Скажи, что ты — мой

— Ты помнишь, что у нас скоро свадьба? — Джисон недовольно глядит на него поверх телефона. В гостинной включен только неяркий светильник, а Джисон утопает в темноте черного кожаного дивана, подсвеченный только экраном телефона. Минхо пришел после долгого рабочего дня, где весь день превращал милых, но немного топорных деток местной аристократии в монстров хип-хопа, которые должны были через неделю вынести соперников своей техникой и артистизмом на танцевальном конкурсе. Драматическую домашнюю мизансцену он не оценил: хотелось есть и массаж стоп, а не недовольных взглядов и ароматов кислого лаймового феромона Джисона с нотками претензии. Это уже не первый раз, когда Джисон выражал всем своим видом недовольство по поводу его работы, ради которой Минхо поссорился с доброй половиной своих родственников. Ему пришлось частично обмануть мать, ведь он и правда поступил на учебу в Японский университет. Университет Искусств. На танцевальный факультет уличных танцев со своей собственной хореографией. Но кто будет в своем уме таким хвастаться среди местной аристократии? Минхо открывает холодильник и с умилением видит лоточки из доставки: как бы ни говнился его вредный альфа, своего омегу он кормит всегда вдоволь, как и полагается. Разогретое исчезает во рту стремительно, вкус почти не чувствуется, но внутри разливается приятное тепло, и Минхо почти урчит от довольства, откидываясь после вкусного ужина на спинку стула. Кухню наполняет свежий аромат перечной мяты, в нем больше перца, чем мяты. Больше тепла и уюта. Из гостиной высовывается уже ставший за эти пару месяцев родным нос. Ноздри раздуваются, втягивая запах, пересохшие губы облизывает юркий язык, а рот расплывается в улыбке. Вслед за этими милыми мимическими проявлениями в кухню входит уже и сам Джисон. Все еще не слишком расположенный и почему-то еще более недовольный, несмотря на улыбку. — Хороший был день? — спрашивает он с какой-то несвойственной ему издевкой. Издеваться — это в их отношениях про Минхо, но никак не про Джисона. — Не особо, — Минхо пожимает плечами и старается не подкидываться на провокации. Даже если его альфе хочется сегодня кинкового секса, ему самому хватило ебли на работе, — но я поел и теперь доволен. А у тебя как? Джисону будто немного стыдно: он потирает подбородок рукой, поджимая губы, и со вздохом садится рядом. — Тяжелый день? — в его феромонах какая-то непередаваемая гамма чувств из вины и все той же претензии, но Минхо так лень с этим разбираться, что он не принюхивается. — Да, пришлось поебаться, — хмыкает он и раздевается прямо на кухне: уже поздний вечер и из прислуги только одна экономка и дворецкий, которые отдыхают в своей половине дома. — Поебаться… — Джисон выглядит еще более недовольным, сжимает руки в кулаки и вдруг спрашивает громче, чем это следует делать в полумраке вечернего дома, — упал где-то? — он указывает на бедро Минхо, покрытое синяками. Тот изворачивается, чтобы лучше видеть и тихонечко смеется: — Ну вот тут, — он обводит несколько из них, — это твои пальцы, например, а это… — он задумывается, прежде чем ответить, — это я залез на работе на пилон, чтобы доказать Чану, что я смогу удержаться под потолком, — Минхо негромко смеется, совсем не замечая, как мрачнеет Джисон. — Еще есть вот эти синяки, я на угол колонки налетел, полы в зале недавно отполировали, не привык еще… Джисон снова поджимает губы и цедит: — Голым, что ли, на пилон полез, раз синяки на бедрах такие? Минхо идет в сторону ванной и отмахивается: — В трусах, наспор. — Ну да, — бормочет ему вслед Джисон, — ну да… *** Раньше, в студенчестве, Джисон с Чаном даже дружил. Ровно до того момента, когда Минхо принялся провоцировать его на ревность, когда они еще не встречались: жался к Чану на приемах, делал общие фотографии для прессы, танцевал с ним, ехидно улыбаясь Джисону через чаново плечо. Тогда Джисон его ненавидел: из всех соперников Чан казался наиболее опасным. У его семьи было больше денег и влияния, а сам Чан… Сам Чан был