Самое правдивое гадание

Агния потушила оплывшую свечу и убрала со стола миску с водой, в миг из золотой превратившейся в серебристо-белую. Луна светила так ярко, что скрыться незамеченной, увы, не получилось бы. Впрочем, Аннушка не чувствовала в себе сил ни сбежать, ни шагнуть вперёд ― ноги словно примёрзли к полу. ― Агния, ― сипло позвала она. Голос, как и храбрость, изменил ей. ― А мне ты уже не сумеешь погадать? ― А ты хочешь погадать? ― обернулась к ней изумлённая Агния. ― Я думала, тебе боязно ворожить. ― Мне не ворожить боязно, а… я себя выдать не хочу, ― потупилась Аннушка, будто ожидая, что её как следует отругают. ― Подруженькам моим хороший жених нужен, а мне один-единственный. Обрадуюсь слишком или огорчусь, они всё смекнут, допытываться станут, а я им своей тайны доверить не могу. ― А мне доверишь? ― усмехнулась Агния, поманив её к себе. ― Ты и так всё знаешь. ― Но я же над тобой не потешаюсь, что же ты от боярышень таишься? ― Да ведь Иван Иванович им братец двоюродный, к тому же они решат, что я загордилась, ― промямлила Аннушка, садясь за стол с таким обречённым видом, словно её заставили прийти сюда под страхом пытки. ― Подумаешь, они тоже не от лавочников сватов ждут. Я никому не скажу, хотя ничего зазорного в твоём желании нету. Ты же у нас красавица, умница, ― пропела Агния, одним прикосновением наново зажигая свечу. ― Кому, как не тебе, в царевны метить? ― В том-то и дело, что я хочу Ивану Ивановичу женой стать, а не царевной. Не будь он царевичем, я бы и тогда его любила. Скажи, а как по-твоему, очень дурно, что я его на целых полгода старше? Этот вопрос давно тяготил Аннушку. Всякий раз мысль о том, что она родилась в разгар лета за целых семь месяцев до рождения наследника престола, точно старила её на десяток-другой лет, и она считала себя настоящей каргой, завидовала шестнадцатилетию Настасьи. Агния, принявшаяся расплетать ей волосы, только прыснула со смеха. ― Глупости! Смотри, какая ты ладненькая, коса у тебя с кулак, задушить можно! Ты у нас загляденье, прелестная как русалка, только сразу видно, что душа у тебя добрая и чистая. А как на тебя мужчины смотрят, ох, ― красноречивость этого вздоха и последовавшего за ним молчания, мигом раздули в сердце Аннушки смятение, как ветер раздувает пламя. ― Так коты на вершки смотрят! ― Мне, признаться, не по нраву, когда так глядят, ― поёжилась Аннушка, перекладывая волосы вперёд, как если бы и теперь кто-то мог перепачкать её своим вниманием. ― Я как мне про замужество говорить начали, так и стала мужчин бояться. Мне моя нянька твердила, что все стыдятся, но я вижу, что у меня не так, как у других девиц. Я всегда много деточек хотела, чтобы в доме все друг друга жаловали, любили, но вот муж… Ты с чудищами сражаешься, тебе смешно, наверное, меня слушать, но я до того, как Ивана Ивановича встретила, даже думала в монастырь уйти. Агния, до того такая весёлая, однако не засмеялась, а даже наоборот будто переняла, угостилась её грустью. ― Он такой добрый, милосердный, рядом с ним вокруг светлее делается. Всего ничего с ним беседовали, когда из Москвы бежали и на привале столкнулись, а сразу все тревоги, как снег под солнцем, растаяли. Мне все мужчины до него грубыми, жестокими казались. И бороды у них эти… даже у крёстного борода колючая. Не должно быть так, но я как представлю, что меня муж целует, а у него борода и руки мохнатые… ― поморщилась Аннушка. ― А запах, аж тошно становится, когда думаю, что на утро после свадьбы, постель так пахнуть будет. Уж лучше лошадью. ― Ну они, видать, в походах от бани отвыкают, ― задумалась Агния, вылавливая ложкой кусочки воска из воды, ― хотя не все. До утра могу Басманова распекать, но он как будто с собой охапку цветов носит. ― Пожалуй. Только я бы за него замуж всё равно не пошла, ― поторопилась прибавить Аннушка, словно не скажи она этого, её завтра же сосватали бы за Фёдора. ― Я тоже! Даже если бы он умолял, на коленях полазал, рыдал и волосы на себе рвал, ― бледный свет луны украл все краски, но Агния будто бы покраснела, хвастаясь своей непреклонностью. ― А мне бы его, наверное, стало жаль, хотя он злой и за такого мужа всегда совестно. А вот с Иваном Ивановичем… ― вот чьими поступками можно гордиться, вот чьи дела не нужно перед образами отмаливать! Аннушка мало знала о царевиче, но всё, что ей было о нём известно ― всё было прекрасно. Настолько прекрасно, что даже пожелай она выдумать ему какой-нибудь новый добродетель, у неё бы ничего не получилось, хотя мечты о нём часто лишали её сна. Случайная встреча на исповеди, прогулка у ручья, венки или подаренные ей взамен