веснушки, которых раньше не замечал. И лёгкий медный оттенок его ресниц.       У него перехватывает дыхание от ангельской красоты Виктора, от его неземного, эфирного вида. Он словно произведение искусства, высеченное из камня, слепленное из глины, ласково написанное умелой рукой; экспонат, выставленный в галерее, а не человек, сгорбившийся в душной лаборатории.       И тогда он замечает, насколько спокоен Виктор в объятиях сна. Исчезли привычные следы напряжения, всегда словно выгравированные на его лице: складка между бровей, постоянно нахмуренных от сосредоточенности, серьёзный тёмный взгляд и уголки губ, всегда опущенные вниз.       Сейчас он выглядит лет на пять моложе. Как будто он сбросил с плеч тяжелый груз забот, словно стряхнул с себя плащ, оставив лишь Виктора — того Виктора, которого Джейс встретил много лет назад.       Конечно, он всегда был потрясающе красив. Даже измученный, голодный, изнурённый — даже с тёмными кругами под глазами, похожими на синяки, с худеющими щеками, когда здоровье его покидало — даже тогда Джейс не видел создания прекраснее.       Но в мягкости, окутывающей Виктора сейчас, есть что-то такое, что зажигает в Джейсе пламя. Тихий гул в его сердце разгорается, словно лесной пожар, грудь сжимается от боли, когда он смотрит на своего партнёра, так доверчиво прижавшегося к нему во время отдыха, такого беззащитного, несмотря на то, как сильно Виктор ненавидит таким быть.       Виктор абсолютно совершенен, хотя Джейс осознаёт, что его партнёр никогда этого не увидит. Никогда не поймёт. Виктор смотрит на всё сквозь призму прогресса — в его глазах ничего и никогда не бывает завершено, ничего не бывает идеально. Не существует того, чего нельзя улучшить.       И когда он оценивает себя, Джейс знает, что эти мысли только усиливаются. Виктор смотрит на себя и видит лишь свои недостатки. Видит, где он может измениться, вырасти, стать лучшей версией себя на следующий день.       Джейс хотел бы, чтобы Виктор видел себя также, как Джейс. Завершённым. Цельным. Не нуждающимся в доработке, очистке или улучшении.       Совершенным.       Виктор шевелится во сне, поворачивая голову и сильнее утыкаясь носом в шею Джейса — и, когда он это делает, прядь шоколадных волос падает вперёд, закрывая его сомкнутые глаза.       Джейс не может сдержаться. Медленно он протягивает руку, осторожно отводя волосы назад и заправляя их за ухо Виктора.       Это движение кажется каким-то правильным. Привычным, хотя он никогда раньше этого не делал.       Может быть, в другой жизни это и было его место. Рядом с Виктором: переплетённым с ним так, чтобы такие прикосновения были обыденными между ними, допустимыми не только на пике их исследований, в тишине сна, но и в любое время дня. Ещё одна шестерёнка в часовом механизме их отношений.       Рука Джейса задерживается на лице Виктора, ладонь осторожно обхватывает его щёку, большой палец скользит по выступающей скуле. Как он хотел бы, чтобы это было реальностью, чтобы они были такими. Неразрывно переплетёнными. Сцепленными.       Связанными.       Виктор вздыхает во сне, звук такой тихий, такой не похожий на Виктора, что Джейс невольно улыбается, желая запечатлеть этот момент не только в своей памяти. Он знает, что его воспоминания никогда не передадут его в полной мере.       Тем не менее, он убирает руку, хотя и не возвращается к своим записям, предпочитая наблюдать за тем, как поднимается и опускается грудь Виктора; его тёплое присутствие — успокаивающее утешение для Джейса.       Он запечатлевает эти ощущения в памяти. Как голова Виктора лежит на его плече, как его нос прижимается к изгибу шеи Джейса. Как его аромат заполняет каждую частичку Джейса, успокаивая его измученное сердце.       Он бы сделал всё, чтобы этот момент длился вечно.       Но, конечно, ничего хорошего не длится так долго, как нам бы хотелось. Лепестки опадают с цветов, осень уступает место зиме, снежинки тают и превращаются в унылую жижу.       Несколько долгих, блаженных минут Джейс сидит, наслаждаясь случайной нежностью Виктора.       А потом этот момент заканчивается.       Глаза Виктора открываются также медленно, как рука проходящая сквозь воду; они несколько раз моргают, реагируя на резкий свет лаборатории, прежде чем полностью открываются.       — Где… когда я…? — голос Виктора хриплый, и звук пронзает разум Джейса, обвивается вокруг его сердца и сжимает его.       — Ты заснул, — шепчет он, когда Виктор приподнимается, зевает и потягивается, хрустнув спиной, а затем и шеей. Джейс обращает внимание на его шею и спину, на отдельные позвонки, виднеющиеся даже сквозь рубашку.       