Говори за себя

Педри отдалялся.  Это была мысль, с которой Гави засыпал и просыпался, которой нещадно доводил себя на тренировках, исподтишка поглядывая на родное лицо, которую не мог игнорировать, которую хотел бы навсегда забыть.  Педри не просто отдалялся, он отталкивал. Не давал больше обнимать, не позволял себе случайных касаний, не глядел между делом, не улыбался. Больше не ему. Только теперь почему-то Гави позволил себе хотя бы внутренне признать очевидное. Признать, что никак не мог без него. Что не было никаких уже сил притворяться, что жизнь вдруг теперь ничем не пахла, никак не выглядела и совсем не звучала. Что всё вокруг стало пресным, бесцветным и до тошнотворного бессмысленным.

***

Тем утром решительно ничего не изменилось, и пока Фирмин и Марк беззаботно щебетали около углового флажка, Эктор и Пау дурачились на бровке, а остальные неторопливо приступали к беговым упражнениям, Пабло пялился в одну точку, не в силах лишний раз пошевелиться.  — А?  Из транса вывела чья-то рука на плече и что-то неразборчивое прямо над ухом.  — Я спрашиваю, ты в порядке?  Рафинья осторожно сжимал его плечо, участливо заглядывая в глаза.  —А, да. В норме. —Пабло, по-моему, тебе нужно поспать. Так дальше не пойдёт. Ладонь Рафиньи была большой и тёплой, и Пабло вдруг захотелось прижаться к нему и громко разрыдаться. Вместо этого он с усилием поднял взгляд и выдавил улыбку: —Я просто заигрался в фифу вчера и не уследил за временем. Я в норме, говорю же. Рафинья, очевидно, понял, что он врёт, но виду не подал. Пабло знал, что уж он-то видел и слышал всё, и, конечно, делал выводы, но даже ему не хватало сил признаться. Уж точно не сейчас. —Ну, ты это… держись, короче. И дай знать если что. Рафинья неловко похлопал Гави по плечу и вернулся к упражнениям, напоследок ещё разок бросив обеспокоенный взгляд на одноклубника. Гави только больше захотелось прижаться к кому-то и тихо расплакаться. Вместо этого он отвернулся и поморщился, отгоняя непрошенное знакомое ощущение в глазах и носу.