По его образу и подобию

      Всё началось лет с пятнадцати-шестнадцати, когда кухонный нож из его рук случайно проткнул кожу ладони соседского мальчугана, с которым они часто пинали футбольный мяч во дворе. Тот взревел, словно резанная свинья, а он лишь кратко облизнулся на своё бордовое произведение искусства. Вскоре такие картины стали появляться с завидной частотой, детали становились чётче, страннее, разнообразнее — такие произведения хотелось создавать всё чаще. Безумная идея красоты разгоралась в нём, как и в любом другом художнике или коллекционере. Другой страсти у него не было. Пока не появился Он. Он. Он. Красивее любого алого пятнышка, мелодичнее всякого вскрика. Мужчина.. нет, сам Бог. Завладел его сердцем, телом; все его произведения искусства, все его картины и перформансы стали только для Него.

***

      Старенький и пыльный телевизор в придорожном кафе «У Боба», висевший под потолком, с шипящими помехами вещал о новостях города, такого же маленького и незначительного, как если бы это был жук на лице Земли. Невидимый, забытый, копошащийся в собственном дерьме, которое он наивно определял «жизнью». Тихий голос из экрана звучал белым шумом.       Муравьи. Паразиты.       Женщина, лет сорока на вид, с тёмными кругами под глазами и небрежной прической соломенного цвета, недовольно причмокнула, сильнее сжав в уже морщинистых пальцах ручку. Попыталась аккуратным почерком вывести на пожелтевшем блокноте номер стола «пять». Пальцы слегка подрагивали. Июльская западная жара заставала её в самых непристойных местах, кожа неприятно влажнела. Возможно, она думала о своей жажде ледяной воды, или о чаевых, которые становились скуднее с каждым посетителем, или о своей никчемной жизни в закусочной на дороге. Может, обо всём сразу. В потускневших женских глазах отражалось слишком многое, но узкие сухие губы постарались исказиться в подобии улыбки. Для него.              — Как обычно, дорогой? — её прокуренный голос показался ему незнакомым.       — Да, Марта.       Официантка, стрельнув грязно-болотными глазами по мужскому лицу, добродушно кивнула. Постояльцев здесь не бывало, а потому Марта запомнила красивого мужчину, которого про себя звала «джентльменом». Всегда в опрятном, на вид дорогом костюме (она никогда не видела дорогих костюмов), с зачёсанными назад смольными волосами, и на удивление острыми, даже точёными, чертами лица. Таких людей женщина относила к категории богатых людей. Видела ли она когда-либо действительно богатых людей? Марта была рада похвастаться единственным знакомым «богачом» своим подругам-домохозяйкам, с которыми она собиралась по воскресеньям обмениваться последними новостями скучной пригородной жизни.       Мужчина смотрел на неё, когда та отворачивалась, как на божью коровку, что бесцельно возилась на ветке не в силах сообразить, куда ей лететь. Без интереса. Скорее, от скуки. Конечно, до красоты красного жучка ей было далеко. Взгляд мужских глаз упал на пожелтевшее бумажное меню, скользнул по старому деревянному столу, обогнул полупустую салфетницу и в конечном итоге зацепился за грязное окно, открывающее ему вид на заправочную станцию и узкую дорогу. Воздух плавился от жары.       Навеяло воспоминание. Маленький мальчик в дурацком голубом комбинезоне щурился от Солнца, детской ладонью прикрывая глаза, и с трудом разбирал крики матери.       — Ты слушаешь?! Леонард, тупой паршивец, слушай и смотри на меня!       — Слышу. — совсем тихо и сухо прошептал мужчина, прикрыв глаза в попытке сбросить глупое наваждение.       В горле пересохло от духоты. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Облизал губы. Нет, Леонард давно перестал ненавидеть жару. Солнце не проклинало его. Оно одаривало. Рождённое специально для него — как же могло нечто такое оскорблять и душить его? Нет-нет, это была благодать. Всё было создано для него. И Леонард принимал это с благодарностью. Бывало, ему чудилось, что листья дерева красились в тёмно-бордовый цвет, словно напитывались кровью. Красиво. Или хруст сухих веток обдавал его слух так приятно и резко, как если бы это были чьи-то кости. Мужчина воссоздавал свои мысли, вдохновлённый природой, искал нечто новое, что заставило бы его сердце пропустить хотя бы один-единственный удар удовлетворения.       — Привет! Извини, я опоздала, долго ждал? — звонкий женский голос словно окатил его прохладной водой, вырывая из воспоминаний и размышлений. — Но у меня веская причина! Итак, барабанная дробь... я нашла этот лагерь! Один накуренный жирдяй сдал за пачку чипсов, прикинь? И нет, мы такими же не станем, обещаю!       Девушка заливисто, но приятно рассмеялась. Чуть откинула голову назад, позволяя золотистым локонам упасть за плечи. Улыбка полных и влажных девичьих губ заставила Леонарда опустить на неё взгляд. Молодая, красивая, словно само Солнце смотрело на мужчину. Наконец, он сам широко и искренне (на столько, на сколько он умел) улыбнулся, лукаво склонив голову.       — Где ты его откопала, Клем? Клянусь Богом, если... — Леонард заговорщически склонился к ней через стол и понизил голос до шутливого шёпота. — если мы ещё останемся в этом городишке хотя бы на день, я пристрелю вон ту симпатичную официантку.       — Обещаю, котик, — прозвище унизительно резануло по слуху. — эту каргу ты больше не увидишь.       Клементина по-девичьи хихикнула, наигранно-невинно похлопала голубыми глазами и с помпезностью фокусника вытащила из кармана джинсовых шорт помятую бумажку. С гордостью повертела в изящных хрупких руках... Как ветка... нежная... каким же будет хруст! и принялась разглаживать свою находку, положив бумагу на стол. Длинные женские пальцы с облезшим маникюром с нежностью расправляли углы таинственной записки. Леонард наблюдал с неизменной лукавой и заинтересованной улыбкой, лишь украдкой поглядывая на запястья, руки, локти... Мужские губы на миг дрогнули в желании.       — Та-да-а-ам! — Клем повернула записку к мужчине. — Точная-приточная карта моего авторства. Всего несколько часов ходьбы по живописнейшим лесами нашей удивительной страны и — вуаля! — мы уже в прекраснейшем, закрытом от чужих глаз, райском уголке. Уже чувствуешь этот запах костров?       Чувствую. Слышу. Вижу. Ветки потрескивают в огне.       — Детка, — Леонард воодушевленно рассмеялся, ради приличия опустив взгляд на самодельную карту. — в костюме в рай точно заявиться не смею. Сожжём его вместе?       — О, котёнок, — блондинка привстала, уперлась локтями о стол и наклонилась к лицу Леонарда, игриво мазнув языком по своим губам. — сожжём все эти твои грёбанные капиталистические тряпки. Но сперва забежим к тебе, хочется, знаешь... в последний раз оседлать тебя на твоих мажорских простынях.       Мужчина ухмыльнулся, нарочито медленно проведя взгляд от её светлых глаз до мягких губ. Нежная, ровная кожа... Висит, словно шёлк...

