Смерть героя

Снежинки кружились в воздухе, пропадая только коснувшись земли. Снег и зимой был редким в этих краях, а весной и вовсе казался чем-то невероятным. Но он шёл, лёгкой вуалью опускаясь на землю и тут же тая. Бакуго выдыхает сигаретный дым и жмурится, вокруг слишком светло, чтобы смотреть на мир широко открытыми глазами, особенно когда выходишь на улицу впервые за пару месяцев. Пора идти, его никто ждать не будет. На похоронах нужно появиться вовремя. Сидя в зале на прощании, слушая, как про-герои рассказывают о его друге то, о чём сами имели лишь поверхностное представление, разглядывая людей, Катсуки наконец-то осознавал: Деку мертв. Его Деку мертв. Чёртов ублюдок, как он посмел. Бакуго хотел бы быть мужественным и пустить сегодня первую за много лет скупую мужскую слезу, но сейчас было не до этого. Он уже плакал сегодня утром, вчера вечером, на прошлой неделе, когда узнал, что Изуку мертв, а ещё два месяца назад, когда тот впал в кому. Он плакал, нет, он ревел, как последняя сука, всё время, не выходя из дома, питаясь лишь шаурмой из доставки и бичпакетами, не убираясь в доме, не меняя вещи, он просто сутками лежал под одеялом и обливался слезами, наматывая сопли на кулак. Он был жалок и отвратителен сам себе. Но сейчас всё равно. Всё равно стало и на следующий день, и на другой, и на третий, и на тот который шёл после. Снова вылез он из кровати лишь спустя неделю, побрился, смотря на себя в зеркало пустым взглядом и осознавая, насколько никчёмен без Деку, поменял постельное, хоть руки и неимоверно опускались, собрал мусор в пакеты и даже запустил стирку, а теперь просто рассматривал своё отражение в чашке чая. Ёбаная чашка, она была зелёная и с этим ужасным нарисованным кроликом сбоку — мерч этого маленького самоотверженного придурка. Но другой у Бакуго не было, все разбились за последнее время — были слишком хрупкими, чтобы выдержать удар о стену, а эта... Эту было жалко. Пребывая в раздумьях, парень почувствовал, будто на плечо нежно легла ладонь, поглаживая его большим пальцем и оставляя ощущение родной теплоты... — Катчан, не реви. — Катсуки уверен, ему снова это чудится, снова кажется, что Деку, такой в последнее время серьезный, просит его не унывать, быть сильнее, но ведь Деку здесь нет. Его вообще больше нет. Поэтому он просто прикусывает сухую губу и пытается сосредоточиться на чае. — Катчан! Прекрати говорить это, я здесь! — эти странные слуховые галлюцинации преследуют парня с самого дня смерти его лучшего друга, напарника и первой любви, которую он никогда не забудет... — Катчан, я серьезно, приятно конечно, но ты мысли вслух хоть не проговаривай. — Да блять, Изуку, съебись, у меня траур, шизофрении слова не давали! В ответ было получено лишь обиженное "тц" и галлюцинация испарилась, Бакуго пытался принять эту новую действительность, в которой он неумолимо сходит с ума в полном одиночестве, но тщетно. — Любовь моя, ты еблан? Я и то быстрее признал тот факт, что стал призра. ААА! — Голова, появившаяся в стене за спиной у парня, была впечатана обратно одним сильным ударом, а после появилась из стены напротив, только уже в комплекте с телом. Мидория стоял целенький и невредимый посреди кухни, потирая нос, чем невероятно бесил своего мужа. Тому хотелось его ударить, чтобы глюк покалеченного сознания больше не притворялся его милым Деку. Так мужчина, собственно говоря, и сделал. — Катчан, давай поговорим — зеленовласый ловко уворачивался от ударов, хоть никакого вреда они ему не приносили, да и не могли, просто неприятно было осозновать, что любимый входит в него таким способом, он привык, когда входят по-другому — Катсуки Бакуго, прекрати крушить мою квартиру! — но тому было будто бы всё равно, он был слишком зол на себя, на явно прогрессирующие ментальные проблемы, на Деку, который его оставил — Нет, я серьезно, недавно ремонт сделали! — Да какой, сука, ремонт?! Ты мёртв, придурок, мёртв! — блондин ломал всё, что попадалось на пути: уронил фотографии со стены, столкнул с подоконника цветы, которые засохли за последний месяц,  вырвал кухонную дверь с петель, отпрокинул стол. Зелёная кружка полетела на пол и разбилась вдребезги. Мидория вскрикнул от неожиданности и Бакуго словно протрезвел, пустыми глазами глядя на осколки и чувствуя ручейки слез на шеках. Ругаться на глюк было явно самым странным его решением, даже страннее, чем свадьба с Деку. Как же всё это глупо. Парень медленно сполз по стене на пол, хватаясь за голову. Галлюцинация опустилась рядом на корточки и гладила его по волосам, как живая, улыбалась той самой улыбкой, которую получал в ответ каждый спасённый его мужем, и Бакуго не понимал, почему его сознание подкидывает именно этот образ, ведь сам Катсуки очень далек от спасения... — Катчан, а где фотоальбом со средней школы? Я перерыл всю антресоль, так и не нашёл — спокойный отдых парня нарушил выпрыгнувший с потолка аналог мужа — мой то ты моей маме отдал, а твой? Я же помню, он лежал