Эгоизм

***

      Было бы странно начинать этот рассказ сразу с какого-то описания или четкой ситуации. Потому что в последнее время происходило слишком много всего, и выделять что-то конкретное было почти кощунством.       Руи и не знал, что можно быть настолько влюбленным. Он не был уверен, что его сердце вообще способно выдержать все это и не разорваться с громким звуком. Грудная клетка действительно стала клеткой для группы мышц, так быстро и беспорядочно качающих кровь, которая приливала к лицу, стоило ему только попасться на глаза. Он, глупый и немного самодовольный блондин, вызывал в душе целый ураган. Интересно, он хоть вину за это испытывал? Потому что трудно было не заметить, что чем ближе они были, тем хаотичнее становился Руи.       Чего только с ним не делалось. Хотя Тсукаса, судя по всему, либо не замечал, либо старательно делал вид, что не замечает изменений в поведении лучшего друга. Они теперь в одном классе, поводов видеться стало гораздо больше. Целые дни они проводили вместе, и как будто бы даже и не обращали на это внимание. Было чувство, что так и должно быть. Минуты, часы, дни, недели, месяцы, проведенные вместе были будто записаны у Руи на жестком диске в голове, а до боли родное имя было выгравировано на сердце.       И чем дольше они общались, тем более открыто Руи себя вел. Бывает, он положит голову ни с того ни с сего на плечо Тсукасы и примется читать вместе с ним сценарий, который тот держал в руках. И Тенма ни слова не скажет, а иногда даже по волосам потреплет. Бывает, он обнимет сзади, уткнется носом в изгиб шеи и начет бормотать что-то невнятное. Тсукаса знал—он просто устал, и хочет отдохнуть. Бывает, они смотрят друг на друга дольше обычного. Когда уже щекотно и хочется отвернуться, но они оба как будто завороженные пялятся и все тут. У Руи просто слов не хватает, как сильно ему хочется вообще никогда взгляд не отводить. Глаза скользят по мягким чертам лица, рисуют круги на щеках, всматриваются в копну светлых волос, чтобы в конце зависнуть на янтарных радужках.       Он и не скрывал особо, что ему это нравится, что ему вообще все в Тсукасе нравится, но они как будто никогда не говорили об этом. Просто молча отвечали на невинные касания, на взгляды, на вопросы, слетающие с губ. Будто если они поговорят, вся эта волшебная пелена влюбленности падет, и больше никогда не будет ни чувств, ни слов, ни взглядов—ни-че-го.       И Руи боялся, что так произойдет. Назовите его идиотом хоть сотню раз—он все равно не отступит. Потому что любил он настолько же сильно, насколько и боялся потерять. Они оба быстро свыклись с тем, что такие взаимодействия для них норма, да и окружающие— Нене с Эму, например,— тоже забили. Вязкое и тупое чувство страха не давало ему говорить, перекрывало кислород. И Руи смирился, что сам никогда не решится сказать, а ждать этого от Тсукасы он считал глупым. Он, может, и позволял обнимать его и смотреть на него, но дальше этой черты ничего никогда не заходило. Но Руи жаждал внимания и жаждал любви, порой не думая о том, что чувствует Тсукаса. Конечно, он испытывал вину, но переставал ли от этого вести себя так откровенно с ним? Нет.       Бывало, губы жгло. Когда они в очередной раз ловили взгляды друг друга в толпе. Сидя в кругу одноклассников на уроке литературы и обсуждая стихи японских классиков, они не могли раз за разом не перекидываться взглядами и смешками. Даже если Тсукаса не смотрел в ответ, Руи все равно украдкой поглядывал, подперев щеку рукой. Тенма разговаривал, читал или просто дышал и смотрел на учителя, а у Камиширо сердце такие кульбиты делало, было аж тошно. И тогда взгляд падал на его мягкие, обычно растянутые в улыбке губы. Собственные начинало больно жечь от отсутствия возможности коснуться.