замечательным: хорошим другом, трудолюбивым студентом, грамотным лидером в компании. Чан был добрым и щедрым. Что не делало ситуацию для Джисона проще. Он также был доминантным альфой, обаятельным и красивым, завидным женихом, семье которого приходили по десятку предложений о свадьбе в месяц. Джисон и сам — доминантный альфа, но открытой конфронтации с Чаном не хотелось. После того, как метки ставят нормальные пары, их запахи для других становятся еле слышными, ароматы более тонкими и менее уловимыми. Даже в период течки или гона они не так сильно выделяются. Джисон понимал, что связывать судьбу с доминантным омегой, даже если это твой истинный — непросто. Но он почему-то не догадывался, что сильные феромоны Минхо после меток станут настолько незначительно тише, что многие его продолжат принимать за свободного омегу. Многие могут даже захотеть попытаться перебить метку. И если таким альфам, как Чонин, это было бы не под силу, то доминантный Чан перебить метку доминантного Джисона вполне бы смог. У доминантного омеги и действие феромонов другое — без его разрешения ему не то что метку не поставить. Без его разрешения к нему будет сложно даже подойти ближе, чем на метр, если он не захочет. С одной стороны, это радовало — можно было не так сильно переживать за безопасность своего омеги. С другой… Все эти мысли занимали Джисона уже неделю — с тех пор, как Чан устроился работать в компанию, выпускающую айдолов, где Минхо работал хореографом. В разговорах Минхо Чан стал появляться подозрительно часто. Он должен был быть там продюсером, но, судя по рассказам, занимался всем, от починки лампочки, до моральной поддержки молодых трейни. Идеальный, блять, Бан Чан. *** Минхо устало стоит в душе, привалившись к стене. Он давно помылся, просто не может выйти из плена горячей воды, стекающей по его коже. Он вздрагивает от неожиданного голоса, эхом раздающегося в ванной комнате: — Устал? В ответ Минхо только угукает и слабо кивает. Джисон заходит в душ, и омега открывает глаза, чтобы насладиться своим голым будущим мужем: в последнее время тот не вылезает из зала. Его грудные мышцы приятно выделяются, руки демонстрируют четкий рельеф, а спина стала еще шире. Теперь уже немаленький Минхо был в их постели «маленькой ложечкой», и ему так нравилось казаться хрупким в руках своего альфы, несмотря на их небольшую разницу в росте в пользу омеги. — Красота, — мягко шепчет Минхо, погладив Джисона по намокшей груди. — Нравится, когда много мышц? — Джисон почему-то на комплимент реагирует не очень довольно. Он пожимает плечами: — Какому омеге не нравятся большие альфы? Джисон мрачнеет и душную кабину наполняет аромат лайма. Минхо пытается уловить рецепторами настроение, но собственное умиротворение и ощущения от горячего душа и любимого альфы рядом тормозят все аналитические способности. Минхо вяло наблюдает за тем, как быстро моется его альфа, пока сам медленно вытирается и лениво мажет лицо увлажняющим кремом. Он осматривает себя в зеркало, с удовлетворением отмечая, что миофасциальный массаж мячиком помог убрать отек с лица. Вот только теперь ниже ключиц и сзади шеи красуются синие пятна — кожа у Минхо слишком чувствительная для мячика с шипами. Нужно будет купить другой, помягче. Джисон как-то странно на него смотрит, а в воздухе уже однозначно кислит от его феромона. И пахнет опасностью. Минхо, будучи сильным доминантным омегой, умеющим подавлять даже альф в гоне своими успокаивающими феромонами, слишком расслабился рядом со своим истинным и слишком устал, чтобы подавлять кого-то своими феромонами. Он вымотан и хочет спать, поэтому, когда по дороге к кровати его резко хватает за шею рука Джисона, он сдавленно ойкает и болезненно морщится — пальцы его альфы приходятся прямо на синяки, оставленные массажным мячом. — Наебался, значит, на работе? — рычит Джисон ему в ухо, притягивая к себе. Минхо запинается в собственных ногах и опирается о голую грудь Джисона. — Давай не сегодня, Джисони, — он пытается улыбнуться, но хмурится от боли в