потерянных перчатки, чтобы у неё не мёрзли руки ― как это было бы чудесно, сладко, но увы, этими грёзами она могла обрамить всего пару настоящих воспоминаний. За всё время они говорили от силы несколько минут, зато каждая из них пьянила Аннушку надеждой на взаимность, ведь не обратился бы к ней царевич, когда рядом были его двоюродные сестрицы, не будь она ему хоть капельку мила. Кто знает, вдруг их мечтанья уже давно обвенчались друг с другом где-то среди ясных звёзд и облаков? ― Второго такого не сыскать. Оторопь берёт, как помыслю, что могу другому принадлежать. Я не забыла, что вы замуж не выходите, но всё-таки ты… ― слова встали комом в горле. Аннушке уж расхотелось знать своё будущее, гораздо любопытней ей было, одинока ли она в своём недуге. ― Меня мужчины не пугают, верно, как раз оттого, что вековухой помру, а знала бы, что злодей какой или дурак надо мной власть иметь будет, тоже боялась бы, ― даже удивительно, какой у Агнии нежный голос, когда она не над чем не потешается. ― Хотя, может быть, страха во мне нет, потому что в школе Федот и Белозар мне как братья родные были, мы вместе с ними зелья варили, в лес сбегали ночью, кикимор звали, потом от них убегали, всё с ними поровну делили. Хотя нет, вру, они меня беречь пытались, как умели, а Белозару до сих пор единственному могу о себе что угодно рассказать. ― Был бы у меня братец, он бы меня тоже научил женихов не бояться, ― черты представившегося ей брата скрыла тень, и даже личину её помолодевшего отца ей не удалось прицепить на этого безымянного истукана. ― Ох, а вдруг меня на смотр не возьмут? Скажут, у Колтовских род худой, я одна-одинёшенька у батюшки была. Ни брата, ни сестры. Ах, как странно ― но выбирай Аннушка себе из всех, кого она знала, сестрицу, взяла бы не дочку Никиты Романовича или Вареньку Сицкую, а Агнию ― как раз для святок мечта… Хотя чего на праздник грешить, просто обе они сиротки, из милости Захарьиными обогретые. ― Пусть на себя подглядят. У царя вон тоже род худой! Не успела Аннушка ужаснуться столь крамольным речам, как Агния вручила ей зеркальце и повелительно указала пальцем на словно подпираемое седыми лучами окно. ― Хватит, возьмут-не возьмут. Поворачивайся спиной к окну и повторяй: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный». ― А разве свечечка не нужна? ― засомневалась Аннушка, тем не менее послушно ловя лунные блики зеркальцем. ― Свечи только для предсказаний по воску годятся, а старшие послушницы всегда на месяц полагались. Это самое правдивое гадание, ― как бы согласная сама с собой кивнула Агния. Анушке подумалось, что луна и правда надёжнее свечи, но зеркальце отражало лишь её собственное будто вылепленное из снега лицо. Глаза её округлились, словно, пошире распахнув их, она сумела бы больше разглядеть, но ничего не изменилось: никто не промелькнул за её спиной, не тронул за плечо, не дёрнул за волосы. ― Я всё-таки в монашки пойду? ― подняла она глаза к помрачневшей Агнии. ― Гляди ещё, ― строго, точно наставница с ученицей. Верно, все знахари сердятся, когда к колдовству непочтительны или нетерпеливы… Снова неподвижное белое лицо с огромными, как у совы, очами. Где же? Где? Собственное отражение уже начало казаться ей чужим, словно отлитым на дне зеркала. Может быть, давным-давно какая-то другая боярышня предпочла заточение в зеркале браку с нелюбимым? Но чу ― один из бликов засиял иначе. ― Видишь, голубка? ― Вижу, ― прошептала заворожённая Аннушка, опасаясь, как бы её слова и даже дыхание не спугнули незнакомца. ― Шапку парчовую на голове вижу, только он спиной стоит. Сердце, хотя и уколотое несмелой радостью, билось медленно и глухо, и его стук проглотил сорвавшийся с её губ заговор. Правда её царевич явился, ни у кого боле во всём царстве таких одежд нету. Услыхал, откликнулся! «Суженый-ряженый, суженый-ряженый… покажись». Золотая тень покорилась и стала мучительно неспешно оборачиваться, так медленно могли бы целый купол крутить. Вот уж и оплечье богатое, а лица жениха всё нет. «Милёнок, не томи жену свою».                                                      ― Чур меня, чур! ― закричала она, уронив зеркало. ― Это духи проказничают, не бери в голову, ― поспешила успокоить её Агния. Зеркало парило в воздухе, но Аннушка ей-богу обрадовалась бы, ударься оно об пол с жалобным звоном, чтобы пленившее их безвременье разбилось. ― Ты тоже видела? ― что именно явилось ей, а может быть, и Агнии, она тут же позабыла, но пронзивший её вместе с чьим-то недобрым взглядом ужас никак не давал ей глубоко вздохнуть, как будто из груди у неё в самом деле торчала стрела. ― Нет-нет, как же я оттуда увидела бы? ― улыбнулась Агния, пытаясь согреть руки Аннушки своими такими же ледяными ладонями. ― Давай-ка мы с тобой за ворота выйдем и у первого встречного имя спросим. ― Кто же сейчас гуляет? А вдруг снова нечистый? ― суетливо перекрестилась Аннушка. ― Не нечистый это, мы же звали суженого-ряженого, вот он ряженый и пришёл, застыдился твой царевич. ― Всё равно не пойду, а то на смотре носом будут шмыгать, меня и погонят, мол, девица больная, слабая. ― Мы тогда домового позовём, им я шалить не дам. Пусть страх подарил Аннушке диковинное для неё упрямство, перечить она не стала. Её подкупило искреннее волнение Агнии, которое та силилась спрятать за деловитость, да и больно заманчивой была возможность узнать имя жениха ― как же не поддаться соблазну, когда ночь такая ясная, прозрачная, а небо словно раздулось, выросло вдвое? Даже Иван Иванович не устоял бы на её месте… Агния подняла зависшее над самым полом зеркальце, провела ним несколько раз над лихо плясавшим пламенем, покуда стекло не потемнело от сажи. Славная чёрная завеса, пусть тот лиходей за ней и сидит и к ним больше не суётся. ― Домовой-домовой, имя мужа ей открой, ― да что же сегодня творилось с их доброй знахаркой? Откуда дрожь, хмурые брови? Ворожба ли была виной или полная луна? ― Положи подле себя на лавку и не подсматривай лучше. ― А ты себе гадала сегодня? ― желая отвлечь Агнию от её тревог, спросила Аннушка. Странно, конечно, когда решается твоя судьба, интересоваться чужой, но царевна должна быть доброй и любезной, хотя и сиротке Колтовской нехорошо быть букой. ― Да я на рунах как-то потом себе погадаю, ― отмахнулась Агния. ― Ох, старший пришёл… ― Это дурной знак? ― глупая. Чего спрашивать? Встрепенулась бы такая храбрячка, будь всё в порядке? ― Что ты, младший лентяй. Его не дозовёшься. Благодарствую, ― поклонилась Агния пустоте. Холодок коснулся кожи Аннушки ― не то домовой унёс с собой тепло, не то от предсказания, ждавшего её взгляда, разило стужей. Она наклонилась вниз, чтобы увидеть выведенное чьим-то маленьким пальцем среди копоти «Иван». Изумление мгновенно расцвело восторгом. В последний раз такая же звонкая радость переполнила её душу до краёв в детстве. Она трижды поцеловала горькое от сажи зеркало, размазав заветную надпись губами, и ринулась к Агнии. ― Тише, всех перебудишь, ― шикнула она, но Аннушка была и не против перебудить весь терем своим хохотом, чтобы Захарьины и челядь веселились вместе с ней. Впрочем, ликовать ей пришлось одной, даже Агния, хотя и обняла её, не разделила с ней радости, словно опасаясь, как бы не отобрать у невесты удачу. Нянька учила Аннушку, что счастье недолговечно, но целый месяц она чувствовала себя так, как будто её излечили от недуга, которым она болела с колыбели, и только теперь ей открылась вся прелесть жизни. Каждый день, каждая мелочь приближала её к заветной мечте, и всё казалось ей колдовским обрядом: волшебство совершалась, и когда она вышивала в светлице, и когда Акулька прихорашивала её перед пиром у царя, и когда она выглядывала через окошко среди пирующих царевича, и когда государь, увидав её, кликнул Бельского и что-то спросил о ней, и когда без всяких отборов и смотрин приехали царские сваты. Настасья, всегда охочая до чар, всё расспрашивала Агнию, каково это иметь Дар ― Аннушка могла бы побожиться, что её надежда тоже обещает чудеса и разливается теплом внутри. А ещё их добрая знахарка однажды сказала, что ежели в заговоре напутать слова, то всё пойдёт прахом, и правда, когда её крёстный и Никита Романович, пышущие гордостью завели к ней гонца с платком и колечком от царя, всё очарование последнего месяца разбилось, как должно было бы разбиться зеркало вместе с тем страшным созданием в ту ночь, когда она гадала. Царь её сватает для себя? В матери сыновьям своим зовёт? И Ивану Ивановичу?.. Жаль, что тьма не утащила её в своё логово прямо при сватах. Авось государю бы доложили, и он передумал жениться на такой хилой девушке. Однако не судьба, и Аннушка рухнула на пол, уже когда крёстный поздравлял наперебой с Захарьиными. Хуже её отчаяния, было лишь одиночестве в этом отчаянии среди всеобщего веселья. Её положили на лавку, запричитали над ней, как над покойницей, кликнули знахарку. Та тыкала ей какой-то склянкой в зубы, стараясь влить зелье, чьей горечью Аннушка подавилась. ― Прости, голубка, ― протягивая ей чашу воды, прошептала Агния. Громче попросить прощения она не могла, иначе всхлип не удержался бы в её горле. ― Твоей вины нет, ― сквозь кашель возразила Аннушка, ища в себе силы улыбнуться хотя бы Агнии. ― Ты в своём ремесле мастерица.