комплекс неполноценности

всё всегда заканчивается одинаково. нам гю не дурак. он не обманывался, он знал об этом с самого начала и только периодически невольно думал о том, как долго ещё всё это может продлиться; в смысле само существование, жизнь. ему нравился чёткий порядок, план действий, который предоставляла ему игра. подъём, завтрак, затем сотрудники перестреляют пару десятков человек, ужин, отбой. жизнь явно хуже. от жизни ты не знаешь, чего ожидать, но заведомо знаешь, что ничего хорошего. жизнь — затяжное свободное падение; не видишь, куда приземлишься, но и остановиться не можешь, не знаешь, сколько ещё продержишься в воздухе. игра же была ограничена временем и количеством участников. гён су, мин су, сэ ми и ещё несколько сотен человек сверху — все сдохнут, а он останется. сползающим по стенам обшарпанных коридоров, трясущимся в каких-то подворотнях, растекающимся по прохладному сеульскому бетону на улицах каннама, где яркие вспышки доводят до чего-то среднего между панической атакой и эпилептическим припадком — он останется. пусть всех перестреляют, пусть мир сгорит и растворится, превратится в одну только — ещё менее заметную, чем раньше, — точку в безграничном космическом пространстве, пусть всё исчезнет, но нам гю обязательно останется. будь это конец октября двадцать второго или крушение парома севоль, нам гю точно выживет, выползет, выгрызет себе победу и, если понадобится или очень захочется, вытолкнет всех по пути на обочину, задавит, утопит, а потом выйдет наружу и… и что? что тогда? нам гю запрокинул голову и задумался, упёрся взглядом в потолок. что он сделает? выплатит долги, наконец помоет голову, поест, спустит все деньги на что-нибудь что в конечном итоге его убьёт. умрёт молодым, но довольным? это явно не то. «нам-су, мён-су, гён-су, тан-су», — чужое бормотание одновременно сбивает с мысли и успокаивает. нам гю думает, всё, — сплавился, прямо как в «помутнении» филипа дика, сожрал очередную таблетку и окончательно выжил из ума. су бон своей химией, кажется, вытравил из себя человека. нам гю не уверен, что в нём самом человек хоть когда-то был. он впечатывается взглядом в перепаленные, выкрашенные в фиолетовый волосы как-то бездумно, безотчётно для самого себя, и лихорадочно думает, думает, думает. был? когда же? секунда, день, неделя, год. сука, когда, блять, когда.. когда, когда, когда. кажется, будто воспоминание когда-то было, но стёрлось. может, оттого тяжело решить, что он будет делать, если выживет? когда выживет, он ведь обязательно выживет. настоящие желания исчезли вместе с ним самим; таким, каким он когда-то был. а может, проблема в том, что он их никогда не озвучивал и в итоге зарыл так глубоко, что уже и сам не может найти? как собака, которая не может найти закопанную кость. у су бона, должно быть, такой проблемы не было. су бон всегда много говорил. он рассказывал ему про свою маму, которая варила ему суп из водорослей на каждый день рождения и до самого конца верила, что из него что-то получится, — не из супа, а из су бона, разумеется. нам гю думает, что ставить всё же стоило на суп, но мысль свою не озвучивает; — про отца, который пил и вёл себя как мудак, но когда не пил, то су бону почти казалось, что он на самом деле человек добрый и, вроде как, хоть и самую малость, но всё-таки его любит. определить, насколько это соответствовало действительности, было сложно, потому что пил он постоянно и, соответственно, всегда вёл себя как мудак. нам гю укоры в сторону отца-алкоголика от сына-наркомана кажутся почти ироничными, но он и этого не говорит, потому что у су бона на шее крест, а перед богом выказывать неуважение отцам — грешно, особенно если это отцы людей, которые носят в своих крестах таблетки, которые ты периодически глотаешь, а ещё потому что стоит ему так поступить, и су бон замолчит, а ему почему-то не хотелось, чтобы он молчал. су бон многое ему рассказывал, нам гю не рассказывал ему ничего. он не рассказывал ему о том, что суп ему никогда не варили, а отца у него не было, но жалел он больше о первом, чем о втором, потому что второе на словах ему «нахуй не упало», а на деле вызывало страх неизвестности и ожидание разочарования. нам гю знал, что разочарование в данном случае неизбежно и всегда радовался, что из двух зол ему досталось меньшее, потому что лучше совсем ничего, чем худшее из возможного. не рассказывал про то, что боится открытых окон и свор уличных собак, а ещё клинической смерти, спида и некроза, но сильнее всё-таки собак. он находил это почти забавным в каком-то уродливом и искажённом смысле, когда забавным становится всё подряд: когда он начал пускать по вене, мысль о некрозе доводила его едва ли не до паники. он действительно боялся, но, конечно, не буквально в моменты, когда кололся, а только в сам период. в моменты как раз он не боялся ничего. сначала нам гю спускал