шее, — я правда очень устал. Джисон не выпускает вообще никаких феромонов, но сжимает шею сильнее и опускает руку, которой держит Минхо. Сила в его руках больше, чем обычно — сказывается близость гона и походы в зал, и омега вынужден опуститься на колени под силой его рук. Альфа вдруг выпускает покровительственные феромоны, у Минхо вкус лайма уже стоит во рту: он сочный, интенсивный и такой кислый, что сводит зубы. Хочется подчиняться, и его тело делает это, помимо его воли: он обмякает, стоя на коленях и еле сдерживается от скулежа, что рвется из его внутреннего омеги в знак покорности. Джисон отпускает шею, обходит его и всматривается в лицо со странным подозрительным выражением. — Что такое? — спрашивает язвительно Минхо, — я случайно съел твою еду и ты бесишься? — он фыркает, — я приготовлю тебе на выходных что-то, хочешь? Минхо действительно становится страшно, когда лицо Джисона ожесточается. Темные глаза блуждают по его шее и желваки начинают играть на его лице. — Насколько же ты ахуел, если даже не стесняешься говорить мне такое… — произносит он тихо, быстро проводя языком по зубам. — Тебе же нравилось, как я готовлю… — Минхо хмурится, пытаясь понять, что в его словах могло настолько не понравиться Джисону. Пощечина не слишком сильная, но неожиданная и совершенно дезориентирует его так, что он чуть не падает на пол. — Приперся домой поздно, — цедит Джисон, — снова. Весь в ебучих засосах и синяках, — он наклоняется над Минхо и сталкивается с ним лбами, — как хорошо тебя выебал Чан, после того, как ты показал ему пируэты на пилоне? Альфа бодает его, отталкивая его от себя, и его лицо искажается болезненной гримасой. — Что? — тупо переспрашивает Минхо, получая пощечину по другой щеке. Джисон хватает его за шею и подтягивает его вверх, ставя на ноги. Минхо не успевает восхититься, насколько сильный у него альфа. Потому что становится страшно. Потому что от усталости и страха не удается как следует сосредоточиться, чтобы вырубить Джисона своими феромонами. Потому что, черт возьми, интересно, что происходит, и насколько далеко Джисон может зайти в гневе. Минхо всегда привлекал деструктив. Альфа тащит его к зеркалу и включает подсветку, чтобы в комнате был хоть какой-то свет. Он почти впечатывает его лицом в холодное стекло. — Посмотри на себя, — шипит он, — как вообще нужно было тебя обсосать, чтобы оставить такие засосы? Этим вы всю неделю занимаетесь с Чаном в студии? Минхо пронзает понимание происходящего недоразумения, но, прежде чем он успевает отреагировать как-либо нормально, его выбешивает беспочвенность обвинений. Они рождают в Минхо столько злости, что он выплевывает в ответ: — Мы с Чаном ничем таким никогда в студии не занимались. От феромонов Джисона его пробивает животный страх и волна возбуждения скручивает живот. Ревность в воздухе можно почувствовать на вкус: она кислая и вяжет на языке. Она наполняет рот ядом и презрением. Джисон снова хватает Минхо за шею, впивается пальцами в синие метки и большим — в главную из них. Он приближает их лица друг к другу. — На тебе, блять, моя метка! — Шепчет он ему в губы, — никого из вас это не смущает? — Тебя — судя по всему, нет, — хрипит Минхо ехидно. Он пытается выпустить свои успокаивающие феромоны, но не успевает выпустить их в достаточном количестве: Джисон просто бьет его по лицу еще одной пощечиной. Она хлесткая и приносит уже реальную боль. Омега из тупого принципа даже не хочет объяснять, что не так понял Джисон. Он хочет дать ему разрушить себя, а после — посмотреть, как он разрушит себя самого, когда тот поймет, что именно натворил. Только липкий страх мешает действительно насладиться моментом, который в любом другом случае мог бы показаться ему забавным — именно сегодня Минхо не в состоянии с легкостью подавить Джисона феромонами, тот будто стал сильнее. Может, играет роль приближающийся гон, а может, близость к его истинному наполнила его подобной силой. Адреналин и злость. Отчаяние и тот же страх. Знать наверняка невозможно, но то, что Минхо, будучи