Без завтрака.

Течка наступила слишком резко и неожиданно. Парень точно не ждал её так скоро, так ещё и рядом с возлюбленным. Вспоминая все прошлые разы, Джон однозначно понимал, что его ждёт. Никакие блокаторы его не спасут, ведь Лололошка в любом случае будет рваться "помочь". Доброты ему не занимать, как и извращенности фантазии и мыслей. Особенно тяжело было Джону, когда у второго самого текла задница в буквальном смысле. Он подставлял свою дырку под любой удобный момент: на кровати, как только проснется; в ванной у раковины, на столе и кухонном гарнитуре; даже на работе и на улице в фотоавтомате. С того раза так и остались фотографии того, как Ло усаживется на Джона своей упругой задницей. Ух... Даже до мурашек пробирает, от такой вкусности.  Теперь Джону не привыкать, поэтому он даже не сопротивлялся, когда голубоглазый упал на кровать и прижался к нему, опаляя шею горячим дыханием, и нежно смакуя зубами и языком, не забывая часто целовать. Естественно готовка завтрака отошла на второй план. — Вот тебе и доброе утро, не так ли, Джон? — с насмешкой спрашивает он и понимает, что у второго кончается терпение и стираются какие-либо рамки приличия. — Ты решил поиздеваться, перед тем, как отыметь мой зад, не так ли? — грубо отвечает парень, нехотя — даже нет — неосознанно подставляя шею под поцелуи, а пахом двигаясь ближе. — Как же без этого, мой милый учёный... — он приклеился к плечу и оставил очередной засос-метку. Её было необходимо обновить, дабы никакие самцы не лезли к ним. Хоть это и звучит не очень убедительно, но одного такого альфу Ло однажды чуть не придушил, когда тот нагло лез к Джону. Причем, его совсем не смутили обручальные кольца и метки... До чего же эти животные отвратительны. Никаких приличий, даже на улице! — Ну, Ло... — захныкал он и прикусил губу, как осознал, насколько это жалобно и вызывающе прозвучало. — Что, Джон? — Лололошка провел рукой по бедрам и поднялся выше, задирая домашнюю футболку до груди. — Что, мой хороший? Ну? Скажи... — Заткнись! — прохрипел кареглазый и повернулся к нему лицом, забираясь языком в чужой рот и по-хозяйски завладевая его губами. Поцелуй был грубым и до неприличия пошлым. Джон растаял от своего же порыва. Сколько было желаний в этом юрком язычке. Он неимоверно много заливал, нёс чересчур умную чепуху и вечно активно выражал недовольства. Но теперь, он выражает полные противоречия своим ранним словам. Заткнуться? Да с такой крошкой грех не послушаться. Хотя спорить с ним Лололошка однозначно любит... Только знали бы, как Дейви любит — по своей редкой инициативе — оторваться на чужом теле. — Это значит, что-о-о?? — расплылся в чеширской улыбке голубоглазый. — Это значит, хватит бесить меня, пустоголовик. — нахмурился уже смущённый парень, и закрыл глаза, дабы привести дыхание в порядок. Обычно он практикует это после секса, но тут, видимо, дела пошли на обгон, раз его уже так прёт. Что интересно, даже с течкой этот удивительный человек умудряется сохранять здравый рассудок. Хотя, сейчас он уже явно сильно помутнел. Но обычно он умудряется даже что-то делать и работать. Блокаторы есть — ясное дело. Хотя нет... Ло блокаторы прячет на крайняк. Как думаете, кто за его течкой следит? Кто со сбоями гоняет второго, и вечно вытрахивает из него душу? Верно! Муж обо всём позаботился, дабы второму было комфортно проводить этот трудный период. Какой же он несносный. Хотели бы они детей? — Вопрос спорный. Не думаю, что это принесло бы свои плоды. Зачем им это? Может Ло и задумывался об этом, но Джон однозначно был против. Им детей самим не поиметь, а брать ответственность за чужих не хочется. Но речь у нас о другом. Вот один уже сидел на краю кровати, а тонкие ножки свисали на чужих плечах. Поза многообещающая, как и проникновенный взгляд голубых глаз, что фактически почернел от неимоверного