все заработанные в баре деньги на дурь, потом, когда та перестала вставлять, пришлось выбирать между тем, чтобы быть внюханным или пускать по вене. в первом случае он был злой, но сконцентрированный, во втором — просто был. ещё колоться всё же было дешевле, чем нюхать, поэтому нам гю кололся, и ему всё равно не хватало. даже, когда угощали, даже с чаем, даже если вытащить пару купюр из карманов очередного перепившего клиента, делая вид, что добродушно и обеспокоено заказываешь ему такси. денег на наркотики никогда не было, наркотики были всегда. его никогда не смущал этот парадокс. его удивляло только то, что теперь ему даже не нужно быть внюханным, чтобы быть злым. или он всегда таким был просто в какой-то момент своей жизни забыл об этом? если кто-то ещё посмотрит на него свысока, он уже вряд ли стерпит; укусит точно, зубами прямо в шею вопьётся, перегрызёт чужую глотку и не задумается даже. фигурально, разумеется. он знал наверняка, что не простит сэ ми её надменно-презрительных взглядов, не простит мин су его «ты», а су бону его… нет, су бона он простит, потому что он знает, чем закончит су бон и его ему почти жаль. он простит, потому что они с су боном — одно и то же. су бон писал свои песенки о деньгах, сучках, тачках, иногда о любви, — обо всём, чего у него никогда не было. выходило ожидаемо паршиво. нам гю не осуждал; тяжело написать хороший текст, когда единственное, о чём ты думаешь — кислота. или что там су бон употреблял? да похуй. всё одно. всё одинаково, второе вытекает из первого. финиш всегда один, только старт весьма несущественно варьируется. он не спрашивал у су бона, как тот сюда попал и, конечно, не спрашивал, как он начал употреблять. во-первых, потому что су бона и не нужно было спрашивать, он сам без конца рассказывал какую-то несвязную чушь; иногда даже в рифму, а во-вторых, потому что и первое, и второе слишком очевидно. результат тоже ожидаемо предсказуем: сначала мак, потом он постепенно перерастает в героин, героин — в метадон, — уличный, конечно, — потом эфедрины, винты, а потом сердце начинает отбивать лихорадочный и хаотичный ритм и те, с кем ты употреблял, — а ты, конечно, употреблял с кем-то, потому что употреблять одному на этом этапе почти невозможно, — выкидывают тебя, задыхающегося и с пеной у рта, на лестницу. ты больше не с ними, они тебя больше не знают, тебя больше не существует. если бы они по-настоящему узнали друг друга не здесь, то с ними бы произошло что-то подобное? су бон стал бы тем, кто выкинет его труп на лестницу? нам гю думает об этом, но тут же осекается, останавливает себя; если бы они были не здесь, то никогда бы друг друга так не узнали. — чё, синкинг тайм, бро? нам гю игнорирует неожиданный, но лёгкий хлопок по плечу, даже не вздрагивает, не удивляется. как-то привычно. нескладные предложения больше не режут слух, и он бы, наверное, нашёл, это странным, если бы стал думать об этом чуть дольше пары секунд, но нам гю не думает, не сбрасывает ладонь со своего плеча, только спрашивает: — чего? — задумался о чём-то? взгляд попеременно машинально упирается то в фиолетовые волосы, то в крест на чужой шее. нам гю невольно и безотчётно для самого себя старается не смотреть глаза в глаза. действительно, задумался. он молчит какое-то время, как будто до него не совсем дошла суть вопроса, хотя в действительности всё понял. ждёт пару секунд, вздыхает и только потом спрашивает как-то невпопад и не к месту: — ты знаешь, когда в сеуле в последний раз выпадал снег? — да хуй его знает, — су бон слегка сводит брови к переносице, замирает, носом шмыгает, — я же не синоптик. в прошлом году, ай гесс... какая вообще разница? нам гю замолкает на несколько секунд. наконец отрывает глаза от креста, на который всё это время смотрел как-то бездумно и расфокусировано и вглядывается в лицо напротив. — давай, когда в этом году выпадет снег, выпьем вместе на улице? я очень хочу посмотреть на снег. с утра, чтобы людей почти не было и всё вокруг белое. су бон моргает пару раз, несвойственно для самого себя на секунду теряется, больше пытаясь проанализировать услышанное, чем озвучить ответ, а затем кивает и привычно тянется к цепочке на собственной шее, только на мгновение замирает и вдруг еле слышно произносит: «обязательно». слова тут же перебиваются уведомлением из динамиков в стенах, но нам гю всё равно слышит. пусть всё сгорит растворится, расплавится. пусть все погибнут, но они выживут, потому что нам гю не хочет смотреть на снег в тишине, а су бон никогда не молчит. но всё всегда заканчивается одинаково: пулей в сердце, палкой по хребту, вилкой в горло, крестом на шее и неизбежным разочарованием. су бон не вытащит его на лестницу, су бон не посмотрит на снег, су бон больше не заговорит. но нам гю не обманывался, он знал об этом с самого начала. потому что нам гю всегда достаётся худшее из возможного.