(Не только) о саблях Не

Не Минцзюэ не столько курил, сколько рассматривал вишневую трубку, подаренную, красивую, узорную, обласканную не столько наждачкой, сколько чужими руками, тихо тлел табак, смотрел в небо Лань Сичэнь, и всё это было чем-то странным и глупым, потому что они забрались на крышу резиденции Цинхэ Не, чего не творили с далекой — далекой ли? — юности. — Знаешь, почему я никогда не курю сигареты? — спросил Не Минцзюэ и всё же затянулся. Табак ему аккуратно подбирал Мэн Яо. Он же заставлял регулярно лепить на себя талисманы и выкашливать все смолы — час мучений за месяцы курения. Не Минцзюэ считал, что это стоит того, а еще подбивал, чтобы такие талисманы изобрели для простых смертных — как-то же Флаги Темного Ветра работают без участия заклинателя, чего б такой талисман не приспособить под стандартного человека? — Потому что я научил тебя плохому и сразу подсунул трубку, — вздохнул Лань Сичэнь, притираясь плечом к плечу. Не Минцзюэ хохотнул, но спорить не стал. Всякого заклинателя предварительно три месяца тестируют в Облачных Глубинах, чтобы убедиться, что они достойны, а потом — либо пять лет учиться и заработать корочки рано или поздно, с кучей пересдач, но заработать, либо получить печать на ядро и больше никогда не быть заклинателем. Тогда-то они и познакомились. Тогда-то и подружились. Тогда-то и курили впервые вместе — трубку, потому что не было в Облачных Глубинах сигарет, а трубки и табак — были, вместе впервые напились и… много чего еще впервые. Вместе. …когда-то… — Сигары ты считаешь глупостью и насмешкой над стереотипами, — продолжил Лань Сичэнь, положив голову на его плечо, — а трубка… тебе не нравится новая трубка?.. Не Минцзюэ прикрыл глаза и выдохнул в волосы Лань Сичэня. Под веками щипало, и он знал, что этот запах запутается в длинных волосах на пару дней, даже если мыть супер-крутым шампунем, потому что он так хочет — быть тенью запаха где-то рядом и навсегда. — Сам дурак, сам дурак, — повторил Не Минцзюэ снова. — Ты не счастлив? — чуть встревожился Лань Сичэнь, но не отодвинулся, нет, голову с чужого плеча не поднял, напротив, прижался еще сильней, ловя миг тепла и близости. — С ним ты несчастлив?.. Не Минцзюэ поднял голову к небу и приказал себе открыть глаза. Над ними светили звезды… такие яркие, такие близкие, но в Облачных Глубинах они были ярче и ближе, и Не Минцзюэ всё шутил, что поймал себе одну и греет в своих руках, а Лань Сичэнь всё смеялся и целовался мокро и неуклюже. Да оба они тогда целовались мокро и неуклюже!.. И оба были влюблены и счастливы. — А-Цзюэ, — встревоженно выдохнул Лань Сичэнь, — ты счастлив?.. Надо было ответить, надо было заверить, что всё хорошо, что всё просто идеально!.. Но лгать Лань Сичэню Не Минцзюэ не мог никогда, и он ухватил себе паузу на размышления и затяжку, чтобы потом признаться: — Я не знаю. Лань Сичэнь только прижался крепче, обнял за руку, не позволяя сбежать и так очевидно слушая и желая услышать, что молчать было никак нельзя. Не Минцзюэ и не смог, он махнул трубкой, разгоняя дым, а после не сказал, прошептал почти: — Мы с ним родились в один день и час. Он видит меня насквозь. А я чувствую его до изнанки. Он не может мне солгать. А я не могу его… убить. Лань Сичэнь ничего не сказал, лишь обнял за руку крепче. Не Минцзюэ хмыкнул, продолжил: — Я не собирался… сознательно. Но, знаешь, в те мгновения, когда я — не я, а тот, из прошлого, и а-Яо, мой совершенный, лживый, улыбчивый, жестокий, прекрасный, невероятный, не тот, кто сейчас — младше, злее, изломаннее. Там он прошел путь тяжелее и сломался сильнее. — Сильнее? — слабо повторил Лань Сичэнь. Они вытащили Мэн Яо из борделя. Ему было семнадцать. И он был злой и готовый убить, но спасший первого встречного заклинателя, хоть искренне ненавидел всю эту братию. — Сильнее, — тихо сказал Не Минцзюэ. — И там… там я хочу его убить. Там я могу его убить. Но здесь, едва я касаюсь его, моего а-Яо, я… не могу. И мои руки опускаются, и он успокаивает мой гнев своими обещаниями того, что там уничтожит всех. Не вздыхай!.. Мы с ним — жестоки. И ты тут ничего не поделаешь. — Не поделаю, — согласился Лань Сичэнь. — Тебе пришлось сражаться — за власть и брата, а он стал рядом с тобой и помог. — А я вытащил из борделя еще и его мать, — согласился Не Минцзюэ. — И вроде — всё. И вроде — квиты. А он взрастил в себе золотое ядро… поздно, так поздно, но он так старался, он был таким сильным, таким злым, таким готовым зубами рвать, чтобы жить, что я просто… я не понимаю — как. Мы с ним просто оба злые и охочие до