возбуждения и выдержки. После нескольких годов таких практик, излишне много хочется брать, зная тела друг друга наизусть. И даже не наизусть — они друг в друга въелись. Даже без течки очень, — черт возьми — просто невероятно сильно любят доставлять себе массу удовольствия. Но вот головка утыкается в его щёку. Тот самозабвенно улыбается и трётся о него, даже не прикасаясь руками и губами. Это лёгкое касание выбивает весь воздух из лёгких пассии. Эти нежности так возбуждают, так заставляют мотор в груди заводиться и трещать от огромных нагрузок. Это неизбежно. Так легко целовать и оттягивать крайнюю плоть, облизывая сочащуюся в соках дырочку. Он действительно держится в напряжении, как и покосившиеся глаза и изогнутые брови на лице. — Пожалуйста, хватит томить молоко в половнике, ебаный ты... — и тут же обрывается на полустоне, когда головка тычется уже не в щеку, а за щеку и гладит чужое нёбо. Сладкий запах слишком резко окутывает всю комнату, погружая в свои пленительные чары. Он и до этого был удушающим, но сейчас — необходимо было написать об этом именно в сий момент, — он убивает все живое в округе. И это слишком гиперболизированно, но без лишних слов очевидно. Паренёк всецело поглощал своим языком и ротовой полостью набухший член двойника, который судорожно пытался дышать ртом, держась одной рукой за грудную клетку, другой — за корни мягких, влажных от пота, волос. Он даже не заметил, как погрузился в процесс... Джон мягко обнимал своими ляжками голову парня, прижимая к себе, рефлекторно вздрагивая и насаживая нижнего на свой орган. Слов мало, чтобы описать столь жаркую картинку, прошу, просто представьте: Стоит один одинокий сахарный тростник. Стоит себе не колышется, но тут его срезают. Да так под корень, что он просто улетает под напором чужих рук. Такой хруст, сладость, ох, какой охренительный аромат — прошу вас заметить. Этот тростник отжил свое — в чужих руках слаще. Так и Джон. Этот сексуальный учёный, которого, что в костюме медсестрички, — да они и такое с Ло практикуют — что в семейных трусах, (а порой и без них вовсе) хочется до одури взять и втянуть глоткой и дыркой, а может натянуть на не сильно жирный, но вечно напряженный член. Трах, трах, трах! Стоп, стоп... — Ты такой сладкий. А твои феромоны... — парень отстранился от органа всевластия, и с особым акцентом втянул ноздрями пленительный цитрусовы аромат, с чем-то очень мягким, сливочным. Он никогда не надышится этой липкой и тягучей гаммой вкуса. Тут, оборвав все эти мечтания и обострившиеся ощущения, — однозначно провоцирующие собственную течку — его вновь грубо натянули, и нарочно сильно толкнулись в горло. — Заткнись, — прокряхтел омега и облизнул окантовку губ, а после прикусил нижнюю, пухлую и красную, от глубоких и грубых поцелуев, которым ещё ранее уделили малость внимания. Ло с улыбкой вобрал в себя весь ствол и быстрым темпом стал двигать головой, чувствуя, как член становится твёрже, а стоны в громкости набирают обороты свыше шестидесяти децибел. — Ло, о-о-ох, да, Господи! — Кареглазый закатывает глаза, а живот извивается как волна или змея. — Боже, да-да, да! Пожалуйста... — заскулил тот, как волк на луну и захныкал, глотая собственную горячую слюну, с каждым движением вбирая больше воздуха в себя, хрипя и дрожащим голосом умоляя его глубже взять — вбить в гортань. Дейви ещё сильнее сжал голову парня между ног и пятками стал толкать того, сжимать пальцы от нарастающего удовольствия, которое выплёскивается ярким оргазмом в чужое горло. Сперма обволакивает рот пассии. Тот глотает смесь и прикрывает заслезившиеся глаза. — В этот раз ты так быстро закончил, — фактически простонал шатен, как отстранился и после, с особой яростью, под сильным эмоциональным порывом, впился в мягкую кожу бедра, оставляя очередной засос на возлюбленном. — Ай-х-х! Черт, Ло... — с тяжелым