сильнее по феромоновому потенциалу в три раза, не может сейчас ничего сделать — пугает по-настоящему. Альфа почти бросает его на пол, и Минхо отмечает подсознательно — между холодным паркетом и пушистым ковром, он оказывается именно на пушистом ковре. Он наваливается на омегу сверху, прижимая его руки к полу, смотрит на него сверху вниз и в уголках глаз Минхо замечает злые слезы. — На тебе — моя метка, — повторяет Джисон, почти задыхаясь. Он наклоняется ниже и впивается зубами между шеей и ключицей. Обновляет метку. Все совсем не как в первый раз: нет эйфорической магии, и без нее это действительно неприятно больно, Джисон почти не контролирует силу укуса, и омеге начинает казаться, что тот просто откусит от него кусок плоти. Альфа издает странный сдавленный всхлип и приподнимается на руках, демонстрируя свои окровавленные зубы. — Ты — мой, — говорит он с истерическими, но самодовольными нотками, — и я не дам тебе уйти. Страх в Минхо уступает всеобъемлющей злости, потому что вопреки обычным омегам он — уж точно не тот, кто должен кому-то принадлежать или кому-то подчиняться. Чья бы метка на нем не стояла. Он спихивает Джисона с себя, отталкивая сильными ногами, и, забравшись сверху, больно бьет кулаком в челюсть. Он дерется по-настоящему, надеясь, что альфа хоть так поймет, что заходит уже слишком далеко. Джисон бьет в ответ, но не физически, а подавляющими феромонами, и Минхо валится ничком на пол. Внутренний омега хочет быть подавленным, хочет, чтобы его взяли, хочет подчиняться. Внешний Минхо не собирался никому подчиняться. Чтобы не тратить силы на обуздание внутреннего конфликта, он идет на хитрость: позволяет своему омеге вдоволь поскулить, призывая альфу о нем позаботиться. Джисон злой, мокрый от пота и, возможно, слез, на его скуле краснеет кровоподтек. Но это глубокий инстинкт, сидящий внутри них, и он бросается на зов своего омеги, обеспокоено всматривается в его лицо и обнимает. Трется о его щеку своей щекой и полностью убирает свои подавляющие феромоны. Дышать становится легче. Минхо хочет собраться с силами, чтобы вырубить альфу уже своими феромонами, но горячее тело на нем, все еще злое, пытающееся отчаянно успокоить своего омегу, спасти своего омегу от себя же — пьянит и выворачивает изнутри. Альфа сейчас крайне уязвим, и все, что хочет сделать Минхо, и все, что он делает, это мстительно и садистки вдруг произносит: — Неважно чья на мне метка, я всегда принадлежу только себе. Он мгновенно выпускает свои успокаивающие феромоны, чтобы показать Джисону, что его идиотская игра в ревность кончилась. По комнате распространяется мятный аромат. Бодрящий, он пускает приятный холодок по коже. Но альфа вдруг широко улыбается: подтеки крови вокруг его губ все еще темнеют в полумраке комнаты. — Метка, — весело шепчет он, — во мне немного твоей крови, ты меня сейчас не подавишь. Он не без труда поднимается, шатаясь, и усаживает Минхо на полу, прислоняя спиной к кровати. — Я не хочу тебя больше бить, — говорит альфа с сожалением и гладит Минхо по щеке, — но, если ты хотел игры в феромоны, я тебе их устрою, — он усмехается совсем жутко и, запрокинув голову, выпускает такое количество подавляющих феромонов, что у Минхо возникает реакция Флемена: у него мелко стучат зубы, а верхняя губа приподнимается, чтобы ощутить аромат цитруса в полной мере. Джисон стоит над ним, подсвеченный светящимся на всю спальню зеркалом. Свет красиво обрисовывает его грудные мышцы и мелкие волоски на коже светятся в темноте. Медовая кожа превратилась в гладь темной карамели, к которой невероятно хочется прикоснуться. Минхо побежденно и завороженно поднимает руку, чтобы провести ею по животу своего альфы, но тот хватает его за челюсть, заставляя открыть рот. — Я покажу тебе, чей ты, — говорит он, — и отгрызу тебе нахуй кусок шеи, если ты не поймешь этого. Минхо открывает рот и вся скопившаяся слюна стекает по подбородку на живот. Он чувствует, что под ним пушистый ковер немного намок — его омега в восторге от демонстрации силы своего