third of december

хоть в какой-то момент кэсси может наконец-то почувствовать себя живой. живой и спокойной, когда не нужно никуда подниматься и бежать, выполнять предписанные задания, куда-то ехать, либо в очередной раз унимать споры своей горячей команды. можно наконец-то полениться. потому что она дома. в своей квартире. в наконец-то своей. пусть на город уже упала тьма и его добрая половина заснула, и время на часах давно уже перевалило за полночь, для города это не играет никакой роли, он никогда не спит и никогда в нем не бывает полной тишины. как и для кэсс время на часах сейчас стало бессмысленной цифрой. потому что она уверена, что завтра ей никуда не нужно. потому что завтра наконец-то выходной. специально ли так выходит, что выходной кэсси не совпал с выходным ее подруги джеки, она сказать не может. сейчас нет никакого желания думать, строить какие-то теории, даже строить планы не хочется. сейчас ее ждет только горячая ванна, которая на контрасте с холодной погодой начала декабря контрастирует как нельзя хорошо.  кэсси, конечно, по своему обыкновению, уже раздевшись, еще пишет пару сообщений джеки, не упуская возможности подшутить над тем, что пока кэсс отдыхает, та работает. но в глубине души она все таки сочувствует, что ее подруге пришлось работать в ночь. после, отложив телефон, она направляется в ванную, где уже набрана горячая вода. сейчас ей хочется не просто быстро помыться и пойти спать, а отдохнуть, разгрузить голову и ни о чем не думать.  и, собираясь уже выходить из ванной, она услышала настойчивый звонок в дверь: звонили не раз, звонивший нажал на кнопку несколько раз подряд, будто выводя из себя кэсси специально. и лучшего решения, чем просто игнорировать, она не придумала.  кэсси уже вышла из ванной, завернутая в полотенце, переоделась в пижаму, но звонки эти все не прекращались. сейчас уже игнорировать было невозможно. в конце концов, никакому адекватному человеку не придет в голову ломиться в дверь девушке посреди ночи. а много ли кэсси знает неадекватов? два-три человека. потому и идет спокойно к двери, отпирает замок двумя поворотами против часовой стрелки и с уверенностью открывает дверь. но на пороге видит не того, кого ожидала.  перед ней стоит ее худший друг — кунг джин. безрассудное хамло и вспыльчивый обманщик, так еще и смелится называть себя шаолиньским монахом. но сейчас в его лице явно заметны некоторые изменения: волосы ужасно растрепаны и лежат не в привычном хвосте, а на плечах, некоторые волоски прилипли к шее, под носом пятно свежей крови, размазанное на щеки и губы, и думай теперь, дорогая кэсс, как это появилось, так как сам джин никогда не признается, разбили ему нос или всему виной лопнувшие сосуды, глаза ужасно красные, будто он скурил косяк в аккурат перед тем, как кэсси открыла дверь. как он узнал, что кэсс недавно переехала, ее мало заботит, возможно где-то подслушал или запомнил из одного из разговоров, это его прерогатива. ей не важно, почему он так выглядит, почему на растянутом воротнике черного свитшота, который в нерабочее время всегда на нем, те же слабо заметные пятна крови, и почему вместо нормальной теплой куртки на нем перекошенная и расстегнутая осенняя, почему он стоит, еле держась на ногах, склонив голову немного вправо и смотря на кэсси чуть исподлобья, почему тяжело дышит и, в конце концов, почему еще не ушел.  ей ничего не важно, поэтому она молча закрывает дверь, но, не успела защелка коснуться замка, как джин резко тянет за ручку с другой стороны, внаглую открывая ее и делая небольшой шаг в коридор. со своей стороны кэсси не ожидала такого флерта, и чуть не упала вперед, но успела схватиться за дверной косяк другой рукой, и, встав, перед ней уже стоял кунг джин, улыбаясь всему происходящему и засыпая кэсси искрами из своих развеселенных глаз, а за ним осталась лишь закрытая дверь.  — ты че пришел? — с претензией начала кэсси. — я тебе кто? босс или мамочка? — не скрывая своей неприязни к ситуации, она продолжала.  — я потерял ключи, потом меня избил какой-то тип в баре, и мне больше некуда было идти. — совершенно равнодушно, но как-то странно низким голосом кидает ей в ответ джин. они многозначительно молчат с полминуты, пока кэсси оценивающе пробегает по его фигуре глазами, останавливается на лице и они встречаются взглядами. в глазах джина пустота и отчаяние, но верить ему не хочется. доверие к нему потерялось еще где-то на втором месяце их совместной работы, когда кэсси поняла, что ни верить, ни доверять какие-то сверхзадачи джину нельзя в силу его ветреного характера и извечной манеры слегка приукрашивать и немного недоговаривать. ни во взгляде, ни в движениях его нельзя прочитать, врет он сейчас, или нет. и это не может не настораживать. но с другой стороны, сейчас точно не до этого. ни ему, ни кэсси.  — проходи. — неожиданно для самой себя, заключает она и отходит чуть назад, давая джину возможность скинуть кроссовки и наконец стянуть с себя эту куртку и повесить её на крючок шкафа в коридоре.  конечно, вместе спать они не будут, поэтому джин безмолвно ждет, пока кэсси постелит ему на диване, в это время усевшись в кресле и закрыв глаза то ли от бьющего прямо в мозг света, то ли от боли где-то в районе затылка, голову расположив на руке, которая, в свою очередь покоилась на подлокотнике.  — и давно ты переехала? — совершенно без предпосылок на это, вкидывает джин, вспомнив вдруг, что раньше адрес проживания у кэсси был другим.  — неа, недели три как. — на этот раз дерзить ей не захотелось.  — родители купили? — с усмешкой замечает джин. — ну конечно, ты же у нас… малышка из плутократии… тебе не… — какая, к черту, разница? родители, не родители, ты сейчас вообще домой поедешь, и я не посмотрю, что у тебя нет ключей. — перебивая, она делает вид, что не услышала отчетливо произнесенное «малышка» в ее сторону, сейчас это — меньшее, к чему можно придраться. тема о родителях кэсси всегда выводит на эмоции. всю свою жизнь она была единственным аспектом к сохранению брака родителей, когда папы не было рядом и он пропадал то на съемках, то на работе, а маме было в силу своей натуры плевать.  — ладно. — со вздохом заключает джин, поняв свою ошибку.  — иди садись, — приказывает ему кэсси. — смотреть на твои лохмы противно. — и сама удаляется в спальню.  — мои волосы — это китайский шелк, еще никто не жаловался! — но поручение выполняет: послушно садится на застеленную простыней поверхность дивана, даже волосы распускает, ведь все идет к тому, чтобы джин причесал их и лег спать. и время к тому идет, уже ведь больше двух часов. кэсси возвращается с расческой в руках, и, вопреки представлениям джина, да и своим собственным, садится рядом с ним и начинает сама его причесывать, что-то бурча себе под нос. и как будто специально делает это больно, потому джин вскрикивает несколько наигранно, на что получает сцеженное «терпи». и, по окончанию этой странной, хоть и несколько приятной процедуры, в которой джин чувствовал себя большим и ленивым котом, которого бесконечно гладят и любят только от того, что он такой существует. но, по правде говоря, о нем уже давно подобным образом не заботились, и ему приятно ощущать себя даже в столь короткий период времени слабым. по крайней мере слабее, чем он себя позиционирует.  — а мне даже понравилось. — улыбается довольно, поворачиваясь к кэсси.  — иди умойся, а я спать. — она сделала вид, что не услышала последнюю фразу, что ее вовсе не было, но на самом деле в этот момент на душе ее что-то улыбнулось от того, что ему все-таки было приятно. хотя, показывать этого джину она не стала. решила вдруг, что он не заслужил. кэсси быстро встала, и, поправив на себе футболку, удалилась в спальню, пока джину оставалось только смотреть ей вслед.  она не должна знать правду. для кэсси джину нужно вести себя слишком развязно — быть таким, каким он бывает только под градусом. но выдавливать из себя эмоции оказалось для него сложно, особенно, когда внутри только при виде ее кипит кровь и хочется молча заключить ее в свои объятия и никогда не отпускать. она не должна знать правду.  для храбрости, конечно, джин выпил бутылку пива, после залил это шотом текилы и тогда уже у него пошла кровь из носа от повышенного резко давления, никто его не бил, он никуда не ехал, не был ни в каком баре и не терял ключи. и при этом джин не соврал, он всего лишь умело все скрыл. приукрасил. как всегда. бесстыдник.  