***

      Тсукаса никогда не признает, но, в отличие от Руи, он все эти моменты ненавидел. На самом деле ненавидел. И нет, не Руи тому причина, а он сам. Ему раз за разом хотелось себе лицо расцарапать, лишь бы он не смотрел на него так. Ему нравились лишь сами моменты, потому что они приносили удовольствие, но как только все пропускаешь через здравый смысл, все очерняется. Тсукасе не льстило, что его, очевидно, любят, ему больше хотелось зарыться под землю от этого. Потому что в себе он не мог найти ни единого чувства в ответ. Тенма чувствовал себя полной и безоговорочной мразью. Себя хотелось изрезать, побить, зарезать, задушить, только вот никогда не получалось—руки каждый раз становились вялыми и он просто засыпал. Чем больше они виделись, тем чаще он эту ненависть к себе испытывал, и тем больше его голова засорялась мыслями. Для себя он был и остается самым отвратительным человеком, потому что он мог только притворяться, что что-то чувствует. Тсукаса не допускал и мысли что он, такой какой он есть, может быть любимым. Может быть, он бы и любил себя, если бы был другим человеком. Вся энергия уходила на то, чтобы заткнуть эгоистичную и смешную часть себя, которая кричала, что она лучше всех. Он таких, как он сам, эгоистов, не любил, поэтому старался на корню рубить все самолюбие, обращая ее в ненависть. Внутренний конфликт разрушал его: резал, подрывал, терзал, топил, душил, травил — лишь бы тот не жил.       И в Руи его раздражало то, что он смог быстрее всех это в нем разглядеть, а главное — высказать. На самом деле с тех-то пор он и задумался, какой он на самом деле. Правда резала глаза, и не хотелось знать себя. И как этот Камиширо теперь, зная всю его личину, мог на него так смотреть? Как он мог касаться его, Тсукасы, такого мерзкого и недостойного?       В очередной раз после репетиции они сидели на скамье перед сценой. Парк уже давно опустел, все разошлись, а Нене и Эму все еще были в гримерке. Закат разливал алую краску на верхушки аттракционов, оставляя за собой след ускользающего дневного зноя. Тсукаса с Руи сидели рядом, донельзя рядом. Камиширо опять обнимал его, посматривая по сторонам — мало ли их заметят. Тсукаса будто потерял себя в бесконечных нежных касаниях. Он обхватил лицо Руи руками и провел большим пальцем по щеке. Тот льнул к его касаниям, будто кот, жаждующий ласки. Тенма усмехнулся и, будто желая поцеловать, придвинулся ближе. У Камиширо аж уши покраснели, и глаза в неге и предвкушении остались полуприкрытыми. В паре сантиметров от его лица, Тсукаса вдруг остановился. Тень на его лице внезапно перестала казаться прозрачной. —Ты же понимаешь, что я не люблю тебя. Вернее люблю, но как друга,—выпалил он внезапно. Руи опешил. Его несло, будто в потоке, и эта фраза застала его врасплох. —Да мне плевать в целом,—сказал он беспокойным и слегка спешным голосом,— называй меня как хочешь, хоть простым знакомым, но если хочется тебе меня поцеловать, зачем же ты сдерживаешься? Поцелуй,—он накрыл его руки своими, с тревогой изучая его лицо. Тсукаса покачал головой и прикрыл глаза. —Но это ничего не будет значить. В этом нет никакой логики и никакого смысла. —А зачем нам логика и смысл? Просто поцелуй меня, не думая,—произнес он тихо, с толикой мольбы.       И Тсукаса поцелует. Сначала помнется немного, поднимет уставшие глаза наверх и заглянет в его золотые. В них отражались его собственные, и их ему уж точно видеть не хотелось. От себя тошнило. В следующий момент он приблизится, коснется его губ своими, сомнет их и прижмет, но в сердце ничего не будет. Для Тсукасы любовь к другому только оборачивалась ненавистью и презрением к себе. Он еще раз поцелует невинно и по-детски, затем заденет краешек губ, мягко и щекотно проведет носом по щеке и обнимет Руи крепко, почти повиснув у него на шее. Но если сердце Руи билось беспорядочно и трепетно, то у Тсукасы оно будто остановилось. Упало в пропасть от тоски и от усталости. Склизкое, мерзкое чувство разгрызет его изнутри, начиная с живота, пока от него ни кусочка не останется. Гулкий стук в ушах затмит все вокруг, и Тсукасе вновь покажется, что он умер. Он вновь пожелает себе, чтобы это действительно оказалось правдой. Его душа будто до краев была забита всякой всячиной и от того, что сильно мешались и не сочетались друг с другом разные чувства, она начинала гнить. —Руи, я не люблю тебя, я не знаю, что такое любить. Я никогда тебя не полюблю, потому что у меня нет такого права. Я себя сломать готов, лишь бы не смотреть на тебя, и это отвратительно. Руи, я ненавижу себя.       Тсукаса был так близко, но одновременно и далеко. Далеко он был зарыт под сотней слоев ненависти ко всему — к Руи в том числе. Тенма отодвинулся и встал с места. Сердце Камиширо рвалось на куски, а Тсукаса веником собрал их в совок и выкинул в мусорку. Руи протянул было руку, чтобы усадить его обратно, но тот мягко отодвинул ее и, еще раз скользнув взглядом по бледному, безжизненному лицу друга, ушел. В своей обычно манере шторма, он вывалил все то, что думает, и ушел. Просто ушел и бросил Руи одного.       Любовь Руи была нежной, трепетной, но эгоистичной, потому что в большинстве случаев ему было плевать, есть ли у Тсукасы какие либо чувства в ответ. А любви Тсукасы… не было.