альфы, выделяет смазку с таким старанием, что смазать можно по меньшей мере, целый поезд. Джисон водит своим членом по его обслюнявленному лицу, прежде чем затолкать его глубоко в глотку Минхо. Минхо обычно умеет принимать глубоко, но без предупреждения, подавленный феромонами, он давится и кашляет в яйца своему альфе, сотрясаясь всем телом от внезапного удушья. Он начинает бить Джисона по ногам руками и, когда удары становятся слабее, альфа вытаскивает из его глотки член, легонько бьет его, глотающего воздух, ладонью по щеке и строго спрашивает: — Кому ты принадлежишь? Минхо пытается отдышаться, феромоны все еще подавляют его, но он зло хрипит: — Себе, блять! Он не успевает ни эффектно зыркнуть на Джисона, ни мстительно улыбнуться, как Джисон снова засовывает в него член по самую глотку и прижимает его голову, упирая носом в лобок. — Нет, глупый омега, — смеется он, — ты принадлежишь мне. Ты — мой! Минхо бьет его по ногам, но вместо того, чтобы отпустить его, Джисон начинает вбиваться в него, трахая его горло, ритмичными и размашистыми движениями, давая лишь секунду свободы, чтобы тот мог вдохнуть. Он кладет руку на горло своего омеги, чтобы чувствовать, как в нем двигается собственный член и выпускает все феромоны без разбора. Он не утруждает себя контролем: лаймовые ревность, похоть, желание, мстительность и немного нежности, смешиваются с испуганной, но упрямой мятой и аромат мохито заполняет комнату, опьяняя. Хрипы, шлепки и хлюпанье только подстегивают Джисона, и он, боясь кончить раньше времени, прекращает свое наказание, чтобы коротко уточнить: — Кому? Он слышит хриплое: — Себе… Слышит, как Минхо откашливается, видит, как тот держится за горло, и рывком поднимает его, бросая на кровать. Омега внутри него пульсирует, течет и просит своего альфу, готовый в любую секунду кричать о том, что он — только его, Джисона, принадлежит ему, живет для него и хочет принять его узел. У него сейчас нет течки, но обновленная метка и феромоновый душ действительно подчиняют. Минхо отчасти ненавидит это, отчасти — мечтает, чтобы его альфа поскорее наполнил его. — Обломишься, если признаешься, да? — Джисон заламывает Минхо руки, заводя их за спину, держит оба запястья в своей руке и больно бьет омегу по заднице. Тот вскрикивает, но, вместо того, чтобы логично сжаться, он только больше прогибается в пояснице и Джисон даже в полумраке комнаты видит мокрые, покрытые смазкой ноги, — течешь, как блядь, а все изображаешь гордеца, — альфа проводит рукой по мокрому анусу, засовывает внутрь большой палец и вдруг чувствует мятный холодок покорности, который исходит из его омеги. — Чей ты? — уже спокойнее спрашивает он, предвкушая победу. — Черта лысого, — хрипит Минхо. Джисон закатывает глаза и еще раз шлепает Минхо по заднице — больнее, мокрой от смазки рукой. — Чей? — рычит он, царапая нежную кожу омеги, когда сжимает до боли его ягодицу. — Иди нахуй, — омега огрызается уже слабее, но мята в комнате все сильнее выдает его покорность, а задница подается назад, почти ложась в руку Джисона. — Упрямая дырка, за что мне такое наказание… — бормочет альфа, в азарте еще пару раз хлопая его по ягодицам рукой. Минхо поворачивает голову в сторону зеркала и видит, как Джисон, ехидно улыбаясь, приставляет головку члена к его входу. Омега щурится в предвкушении, расслабляясь, но… не чувствует ничего, что было бы похоже на проникновение. Член у Джисона действительно большой, не почувствовать даже головку было бы странно. Он открывает глаза и смотрит в зеркало, чтобы понять, что происходит. Джисон смотрит на него через зеркало и улыбается. Не двигаясь. — Чей? — одними губами спрашивает он. — Иди нахуй, — одними губами повторяет Минхо, прежде чем податься бедрами назад, в попытке насадиться на член альфы. Джисон двигается симметрично назад и внутри все еще болезненно пусто. Омега разочарованно и позорно подвывает, Минхо злится, но не винит свои инстинкты — принадлежать кому-то не менее приятно, чем быть независимым. Особенно когда принадлежишь своему