крови?.. — Ломаные, — тихо поправил Лань Сичэнь. — Вы оба поломаны этой жизнью. И я восхищен вами, потому что вы всё еще живы. Но… — Но ты не понимаешь и не способен на такую жестокость, — охотно согласился Не Минцзюэ, споткнулся и уточнил: — А если бы ты остался со мной, то позволил бы мне подобную злость и ярость? Ты принял бы, что на моих руках — кровь и смерть?.. Лань Сичэнь замолк, затих, думая, а потом очень серьезно, словно давая клятву, сказал: — Да. Теперь я понимаю, что иногда — других путей нет. — Но для этого тебе тоже пришлось сломаться, — выдохнул в его волосы Не Минцзюэ. — Ты хороший, Сичэнь, потому что в настоящей грязи не барахтался. А мы… побарахтались. И вцепились друг в друга. И отстранились от тебя, потому что ты слишком чистый. Еще запачкаем. Не ложью, так смертью. — Чьей? — рассеянно спросил Лань Сичэнь. — Моей, — легко ответил Не Минцзюэ и рассмеялся тому, как закаменел обнимающий его руку Лань Сичэнь. — Ну что ты? Что ты? Оба мы знаем, что мне недолго осталось. Мы знаем это. А-Яо знает. Ты бы видел, как он бесится от этого, как ищет целителей, как они орали с Вэнь Цин друг на друга. Ай, давно я не видел, чтобы хладнокровная дева Вэнь и идеальный Мэн Яо так расходились в ярости своей!.. — Он найдет что-то? — ломким голосом спросил Лань Сичэнь. — Не найдет, — не стал скрывать Не Минцзюэ. — Моя мачеха искала, знаешь? Когда поняла, что отец начал сходить с ума. Она так долго искала!.. Она была умна невероятно, и если даже ей не удалось… Что же. Наверное, я просто смирился?.. — Я не смирился, — тихо ответил Лань Сичэнь. — Я предлагал. — И я снова откажу тебе, — просто сказал Не Минцзюэ. — Потому что нечего мне, главе ордена Цинхэ Не, доживать последние дни, морозясь в Холодном Источнике и слушая ваше бренчание. Нет уж. Лучше умереть в постели с а-Яо, он будет шутить зло, а я — курить и пить вино. Как тебе идея?.. — Плохая, — тихо ответил Лань Сичэнь. — Ведь в ней нет меня. Не Минцзюэ выдохнул тяжело, сказал честно — так честно, как могут только будущие покойники: — Я люблю тебя, Сичэнь. Всегда любил и буду любить. И а-Яо тебя любит. Ты — наш свет. Ты — тот, кто доказывает, что в грязи и мерзости этого мира еще есть что-то доброе и настоящее. Но мы тебе не нужны. — Но… — попытался возразить Лань Сичэнь. — А сейчас, — не позволил ему говорить Не Минцзюэ, — нас и вовсе не растащить. Нет больше его и меня. Есть мы. Там, где заканчиваюсь я, начинается он. Наши души так сплелись, так сцепились… Сичэнь, да мы даже родились в один и тот же миг. А нас двоих ты не потянешь. Я — умирающий и злой оттого, и он, понимающий, что я умираю, а он ничего не может сделать, а оттого яростный невероятно. Ты не потянешь нас. Не сейчас, Сичэнь. Но… но одного а-Яо… когда он останется один и станет уязвим. Лань Сичэнь отпустил руку Не Минцзюэ, сел ровно, посмотрел влажными глазами, спросил тихо: — О чем ты хочешь попросить? — Защити его, — сказал Не Минцзюэ и отвернул лицо к звездам, затянулся хорошим табаком, который подобрал Мэн Яо, набитым в трубку, созданную Лань Сичэнем. — Я сделаю это, — просто сказал Лань Сичэнь. Не Минцзюэ усмехнулся, выдохнул колечко дыма, прикрыл глаза и улыбнулся: — А-Яо. — Я еще не тут, — сообщили от чердачного окна. — Почему я просто не убрал гуцинь в цянкунь? А на этой одежде свободных под него карманов у меня нет. — Я помогу!.. — встрепенулся Лань Сичэнь. Не Минцзюэ медленно повернул голову, глядя, как Мэн Яо выбирается из чердачного окна с гуцинем в руках, как помогает ему Лань Сичэнь, и что-то подсказывает ему, что Очищение ему будут играть прямо на крыше. И он даже не против. Подобных безумств в его жизни еще не было. И, наверное, уже не будет. Не Минцзюэ прикрыл глаза, слушая первые ноты знакомой мелодии, а потом… изнутри обожгло, полоснуло болью и тьмой, стало страшно и слишком… просто слишком, и не было ничего, никого, ни неба, ни земли, ни людей, ни дыхания, ни сердца, ни души… душа была и болела, наполненная энергией обиды и ласкаемая песней Очищения. Не Минцзюэ вздохнул. И проснулся. Спальню его заливал свет и свежий воздух, ему улыбался играющий на гуцине Лань Сичэнь, а за руку держал Мэн Яо. — О, — сказал Не Минцзюэ. — Я живой… кажется. И целый. — И не умрешь уже, — согласился Мэн Яо. — А теперь, дорогой, поговорим о том, что ты собирался свести меня и Сичэня?.. Не Минцзюэ посмотрел на него и сообщил: — Я умираю. И закрыл глаза. Лань Сичэнь рассмеялся. Мэн Яо фыркнул, но ласково погладил его пальцы. Не Минцзюэ улыбнулся… и уснул. Ему было светло, тепло, и он не умирал. Можно и поспать.