Письмо

      Гедеон мог с уверенностью сказать, что Люмьер Уолдин — самый неразумный человек, который только есть. Додуматься только, оставить письмо в книге, которую он мог даже не дочитать! А если бы пришлось кому-то одолжить?       Но злость быстро ушла, и вместо произношения проклятий, что могли упасть на голову Уолдина, Хитклиф осторожно взял письмо, отложив книгу. Проведя кончиками пальцев по мягкой, слегка состаренной бумаге, он заворожено рассматривал чужую подпись. Каждый раз ощущался как первый, хотя редкостью это не было.       Развернув лист, взгляд зацепился за уже родной аккуратный почерк. Текст, будто бы написанный пером, а не ручкой. Хотя, зная Люмьера, возможно так и есть. Содержания бывали разные, от рассказов и историй, до стихов чужого и собственного авторства. Это было почти романтично, не нервничай Гедеон, что кто-то кроме него мог увидеть это. «Я вижу облик твой во сне, Где снежный гриф парит в вышине, Как в мечтах, не зная бед. Он тянется к звёздам, ввысь, Свободный, не знающий границ. И рядом мчусь я, орлом возносясь, Но не звёзды тревожат душу сейчас. Ты — мой свет, мой путь во тьме, Звезда, что светит лишь мне. Эта преданность — сладкий яд, Что пью я вновь, бесконечно рад. И пусть сгорит вокруг весь мир, Лишь ты важнее всяких сил. Ты — смысл мой, мой мир, мой свет, И без тебя лишь пустота в ответ».       Гедеон не редко задавался вопросом, откуда у Люмьера столько времени, чтобы писать подобное из раза в раз, ещё и подкидывать, но никогда не возмущался. Вовсе наоборот, он хранил их секрет в тишине. Более того, у него сохранено каждое письмо. Абсолютно каждое, за годы их знакомства.       Иногда Хитклиф хотел прислать что-то в ответ, показать, как на самом деле это важно для него, но никогда не доходил до конца — потенциальные письма оказывались разорванные в урне, или белый лист оставался просто белым листом.       Гедеон бережно сложил письмо в ящик стола, к остальным, и достал чистый лист бумаги. Ручка оказалась в руке неосознанно быстро.       «Мои крылья — твои слова...».       В голове пустота. Нет, не пустота. Наоборот, слишком шумно, чтобы выхватить что-то одно. Гедеон вдохнул, пытаясь собраться с мыслями, и продолжил выводить слова. Его почерк можно было назвать изящным, но был достаточно мелким, в свое время приходилось постараться, чтобы сейчас он был читабельным.       Час.       Два.       Гедеон отложил ручку, перечитывая написанный в тишине текст. Желание отправить бумагу в урну оказалось слабее, чем ранее. И чтобы не потерять хотя бы такую уверенность, он сложил лист в конверт, подписав коротким «Для Люмьера от Г.Х.» (хотя написать «от твоего ночного кошмара» было достаточно соблазнительной мыслью) и отложил. «Забудет» он отдать или нет, будет зависеть только от настроения.       Не забыл. Оставил его на столе, когда Уолдин оказался снова в гостях. И специально отошел на кухню, лишь бы не наблюдать за реакцией в моменте. Не то, чтобы он боялся, просто это было в новинку.       А когда Гедеон вернулся, вместо комментариев, был затянут в нежный поцелуй и время для них остановилось. Тепло губ заменило все слова. Мир сжался до одного момента, до этой близости, где всё остальное теряло смысл. Это прикосновение таило в себе всю нежность, которую нельзя было выразить словами, и желание сохранить этот момент навсегда. Рука Люмьера легла ему на талию, слабо сжав, пока Гедеон приобнял его за шею. Для них больше ничего не имело значения.       Люмьер отстранился, совсем немного, оставив между ними лишь дыхание. В его глазах светилась нежность, он смотрел, будто хотел сказать что-то важное, но знал, что слова будут лишними. Они оба всё давным-давно понимали.       За окном уже темнело, но, ни один из них не замечал этого. Всё, что действительно важно, было здесь, в тепле их объятий, где не было места ни людям, ни времени, ни прошлым тревогам. А на столе продолжал лежать раскрытый конверт. «Мои крылья — твои слова, Твой шепот — сила и высота. Они меня поднимают ввысь, Где светит мир, где сбываются сны. Твоя улыбка — мой маяк, В буре жизни — верный знак. Сквозь тьму я вижу ясный свет, С тобой преград для счастья нет. Твой голос — музыка души, В нем звезды ночи и тишины. В твоих глазах — моя весна, Моя любовь в них вечно юна. Гедеон Хитклиф».