альфе. Минхо смотрит на Джисона в зеркало, тот все такой же внушительный и сильный, мерцает карамельной кожей, победно и ехидно улыбается, облизывая губы. Он отпускает руки Минхо — тот уверен, потому что заботится, чтобы его руки не затекли — и поправляет свои влажные еще после душа волосы, зачесывая их пятерней назад, пропуская пряди между пальцами. На его длинной шее — одна крупная вена, а на руке — много мелких, они контрастно выделяются в полумраке. Минхо вдруг осознает, что феромоновый душ кончился. Что по своей воле стоит на кровати в коленно-локтевой. Пялится на своего альфу, который дразнит его членом. Он мягко смеется и тихо говорит: — Я твой. — Что? — со смешком переспрашивает Джисон, для убедительности прислоняя ладонь к уху, — не расслышал. — Я принадлежу красивому, сильному, но глухому альфе, — говорит Минхо уже громче. Джисон низко хохотнул и, от этого звука, у омеги внутри все перевернулось, — я принадлежу тебе, Хан Джисон, — повторил он хрипло, — я твой. Джисон одним движением вставляет член на всю длину и Минхо передергивает от резкого контраста наполненности. Он стонет, запрокинув голову, украдкой поглядывая на зеркало и на то, как Джисон в нем, обхватив его бедра сильными руками, натягивает его на себя, напрягая мышцы. Зрелище невыносимо сексуальное, а принадлежать Джисону сейчас — единственное, что хочет Минхо. Сам Минхо, а не только его омега. Толчки сильные и ритмичные, а Минхо слишком долго сдерживал себя. Ноги уже не держат и он, расслабляясь, падает на кровать и скулит, высоко стонет и мечется, не сдерживаясь, пока его альфа, придерживая его за бедра, продолжает вбиваться в него, доводя их обоих до оргазма. Минхо уверен, что еще секунда — и он кончит не прикасаясь к себе, но Джисон останавливается, крепко обхватывает основание его члена пальцами и неровно спрашивает: — Напомни… чей ты? Омега скулит и извивается. — Твой. Я — твой, — хнычет он. Джисон удовлетворенно хмыкает и ложится на Минхо сверху, придушивая одной рукой и впиваясь в бедро другой, двигается внутри вдруг медленно и сладко, болезненно стимулируя своего омегу внутри. — Чей? — требовательно рычит он ему в ухо. — Твой, — шепчет Минхо тихо, не имея из-за легкого удушья достаточно воздуха, — только твой. Джисон ускоряется всего на пару минут, прежде чем кончить глубоко внутрь, помогая Минхо дойти до оргазма рукой. Он ложится рядом и вставляет в своего омегу два пальца, ощущая, как сжимаются мышцы. — Может, моя сперма внутри тебя не даст тебе забыть, чей ты, если метки тебе не хватает, — говорит он вдруг необычайно печально. Минхо поворачивает к нему голову и устало шепчет: — Если ты хочешь грубого секса, в следующий раз просто предупреди. Я сегодня даже немного испугался… Джисон удивленно приподнимает брови: — Я не хотел грубого секса. Я просто не смог себя сдержать, понимая, что ты мне изменил, — он переворачивается на спину, вынув пальцы из задницы омеги, обтирает их о простынь, и смотрит в потолок. Его лицо искажает болезненная гримаса, — я бы не стал откусывать у тебя кусок шеи. Если ты хочешь уйти к Чану… — он отворачивает голову от Минхо и шумно сглатывает, — можешь уйти, я… я же не могу тебя держать силой, в конце концов. От Джисона исходит такая вселенская печаль, что Минхо невольно ежится, ощущая его боль через феромоны. — Ты ахуел? — спрашивает он тихо и зло, — какое еще «уходи к Чану»? Я с ним второй раз ни за что в жизни встречаться не буду, я от скуки сдохну! Джисон встает с постели скривившись: — Мне радостно, что он тебя не смог удовлетворить, но мог бы не рассказывать, как вы сегодня трахались? Я не хочу это слушать. Минхо вдруг пронзает осознание: — Подожди, ты не знал, что мы с Чаном встречались в старшей школе? — спрашивает он, поднимаясь с кровати, чтобы не терять Джисона из поля зрения. Сперма неприятно вытекает из задницы на простынь, горло саднит после грубого минета, и говорит он хрипло и негромко. Джисон включает свет в комнате, они оба щурятся. — И ты решил к нему вернуться, — кивает альфа, — понимаю. Он