джин лениво встает, потирает глаза, отчего уже засохшая кровь на его лице отпадает кусками, оставаясь неприятной пленкой на пальцах. он растирает руки между собой, пока идет в ванную, избавляясь от сдавливающей руки уже порядком подсохшей и сбившейся в комки крови. включает свет, закрывает за собой дверь и останавливается у зеркала над раковиной, так и не включая воду, залипая на собственное отражение. смотрит в зеркало, отмечает идеально причесанные волосы, какие кэсси даже не стала завязывать в привычный для него тугой хвост, остатки крови на лице, и замечает проходящую красноту в глазах, зачем-то смотрит на нос, ожидая, что сейчас опять польется струйка крови, и он, подставив руку, будет ее останавливать. думает, сколько бед наворотил уже за свою жизнь. нет, так невозможно. мда, убежать от себя оказывается для него невыполнимой задачей.  джин включает холодную воду, умывает лицо, вытирает руки о собственную одежду, не смелясь брать чистые светлые полотенца с крючков, уж тем более, когда в голове его устойчиво закрепилась картина, как его дорогая сердцу кэсс одним из этих полотенец вытирает свое всегда чистое и поистине ангельское личико, и как… о боже, это уже помешательство. хотя кому от этого хуже? хуже — непонятно, но вот лучше явно не джину. хватит об одном и том же. он ей абсолютно безразличен и это только его вина. потому как не надо было вести себя все время по-скотски, огрызаться, часто себе во вред от всего отказываться, ни с чем не соглашаться, лишь бы только потрепать нервы. натура у него такая, и его уже не изменить. и только он сам в этом виноват. но ведь, кэсси впустила его к себе, даже таким не очень честным путем. и, зная ее, она бы выставила его за дверь при первой же возможности, нисколько не церемонясь, но приняла довольно тепло и почти как родной человек.  хватит думать. джину нисколько не стыдно курить в комнате, которая, тем более, без окон. курить украденные у кого-то в штабе противные тонкие сигареты, которые, возможно, даже женские. джину это не важно. но от выкуренной сигареты спокойнее ему не становится.  как и кэсси.  в безуспешных попытках заснуть она перебирает в голове огромное количество мыслей за сегодня, и ей, вроде, спать хочется, но заснуть просто невозможно. еще и стало как-то до дрожи холодно, и не понятно, связано ли это с тем, что творится в ее голове. она слышит, что джин не пришел из ванной, а вдруг у него закружилась голова, снова пошла кровь, он упал и захлебнулся… и поделом. спи, кэсси, спи.  нет, так не выходит. холод пронизывал ее тело от кончиков ушей до пальцев ног, глаза ее искали, за что зацепиться в темной комнате, но так и ничего не находили… джин?  он неслышно проходит в комнату и останавливается в дверях, замечая, что кэсси не спит.  — можно? — спрашивает вкрадчиво и несколько сдавленно, смотря на нее и не смелясь оторвать взгляд, сдерживая свою глупую улыбку.  — можно. — чуть кивает головой она, отодвигаясь на кровати вправо к стене, чтобы на ее месте через мгновение оказался джин.  — а че не спишь? — он садится на нагретую для него сторону, опуская голову на подушку, смотря в сторону кэсси. идиот, ты зачем это делаешь, слабый дурак, отвернись, тупи в стену, только не смотри на нее, ты сейчас опять в тряпку превратишься… и смотрит, не смелясь прервать зрительный контакт.  — да… — кэсси тяжело вздыхает, переводя взгляд на одеяло, укрываясь им и частью накрывая джина. банальный акт заботы или что-то большее, пробегает в его мыслях. — не знаю, не хочется… а ты? — и мне как-то — джин поправляет волосы, откидывая их часть, оказавшуюся на лице и плечах, назад. — тоже.  — а ты че такой загадочный стал? — резко переводит тему кэсси.  — а какой я загадочный? такой же, как и был, вроде. — отмахивается джин.  — да нет, никогда не было такого, чтобы ты припер ко мне среди ночи и начал жаловаться, какой бедный-несчастный, ключи потерял, избили тебя, ты почему к своим дружкам алкоголикам еще больше бухать не пошел? — с неприкрытым раздражением начала кэсси.  — я не знаю. вот скажи мне… почему ты так ко мне относишься… со злобой как-то? мы же с тобой вместе работаем, вроде должны друг к другу хорошо относиться, там… дружить, я не знаю. а там, может быть… — джин отводит взгляд вверх, чуть потряхивая головой и немного улыбаясь, снова специально недоговаривая, и будто самому себе не веря, что он может сказать слово «любить» или его производное. кэсси сама додумает, пока он будет от стыда их прятать и цепляться за лишь бы что-нибудь, чтобы только не смотреть на кэсси.  — так а чья это проблема из нас двоих? я же тебе не огрызаюсь на каждое слово. — она слегка посмеивается в словах, специально показывая свое безразличие и несерьезное отношение к ситуации.  — тот, кому с детства любви не дадено, вряд ли может дать ее кому-то другому. — с невыдуманной серьезностью заключил джин, смотря в стену.  — ты сказал неправильно. хотя, я вообще не думала, что ты такие слова знаешь. — отчаянно пыталась перевести тему кэсс.  — да я еще не такое знаю… и вступление в спецназ для меня было попыткой больше замолить грехи, чтобы просто за воровство не сесть, чем стремлением выбиться в люди. а там… я и знать не мог, что окажусь кому-то нужен.  — я вряд ли смогу тебя когда-нибудь понять. — кэсси зевает, специально не прикрывая рот рукой, чтобы показать, что хотела бы уже отправиться спать.  — ну конечно, ты меня не поймешь, как же. у тебя всегда деньги были… истеричный отец, которому слово скажи — он орать, а ты думаешь, я счастливо жил? передумай. — процеживает он последнее слово, впечатывая его донельзя сильно.  — ты вообще о чем говоришь? о родителях, прошлом или о деньгах? — непонимающе обрывает его кэсси, переводя взгляд на его лицо, игнорируя дрожь в теле, прижимаясь плечом и ключицей к джину слишком близко, и тогда он замечает, что рука ее покрыта мурашками от холода. она смотрит ему в глаза слишком серьезно, намерено игнорируя их близость, потому как ей неважно, что подумает об этом джин, неважно, нравится ему это или нет, потерпит. потому что ей ничего не важно. с ним нельзя давать себе слабину и отдавать права рулить процессом, иначе он совсем обнаглеет и назад дороги уже не будет.  — обо всем. ты что думаешь, я как ты всю жизнь провел в теплой квартире, бегал по утрам и с жиру бесился, как у меня все хорошо, что аж плохо? напомнить, как я от фбр почти месяц отмазывался из-за тысячи, которую еще в восьмом классе украл? — с каждым словом его словом твердости в речи становилось больше и больше, но при этом было хорошо слышно, как джин отчаянно пытается подавить дрожь в голосе.  — дать бы тебе по морде, чтобы ты заткнулся, а. —раздраженно ответила ему кэсси.  — да почему сразу по морде! — воскликнул ей джин и демонстративно отвернулся. в этот момент в душе его оборвалось все. буквально все. он ее раздражает. она его не любит. это все. это точно все. не сказать, что до этого их отношения были чересчур теплыми, а потом кто-то начал сыпать в их объятия снег, и не только потому что они никогда не обнимались. но нож отвержения из спины джину доставать нельзя, чтобы просто не болело сильнее. слегка приподнимаясь, он достает из кармана те же сигареты, вытаскивает одну, зажимает губами и уже подносит к ней зажигалку, как его обрывает уверенный и твердый голос кэсси.  — пошел отсюда. — и толкает его локтем куда-то то ли в ребра, то ли под них, либо вообще в плечо. неважно, куда.  — почему сразу «пошел»? — стараясь удержать во рту сигарету, отвечает джин.  — хочешь курить — кури на балконе. но не здесь. — сказала, как отрезала.  сейчас сто раз джину повторять не пришлось, понял с первого раза. но уходит он не на балкон, останавливается на кухне. открывает окно настежь, опирается на подоконник и наконец-то закуривает. а мог бы этого не делать, если бы кэсси его молча выслушала и всего лишь тяжело вздохнула, а не повела себя так. хотя, на что он надеется? кэсси его обычно не переносит, а сейчас ведет себя с ним как-то подозрительно хорошо. по крайней мере, вела. хотя, не ему судить.  рукава свитшота подкатаны и держатся немного выше локтя, волосы опять расположились на лице и убирать их джину сейчас не хочется. сигарета заканчивается и ее остаток отправляется в окно, которое после этого джин закрывает, стоит еще с минуту, безуспешно пытаясь собрать мысли во что-то целое, и так и возвращается обратно к кэсси, пока та что-то преспокойно читает в телефоне. не имея столько смелости, джин снова останавливается за три шага от кровати и виноватыми глазами смотрит на кэсс.  — ну иди сюда. — с явным тоном уступки заявляет кэсси.  — тебя не поймешь, то «иди отсюда», то «иди сюда», так что мне делать-то? — а сам идет, садится обратно, где сидел до этого, отчего от контакта с холодной тканью кэсси поеживается.  — перестать предъявлять претензии. — она отложила телефон на край кровати, повернув лицо к джину. от него веет холодом и сигаретным дымом, что раздражает кэсси еще больше, но она сама разрешила ему курить. хотя джин и не спрашивал, ему это просто не нужно. и так знает, что бить его никто за это не будет. — мне и без тебя холодно. — а вот сейчас джин должен додумать. ему вроде бы нужно уйти или отодвинуться, но того, что он делает, он сам от себя не ожидал. свитшот быстро скользит по рукам, плечам и вот он уже у него в руках, оставляя его хозяина в одной только мятой футболке. но ему не холодно. вроде бы.  — одевай. — одно слово, выпавшее резко и с силой вдавленное в тишину. удар.  — нет. — блок.  — я сказал, одевай. — удушающий. и кэсси слушается. одевает его свитшот, который, пусть и очевидно не по размеру, от него все еще веет холодом и сигаретным дымом, где-то еле ощущается его противный парфюм, хотя в этом смешении ароматов он не такой и противный. — ну вот, другое дело.  — отстань. — что-то в ее голосе изменилось, только джин не может понять, что. либо, он ей окончательно осточертел, либо, она просто хочет спать, так как кладет голову на подушку, демонстративно отворачиваясь от джина.  — да почему «отстань»? — начинает он чуть тише, даже без претензии. — я же… хочу с тобой поговорить, чем-то поделиться, а ты… я не знаю. я же не просто так это делаю. я мог, да, я мог к друзьям поехать, но я же этого делать не стал. потому что потянул меня черт к тебе! — удивительно, как кэсси на это не возразила. — а ты только из-за своей гордости не можешь мне не хамить. а для тебя я — хамло. да, как же. только, ты представить себе не можешь, почему я себя так всю жизнь веду. но ты бы не вела себя как-то по-другому, когда сначала ты не нужна матери, и она только мужиков себе ищет, ты убегаешь от этого и превращаешься в редкостную тварь, которую уже копы не принимают, неделями только из-за нее дома не появляешься, а ей все равно, а потом она умирает и ты на птичьих правах живешь у ее сестры, и только из-за твоего брата-живой легенды тебе делают одолжение и всю жизнь заново придумывают и переписывают, — он проглатывает ком в горле, будто переживая все эти моменты снова. — хотя тебе кажется, что тебя с таким прошлым выгонят с первого дня, но ты все еще живешь. живешь свою жизнь в тени других, кто только из-за звучной фамилии больше ценности имеет. а потом ты не нужна самой себе. там башню отрывает моментально, и потом ты уже себя не помнишь. потом пошли наркотики, новые дела, и ты снова крадешь деньги и всё спускаешь в алкоголь, тусовки, бесконечные пьянки, телок на один раз. и ты вот… понимаешь, что надо прикрыть пачку, остановиться, но… уже просто не можешь. — джин прерывается на тяжелый вздох. — у тебя нет никаких поводов для того, чтобы жить нормально. и тут, казалось бы, спецназ, манна небесная, и я вроде бы должен твоему отцу благоволить, но у меня, понимаешь… нет даже никакой цели. ни работать, ни учиться, ни семью создать… ничего нет…я не знаю сам, зачем живу. и вроде бы я ловлю ветер, я как волк, я свободен, я же так всегда жил, но даже когда я с такими же волками — я их заложник. потому что после спецназа я овца, и у меня нет права жить ту жизнь, к которой я привык и… на самом деле, я уже не я. и это страшно… я чувствую каждый день, что себя теряю с новой силой, а все благодаря…— джин хотел сыграть финальный аккорд и причиной своего саморазрушения назвать ее, повернулся уже на кэсси, которая преспокойно спала, сидя в его свитшоте, и джин даже сначала не заметил, что она прижалась к нему непозволительно сильно, хотя, вряд ли в этом жесте есть что-то от желания близости. лицо его сразу приобрело выражение нежности и тепла с напряжения и некого пренебрежения самим собой и губы его расплылись в улыбке. — ты не должна знать всю правду.  джин лишь слегка целует кэсси куда-то в макушку, в этот жест вкладывая все чувства, которые сейчас в его голове, понимая, что его за это сейчас не поколотят, аккуратно встает, оставляя кэсси в таком неудобном положении для сна, ведь она все равно проснется и ляжет так, как ей удобно, а джину ее будить никак не хочется, и он уходит спать на диван в гостиной и перед тем, как окончательно выйти из комнаты, смотрит на кэсси еще раз.  она не должна знать всю правду.