дыханием возмутился парень и откинул голову назад, при этом перебирая локоны влажных волос. Он тоже вдыхал запах чужих феромонов, и с упоением выдыхал, прикрывая глаза. Пульсация сходила на нет, как и больная чувствительность. — Ты бы ещё осудил меня за реакцию организма, глупыш. — Уже более ласково продолжил он, когда почувствовал, что усмирил дыхание, а его партнёр ласково вылизывал укус и ноги в общем целом. — Ни в коем случае, родной, — голубоглазый хитро улыбнулся и поцеловал головку упавшего члена. — Однако, мы ещё не закончили. Ложись на живот, поднимай свою попку. Джон послушался и, падая на мягкую простыню, перевернулся. Он удобнее уткнулся в подушку, подминая её под себя, чтобы после захлёбываться в стонах и сдерживать их, кусая ткань. — Во время течки ты такой послушный... — усмехнулся Лололошка и облизал всё еще пульсирующую и, уже чересчур влажную промежность. — Ну какой ещё альфа будет так с тобой нежно общаться, м-м? Конечно, тебе он не нужен, мой милый... — он собственнически закончил свою речь и прошелся кончиком языка по кругу мышц, — я тебя люблю, Джон, знал бы ты насколько... — Откровенно громко и с улыбкой прошептал парень, прежде чем поцеловать крестец и прижаться к чужой спине всей грудью. — Ты невыносим, Лололошка... — прохрипел он, но своевольно прижался к нависшему телу. — Я тебя тоже... — почти неслышимо пробурчал тот, окрашиваясь в бордовый. Он не глупый и знает, что его особенные красочные слова любви было слышно. Он всегда стесняется признавать что любит. Даже если они супруги — ему это не мешает стебаться над возлюбленным и чересчур редко говорить что-то ласковое. — Невыносим, но ты выносишь, а ещё... — Он направил свой вставший орган в чужое всепоглощающее нутро, — ты чертовски сильно течешь по мне, малыш... — утробно проурчал он, когда полностью вошёл в родное податливое тело. — Я... — он поперхнулся своей же слюной, как почувствовал, что его заполнили до краёв, до вытекающей природной смазки. — Ло! — Толчок. Сильный. Удар по самому приятному комку нерв. Чистое удовольствие во плоти, когда в тебя пихаются, когда из тебя душу выносят, выбивают столь горячей спермой. Он излишне ярко толкается внутрь, срываясь на бешеный темп. Его рыки были сравнимы с животной страстью. Таковым это сплетение и можно было назвать. Шлепки, скулёж и даже кровь на губах, от слишком сильно прикусываемых криков. Плевать им на соседей — все уже давно знают эту ебнутую пару, — их больше ебало их эмоциональное состояние. Слишком нестабильно для двух омег, которые решили спариться, вначале течки одно, без злоебучих блокаторов!! — Джон! — так же любвеобильно и ярко стонет парень, когда его окольцовывают и сильно сжимают мышцы. — Ох, мой Джон... Мой Харрис... — нарочно сильно рычит на согласном "рр" и нагло тяпает зубами за загривок. Да чем он черт бери лучше альфы?! Да! Именно! Насколько было ярко это сцепление. Хотя его нет! И в такие моменты ученый слишком сильно хотел бы чужого взбухивания внутри, больного отстаивания узла и ребёнка, мать вашу. Да, он сходит с ума, от их многочисленных сексуальных утех. Потом даже не будет помнить своих бредовых мыслей. Но всегда есть истина. Ему и с омегой ахуенно. — Твой Харрис! — Лишь в очередной раз изливается с громким стоном парень, окончательно вкачивая в себя чужую сперму. Глаза вытекают из орбит, а слюни вперемешку с кровью впитываются в подушку, которая мешала дышать. Он отбросил её в сторону и громко задышал, ещё выстанывая всё свое восхищение и оргазменное удовольствие. — Люблю тебя, — уже в полудрёме пробурчал омега под течкой, как наркотой, и с чужой помощью слез с органа. — И я тебя, — лишь целовал второй и укладывал рядом с собой. Итоги подвели. Может в дальнейшем они ещё не один раунд обыграют, но сейчас оба устали. Ну что? Оба крышесносно кончили. Хотелось ли завтрака? Уже нет.​