между ящиком с мерчём Всемогущего и коробкой с моими старыми записными книжками — этот недодеку вёл себя в точности как настоящий, даже весь тот бред, который он говорил, был таким же до невозможности бесячим, но таким родным, однако Бакуго списывал всё на то, что эта подделка – лишь плод его собственного воображения, которое знает оригинал как облупленного. Точно так. Призраков не существует. Люди со сверхспособностями существуют, люди с естественными мутациями существуют, человекоподобная собака, которая возглавляет школу существует, даже искусственные сверхлюди - Ному и те существуют. А призраки нет, Бакуго не тупой, он это знает. — Нет, Катчан, ты тупой, я вот он, здесь, перед тобой, и мне нужен выпускной альбом! Помог бы лучше, чем нюни разводить — кудрявый сел на кровать рядом со своим мужем и попытался носом зарыться в волосах парня, не получилось, он посто проскочил насквозь, как и всегда, в общем-то. Сложно было радоваться хоть чему-то, но одна только возможность видеть каждый день своего Катсуки заставляла выдавливать улыбку из раза в раз, осознание, что он больше не сможет взять того за руку, поцеловать, обнять, прикрыть собой на задании, да просто хоть как-то потрогать — убивало морально сильнее и в сто крат больнее, чем смерть физическая. Но нужно было улыбаться, улыбаться и радоваться тому, что у него есть возможность взглянуть на такого родного Катчана, когда тот читает книги, сидит в телефоне, ест, пьёт чай, играет в комп, спит или в очередной раз на час пропадает в ванной, за Катчаном хотелось наблюдать всегда, его муж был слишком красивым, милым, невероятным и просто его мужем. А сам он был мертв и по сути уже и не было его, был лишь бестелесный отголосок сознания, который, кажется, по ощущениям, постепенно и в самом деле умирал, медленно исчезая... В очередной раз пропав из поля зрения Бакуго, Мидория понимает, что руки неимоверно трясутся, а голова начинает болезненно гудеть, слезы не льются, хотя откуда им взяться у призрака, но плечи содрагаются, и в горле стоит ком, заставляя давиться собственными всхлипами, словно при самой сильной истерике, его жизнь, остатки его жизни ускользают словно песок сквозь пальцы. Осталось не больше недели. Ложечка постукивает о края супницы, пока солнечные лучики играются с копной пшеничных волос, заставляя парня щуриться, в такие дни он снова чувствовал себя спокойно, особенно, когда зелёное безумие с котёночьей улыбочкой спит напротив, облокотившись об стол, даже если это просто психоз и истерия его больного сознания, это всё равно лучшее, что вообще придумывал мозг Бакуго за всю жизнь. Пить чай из тарелки неудобно, но пока шизофрения сопит своим носиком где-то рядом, становится неважно откуда пить чай, да и вообще ничего не важно в такие моменты. В такие моменты кажется, лишь на мгновение, на долю секунды, что всё снова хорошо. А за окном плывут белые барашки облаков по лазурному небосводу, своим движением приближая очередной вечер полный слёз и выпивки. Завтра уже нужно будет на работу. Зелёные глаза смотрят в самую глубь сознания, заставляя краснеть как тогда, при их первом поцелуе, парень напротив из раза в раз тыкался своими губами в его, иногда оставляя ощущение леденящего прикосновения, а иногда пролетая сквозь голову. Нет, нет, нет, какая разница призрак это или шизофрения, если Катсуки снова может почувствовать его губы, руки, его любящий взгляд? Ничего не важно, когда Бакуго собирается с мыслями и дотрагивается до щеки мужа, проводя большим пальцем по сухой и потрескавшейся нижней губе и препадая к ней для поцелуя, боясь, что парень снова проскочит насквозь. Сейчас ничего не важно, когда он чувствует как быстро колотится его сердце, когда муж нежно и чувственно осыпает его щеки невесомыми касаниями губ, холодными, но такими по-родному горячими, даже обжигающими. — Деку, я дома, солнце — дверь захлопывается и на плечи мужчины опускаются руки его солнца, такого веснушчатого и улыбчивого, они целуются долго и с полной отдачей, забывая обо всём, только вот Изуку с каждым новым вдохом снова и снова осознаёт, что завтра он скорее всего своего мужа с работы уже не встретит. Так и происходит. Бакуго ищет его по всему дому, по соседним районам, в доме его матери, ждёт дома ещё сутки, вторые, оставаясь совсем без сна, в глазах уже полопались капилляры, а сухие, губы были искусаны в кровь. В голове раздаётся мерное и отчётливое тиканье, набатом бьющее по вискам. Часы на стене бесят сильнее, чем месяц назад, в день физической смерти его мальчика, поэтому они спешно летят из окна, разбиваясь об асфальт, заставляя какую-то старушку на лавочке вскрикнуть от неожиданности, получая в свой адрес: "нахуй завались, старая!" — откуда-то сверху, откуда прилетели часы с изображением жизнерадостного Всемогущего на уже разбитом вдребезги циферблате. Кажется это он, это конец. Особенно так кажется тогда, когда рядом с этими часами оказывается распластанное в неестественной позе тело.