Сказанье о последнем дне Монтхарта

поведаю я вам о дне последнем града Монтхарт славного, жизнью некогда полного. О рыцаре священном Лоргоне Бессмертном. Об Айвене, брате и друге его верном. *** Лоргона безумство одолевало тогда. Тьма с границы сознания захватила его, отвернула от Всевышнего и затянула разум пеленой кровавой. Крест на лбу прожигал до самого черепа и сквозь него – высекая в сознании мысль единственную и оглушающую: «Враги». Живые все – враги его. Вся плоть и кровь, Высшим сотворенная будет уничтожена —единственное правило, которому следовало его тело. Он успел возненавидеть эту пелену кровавую и боль жгучую. Злого рока насмешка над всеми ними – сила, дарованная Крестоносцу самим Всевышним, беснуется внутри, рвет, мечет и воет. Лоргону остается лишь молиться и взывать к Нему. Лишь смотреть на ужас, творимый руками и мечом его, но не по воле божей. Под покровом темной ночи он заставлял замолкнуть шорох любой и сердца биение, заставляя себя жалеть, что пришел накануне в город сей. Монтхарт. Прекрасный и некогда живой. Утром он бы проснулся, зашумел городской суетой, запели бы в окружающих лесах и полях птицы, животные, жучки… Но Крестоносец всех их должен убить. Шум раздражает, бьет по ушам. Дыхание, сердцебиение, ток крови по венам. Их крики, полные страха при виде Лоргона, при виде окровавленной одежды и меча острого с сияющими рунами. При виде горящих глаз кровавых в черной склере, самой смерти взгляду подобных, креста пылающего, словно в насмешку над Воином Всевышнего, – он видел себя в кровавой луже. Здесь тишина должна стоять гробовая, ни единого не остаться творения господня. Марево застилает взор, не дает нормально думать, мутит сознание и будит жажду крови. Он мог бы сказать, что было ему до жути страшно тогда. Если мог бы он говорить и действовать по своей воле. Если бы не злость и ненависть пылающая ко всему живому… Меч ледяной между ребрами, руки костлявые и дыхание холодное. Глаза красные брата его, еще не до конца осознавшего произошедшее. Теплая жидкость из раны струится, ноги держат плохо. Кажется, Лоргон что-то шепчет ему. Айвен лишь сильнее обнимает, тревожа клинок в теле чужом. Боль привела его в рассудок непомутненный. Марево спало еще когда меч пронзил внутренности и сейчас до него медленно дотягивалось осознание произошедшего. Запоздало догоняли воспоминания до жути и тошноты реальные. Пятна крови липкой на теле. Трупы израненные людей невинных. Руки, в крови их окропленные. Привкус металлический в воздухе. Холод и гниль. Но свет Божий озарил лик его бледный и глаза, подобными небу ставшие. Мгновение сие, когда мрак развеялся, длилось вечность. Первые лучи солнца коснулись земли Всевышнего, словно длань его запоздало решила унять буйство своего рыцаря. Успокаивая жжение креста каленому железу подобное и позволяя наконец закрыть глаза под шорох трав в объятиях ближнего своего. Молитва звучит в разуме его в жизни последние мгновения, когда воина Божиего окутывает хлад могильный. Когда персты костлявые Матери Погребенных ловят его в свои объятия ледяные и тянут в сумрак, гнилью пахнущий. Когда решил Лоргон, что суждено ему зачахнуть здесь навеки, жалел он лишь об одном – день последний его был полон скорби и боли, рукой его принесенной. Когда решил Лоргон, что суждено ему зачахнуть здесь навеки, то рад он был лишь одному – те души, им убитые уже отмщены, и упокоены братом его будут, в земле, Всевышнему принадлежащей. *** Красноглазый Айвен держал в объятиях бездыханное тело брата своего, смотрел на рассвет, солнца свету новому, Всевышним подаренному, дань отдавая. Чувствовал отголоски он гнева, страха и растерянности глубокой. И понять до конца не мог, что из чувств сих принадлежит ему, а что – последние отголоски сознания Лоргона. Наконец он почувствовал, что сил хватает, чтобы встать. Ему следовало бы похоронить тела. Хотя бы брата его. За спокойствие и прощение душ им убиенных помолиться. Утро в городе Монтхарт пришло робко и тихо, словно стыдясь показать Высшему то, что натворил Воин его в безумстве. Показать тела, застывшие в крике немом и молитве неслышной, с ветром донести запах крови железный, стоны последние. Кровь в лужи сбивалась, коркой покрывалась уродливой. Земля, не способная в себя скорбь и горечь впитать, не могла принять в объятия свои мертвых. Но холодом и гнилью повеяло вновь от почившего уже товарища, встал он, меч из груди вынув, и молвил: «Не приняла смерть меня в хладные объятия. Матерь мертвых покой даровать не захотела мне и замарала жизнь мою клеймом неизгладимым. Руками гнилыми коснулась сердца моего, служить ей как Всевышнему приказала. Покой мертвый теперь познать я не смогу, не позволит она мне в мир загробный уйти» Встал в онемении Айвен, подошел после к брату ближнему и обнял. В обьятиях этих почувствовал он отпечаток могилы, почти Лоргона коснувшейся, и с уст его лишь вздох слетел счастливый – не придется тело братское хоронить и со слезами справляться. Вздохнул, обнял да так и замер, чудом вернувшееся сердцебиение слыша. С тех пор и явился миру нашему Лоргон Бессмертный, а меч, коим убивал он невинных, остался в доме его, напоминая, какие грехи свершил воин Всевышнего, и какой кровью досталась Крестоносцам всем сила божественная.