***

      Освежающий вечерний ветер ласкал листья, траву, мужскую разгорячённую кожу. Лес благодатным молчанием наблюдал за Леонардом. Как руки его, недавно брезгливо обнимающие тонкую талию девушки, теперь с лаской и заботой свежевали ещё тёплую плоть. Блондинка, слабое тело которой, подобно Христу, было распято на деревянной доске на земле, с трудом оставалась в сознании. Бешенные, красные от слёз и страха глаза бегали от мужского лица до девичьего израненного бедра; гортанный крик сквозь тряпьё во рту прорывался в бесполезной надежде на помощь. Нежные руки врозь привязаны и прибиты гвоздями к деревяшке над светлой головой. Горячая кровь, словно ликёр, скользила по мягкой коже ладоней. Нагая, прибитая бабочка.       — Прекрасна... — мягкая улыбка тронула мужские губы. — Не бойся, твоя красота по кусочку украсит мой дом. Нежная кожа твоего бедра... её я срежу с осторожностью, обещаю. Развешу её, как самое дорогое полотно. Как напоминание о миге красоты. Ты останешься навсегда красивой, молодой, я не позволю тебе стать, как Марта.       Пальцы Леонарда искусно орудовали ножом, срезая кусок кожи с живого тела. Её бедро.. Ах, если бы он мог, то избавил бы всю её прелестную ножку от кожи! Нож с влажной мелодией отделил человеческий шёлк, и мужчина поднёс его к своим губам, лишь слегка мазнув ими по плоти. Он не слышал животного крика, рвущегося из хрупкой девушки, не замечал отчаянные попытки освободить кисти, сдирающие кожу и мясо.       — Клементина, каждый сантиметр твоего тела достоин восхищения. Смотри, как я воспеваю тебя. Только я. Лишь я на сотни миль вокруг.       Леонард в последний раз огладил пальцем кусок кожи, а затем положил его на деревянную доску рядом с девушкой. Скользнул взглядом по другой, целой, ноге, поднялся к впалому животу, обогнул дрожащую от паники грудь и остановился на губах.       — Прошу тебя меня искренне простить. Обычно я уделяю намного больше времени. Провести несколько дней вот так... в красоте, создавая картину... было бы идеально. Но у меня мало времени, дорогая Клементина. — впервые за долгое время он искренне сожалел, придвинулся ближе к лицу блондинки, почти вплотную, и глубоко вдохнул.       Безумный аромат. Запах её кожи и крови, смешавшийся с ночным летним воздухом. Украсить её дивными конечностями ветви многолетних деревьев, вырезать пухлый овал губ и поместить в раму, золотистые локоны пустить по ветру, выпотрошить живот и дать внутреннему миру слиться с быстрым течением лесной реки. Да, это будет ночь воспевания женской красоты.