Виктор вытягивает руки вверх, его движения — сплошная кошачья грация, дополняющая его длинные, худощавые конечности; он морщит нос и жмурится — и о, боже. Джейс, кажется, просто влюбился.       Забавно, что он этого раньше не замечал. Возможно, это объясняет жжение в груди и давящую боль за рёбрами.       Как ужасно, ужасно жестока жизнь, если он понял это только сейчас. После многих лет, проведённых рядом с Виктором, игнорируя это опьяняющее чувство в животе.       Джейсу кажется, что ему плохо.       — Как долго я спал?       И он возвращается к работе. Как будто мир только что не рухнул вокруг Джейса, и что-то новое не сформировалось на его месте. Удивительно, как быстро Виктор может переходить из одного состояния в другое. Покров сна спал, и вся его нежная ласка отступила, как волны от берега.       — Всего несколько минут, — лжёт Джейс, решив в этот момент не говорить о своём озарении. Лучше он даст ему настояться несколько дней, даст своему уму разобрать его и понять, прежде чем вовлекать Виктора в тот хаос, царящий в его разуме.       И если Виктор замечает, что солнце не пробивается сквозь окна, или что свечи догорели до конца… если он замечает, как Джейс избегает его взгляда, как горят его щёки… он ничего не говорит.       — Тебе всё равно следовало меня разбудить, — Виктор качает головой, бросая на Джейса уничтожающий взгляд, прежде чем вернуться к своим записям на столе, откинув рукой волосы с лица. Он хмурится. — Джейс, ты ничего не дописал — чем, чёрт возьми, ты занимался без меня? Общался с ватой, которая заполняет твой мозг?       «Что-то вроде того», — думает Джейс, и его грудь сжимается от боли, когда он смотрит на совершенство в человеческом обличье, сидящее рядом с ним.       Виктор вздыхает, снова покачав головой, и начинает зачёркивать ещё больше фрагментов их работы, чтобы заполнить поля правильными формулами; его лицо искажается ещё сильнее. Джейсу он снова напоминает кошку: он может представить и вздыбленную шерсть и бешено бьющийся из-за раздражения хвост.       Виктор бросает на него косой взгляд.       — Ты будешь продолжать пялиться или всё-таки поможешь мне своим нелепым мозгом? Не то чтобы от тебя был большой толк, но на безрыбье и рак рыба, как говорится.       Он огрызается беззлобно, Джейс знает это. Когда Виктор нервничает, он кусается вдвое сильнее, чтобы отвлечь внимание от себя, чтобы избежать чувства неловкости или смущения, переключая внимание на Джейса.       И Джейс нисколько не возражает. Он может выдержать обжигающий жар язвительного языка Виктора. Он может выдержать всё, что бы ни вытворил Виктор, если это значит, что он сможет оставаться так близко к нему.       Он бы продал душу и бросился бы на съедение волкам, если бы это означало спасти Виктора от участи, которая поджидает его за углом, от симптомов, медленно накапливающихся в его теле, как зловещее предзнаменование. Он бы отдал свою жизнь за жизнь Виктора в любой момент; изрезал бы себя на ленточки, если бы это означало, что Виктор сможет вырвать из них нити и снова сшить себя воедино. Джейс вырвал бы магию из земли голыми руками, расколол бы само время надвое, лишь бы дать Виктору ещё полжизни.       Мелкие слова ничто по сравнению с этим. Джейс просто благодарен, что пока Виктор достаточно здоров, чтобы их произносить.       — Ты вообще слушаешь меня?       Виктор поворачивается, чтобы одарить его убийственным взглядом, и приподнимает бровь, когда видит пустое выражение лица Джейса. Волосы Виктора взъерошены ото сна, щека всё ещё слегка красная от того, что он лежал на плече Джейса, пара складок от рукава рубашки Джейса отпечатались на бледной коже — и всё это вызывает у Джейса волну жара, молнией пронесшейся по его венам.       — Да… — Джейс перестаёт витать в облаках, отбрасывает мысли о любви и красоте, заменяя их наукой и математикой. — Да, я слушаю.       Виктор не отводит взгляда — вместо этого, когда его взгляд упирается в глаза Джейса, он делает что-то довольно странное.       Он улыбается, робко, почти грустно, его выражение на мгновение смягчается. Теплеет. Оно прекрасно, несмотря на боль, скрывающуюся в глубине глаз Виктора.       А затем всё исчезает, внимание Виктора снова обращается к их записям.       — Хорошо. Если мы сосредоточимся, мы успеем закончить до восхода солнца.       И если голос Виктора запнулся на первом слове, если лёгкий румянец окрасил его скулы, а рука дрогнула…       Ну. Джейс знает, что лучше это не комментировать.