правда хороший парень, денег у него больше, семья покруче… я… — он с силой проводит пальцами по губе, задумчиво растирая ее, — я правда понимаю, Минхо. Прости, что обновил метку, но Чан — тоже доминантный, он, наверное, сможет ее перебить… — он вдруг находит интерес в своих ладонях, которые пытается пристально разглядывать, с силой закусывает губу, а когда он наконец, вскидывает голову, Минхо видит в его глазах слезы, — можем и свадьбу не отменять, — говорит он тихо, — просто вместо меня придет Чан и все. Перебьет… метку, — он шмыгает носом и отворачивается, качая головой, — не буду врать, что рад за вас, прости. Минхо, уже пришедший в себя, вне себя от злости. Он собирает в себе все успокаивающие феромоны и распространяет их по комнате, в надежде, что их достаточно для того, чтобы альфа хотя бы перестал нести бред. Выходит даже лучше — Джисона припечатывает к стене мощной волной мяты. Он стекает на пол и садится, уткнувшись лбом в свои колени. — Спасибо, — говорит он тихо, — так спокойно… Минхо быстро выходит из комнаты и возвращается с чем-то, зажатым в ладони. Он опускается на колени перед Джисоном и обнимает его, прижимая головой к своей груди. — Мне не нужен какой-то хороший другой альфа, — говорит он, — мне нужен мой, конченый альфа, который похитил меня, чтобы сделать своим. Мне нужен альфа, который поднял на уши весь город, чтобы выбить мой любимый ресторан для свадебной церемонии. Мне нужен мой, истинный альфа, — Минхо приподнимает голову Джисона и смотрит ему в глаза, — мне нужен ты. Джисон улыбается слабо и недоверчиво прежде чем болезненно вскрикнуть. — Айщ! Что это? Минхо перестает катать у него под ключицей миофасциальный мячик с шипами и демонстрирует его, раскрыв ладонь. — Вот, познакомься, это автор моих сегодняшних «ебучих засосов», — смеется он, — завтра у тебя такие же будут. Будешь сосать у меня на коленях? — Что это за орудие пыток? — Джисон забирает у него мячик и крутит его, рассматривая. Минхо смущенно ведет плечом: — Мы тренируем выступление с детьми на конкурс танцев. Там будут фотографы и мой сраный бывший из универа тренирует наших соперников. Хочу выглядеть ахеренно, а я сплю по пять часов из-за тренировок и отекаю. Ты позавчера сам сказал, что у меня «милые щечки». — Но ты мне так все время говоришь! — Возмущается Джисон. — Потому что твои щечки милые, а я просто как бухарик после запоя отекший, — пробубнил Минхо, выкидывая мячик вглубь комнаты. Джисон задумчиво проследил за его полетом. — То есть, у вас ничего не было сегодня с Чаном? Минхо больно толкает его в плечо: — У нас вообще ничего с Чаном не было! Старшая школа же… он даже целовался так скучно, что я сразу понял, что надо сворачивать все в сторону дружбы. — О… — негромко бормочет Джисон, — а синяки на бедрах? Омега возмущенно фыркает, берет его за руку и кладет ее себе на бедро: — Вот эти пять — все твои пальцы, — говорит он, — а вот это — я реально бьюсь о наши колонки в зале, я сплю по пять часов и сутками танцую. Я если не танцую, вообще еле передвигаюсь последние два дня! Альфа рассеянно и нежно гладит синяки Минхо. — А чего вы их не повесите на стену? Колонки? Минхо пожимает плечами: — Ну приди и повесь… — А пилон? — вдруг вскидывается Джисон. Минхо смеется: — Ты бы видел, что Чан на пилоне делать умеет… ты бы сам к нему ушел, — он встречается со строгим взглядом альфы и добавляет уже серьезно, — да угорали просто, я вспомнил, что в студенчестве брал пару уроков, было интересно, удержусь вообще или нет. Джисон качает головой и прячет лицо в ладони: — Я такой идиот, — стонет он, — прости меня, я сделал тебе больно, я… — он поднимает на своего омегу виноватый взгляд, — ты испугался меня. Я дерьмовый альфа. Минхо вскидывает голову к потолку и пару минут думает, прежде чем заключить: — Ну, если ты испугал меня, доминантного омегу, то у меня реально самый крутой доминантный альфа. Джисон смущенно улыбается, все еще чувствуя вину, и Минхо мстительно добавляет: — Но завтра я тебя так в рот выебу, говорить сутки не сможешь!