Отчет за 2 Мастоса (#27 дней после катастрофы)

Монотонный звук приборов и моргание лампочек стали такими привычными, что слились в единый хохот и придавали лишней сонливости. Он в целом много спал теперь. Каждый раз, ложась спать, он старательно вслушивался звуки свердящих приборов, стараясь уловить то ли рокот, то ли шорох, то ли смех. Что-нибудь, что заставит его верить, что он тут не один. Что-то выделяющееся, человеческое, живое и непостоянное. Он постоянно думал об этом: человеческом и непостоянном. Раньше непостояннось казалась ему плохой чертой, но сейчас, когда постоянность звука двигателя начинала сводить с ума, он думал, что не прочь иногда встречаться и с человеческими сюрпризами. И когда он наконец-то слышал его, звук шагов. Звук, который совершенно точно сгенерировал его съежившийся мозг, звук, который прозвучал так далеко на переферии, что это совсем не кажется правдой, звук, который заставлял его сердце разгоняться. И тогда, он прикладывал ребро ладони к своему сердцу, чтобы почувствовать, как планомерно и шустро оно стучит. Когда он заскакивал в бункер, на последних процентах заряда своего скафанда, с жуткой отдышкой и страхом за свою жизнь. Когда он чувствовал, что, возможно, будь он менее проворным, он мог бы умереть прямо сейчас. Когда руки слишком ватные, что бы стянуть костюм, а ноги слишком ломкие, что бы он мог поверить, что все снова хорошо. Тогда он прижимал ребро ладони к своему сердцу, и слушал, как оно, разогнавшись до максимума, а потом медленно сходя на нет, колотиться, пока он мог чувствовать это сквозь плотные слои скафандра. Когда он сидел в пищевом модуле неколько часов, совсем отчаившийся, замерзший и голодный. Когда наконец увидел плоды своих усилий, несколько спелых томатов, совсем маленьких, но выросших на его глазах. Когда он понимал: все было не зря, что он точно выживет, что он точно не умрет с голоду, и все это благодаря ему. Тогда он обнимал ребром ладони свое сердце, и слушал, как гул в ушах отдает звуками: и все у него хорошо. Было в этом что-то магическое. Успокаивающе-обещающее. А потом его сердце утихло. Не было уже никаких ни звуков, ни стуков, ни обещаний. Монотонная тревога не давала ему выдохнуть, угомониться, отдышаться или прислушаться. Его сердце сходило с ума большую часть своего времени, умолишенно долбя его. Его мозг, видимо чрезмерно набуханный кислородом, кровью и адреналином, диктовал ему худшие сценарии из возможных, диктовал ему бежать, и бежать постоянно, не останавливаясь на секунду. И он действительно бежал. Отчаянно пытался все успеть, что бы наконец-то успокоиться, а потом, загнанный собственными мыслями, как мелкая мышь, забирался в угол и надеялся, что они его отпустят. Никогда не отпускали. *** Потом появился он. Ди. Лололошка звал его так, потому что строка ответа ассистента уткер подсвечивала [D] с его приходом. Он сказал, что сделал это специально, чтобы Ло всегда знал, что он здесь, потому что так написано в его "интернет ресурсах по психологии человека". Лололошка назвался, и Ди сказал, что он раньше не встречал таких имен. Ди сказал, что Лололошке нельзя впадать в отчаянье. Он сказал, что бы тот продолжал двигаться вперед, и Лололошка тогда почти расплакался. Ди сказал, что Ло может на него положиться, что Ло молодец, потому что построил модули для бункера, и что теперь, Ди постарается не дать ему сойти с ума. И Ло поверил. Поверил, что Ди хоть и искусственный, но почти настоящий, и он раскис: его размазало и он сел прямо там, у компьютера. И это было замечательное чувство. Теперь он больше с этим не один, и теперь он чувствует, что все у него сложится, что он все правильно сделает, и что обязательно все выяснит и исправит. Он еще долго клацал клавишами, а потом свалился спать, потому что его ударила по голове ужасная усталость. Ло завернулся в одеяло, почти спящий, со слипающимися глазами. Тогда он прижал руку к сердцу и понял, что не может больше почувстовать, как оно бьется.