Я купил до Луны два билета, собирай чемоданы

Макаров просыпается от приглушенного, но не менее громкого звука падения какой-то железки об деревянный пол. Первое, что он выбрал за действие – открыть глаза так, чтобы через несщадную пару секунд они не закрылись с полным прощением. Когда это сделать получается, он тянется за телефоном на тумбочке. Время – 2:52, а яркость на телефоне, которую он вчера так и не убавил, удачно служит фонариком, хоть и заставив хозяина смартфона сначала зажмуриться и прослезиться. Он светит обоями с темненьким щенком вправо от себя, всматриваясь в миг осветленную темноту комнаты. Свои лица принимают плакаты на стенах, видно текст на постерах и брусья дуба, из которых выстроены стены и весь дом. Стоило чуть повести телефоном влево, осветляя шкаф под потолок, как взгляд падает на притихшую фигуру Эмира, который сейчас замер, как мышь, надеясь, что его просто не увидят в тени ночи. На лице его Макаров сразу же замечает вмиг появившуюся печаль, судя по наигранно надутым губам и поникшей голове. Его спалили. В руках у Кашокова тряпичный черный широкий рюкзак, в чем Илья сразу же узнает неизменный чехол для телескопа. –Эмир,– вполголоса растянуто произносит Илья с явным упреком,– опять? –Да ну что опять?– начинает свои обычные возмущения Эмир. Макаров только закатывает глаза,– сегодня парад планет!– восклицает, стараясь не кричать, но эмоциональность прибавляет экспрессии непроизвольно. –Сегодня парад твоего нормального сна, Эмир!– теперь так же возмущенно восклицает младший,– мне напомнить, сколько дней подряд ты не спишь? Эмир поникает, словно нашкодивший мальчик, переминаясь с ноги на ногу. Ему, конечно, чтобы пойти смотреть на звезды разрешение от парня не нужно, но хотелось бы уйти заниматься этим, не оставив между ними недопониманий. Поэтому он стоит и ждет, когда Его Милость – Илья Андреевич – соизволит цокнуть по обыкновению и молча завалиться обратно спать, перед этим неопределенно махнув рукой. Так Макаров и делал обычно, после чего Эмир на радостях ускакивал на улицу, но сейчас от Ильи таким благовением не пахнет. Сейчас Илья садится на кровати, кряхтя, засовывает телефон в карман спальных шорт. Спихивает с себя голубо-белый плед, откидывая его на часть кровати Эмира. Эта часть была ледяной, что говорит о том, что Кашоков даже не ложился, в своей мансарде проводя очередные расчеты в астрофизике, или всматриваясь в звезды из окна, обязательно щурясь, ведь телескоп все это время лежал собранным у них в спальне. –Ну? Пойдешь со мной?– Эмир идет на очень смелый шаг, ведь насколько бы Илья не был добрым, особенно, по отношению к старшему, но когда его будят в ночи со своим «сраным телескопом», что происходит, к слову, не в первый раз, Илья перестает казаться Эмиру добрым медвежонком. Возможно, Макаров готов убивать. Макар, вместо привычного: «Та пошел ты на хуй» внезапно встает с кровати. Это уже достаточно опасно, хотя Макаров низким гемоглобином не страдал, но завалиться обратно являлось чем-то с большей вероятностью, чем навалять люлей Эмиру, как сам он думал. –Пошли,– коротко информирует парня Илья, около тумбочки натягивая носки наощупь. Эмир моментально загорается самой счастливой улыбкой на свете, хотя Илья этого не видит, по еле слышному радостному писку это, в принципе, понятно. Кашоков зажигает свет на лестнице, ведущей на первый этаж, из мансарды захватывая с собой экваториальную монтировку, если захочется пофотографировать яркие сегодня планеты. Азимутная монтировка была в комплекте в чехле. Когда Эмир стоит на первом этаже, демонстративно топая ногой, мол: «Я устал тебя ждать», с последней ступеньки спускается Илья, прикрывая сонный зевок ладонью. Он такой непозволительно милый-домашний-уютный, с растрепанными кудрями, в своих черных свободных шортах и такого же цвета лонгсливе с логотипом «Vans», на котором прыгают три маленьких космонавта в скафандрах, чему Эмир всегда умилялся, когда эту кофту на парне видел. Это, как раз, Эмир постарался над преобретением Ильей такой символичной покупки. Сам Илья не астроном и даже не космолог, поэтому и простой толстовки, с широкими буквами набитым «NASA» у него нет, как у Эмира, который сейчас, наконец, Илью дождался. –Возьми попить,– быстро кидает через плечо Кашоков, удаляясь в прихожую, принимаясь за поиск черных кроксов с инопланетянами. –Вино красное полусладкое подойдет?– явно зачитывает с упаковки Илья из кухни, совсем скоро оказываясь в дверном проеме с бутылкой в руке. Эмир одаряет его взглядом с немым: «Ты дебил?», ведь... –Астрономам пить нельзя,– далеко не в первый раз, словно цитату великого ученого произносит Кашоков, даже указательный палец важно выставляет,– телескоп все чувствует. Не сфокусируется. –Сраный умный,– беззлобно усмехается Макар, унося бутылку обратно на кухню. Одному пить совсем не комильфо, а Эмир предпочитает капучино всем остальным напиткам. В термосе оно стоит нетронутое еще со вчерашнего вечера. Кашоков запасливый. Пьют они обычно прямо из термоса, поэтому над чем-то другим Макаров не заботится, тем более, Эмир уже заждался его теперь в прихожей. –Какой же ты долгий,– Эмир наигранно возмущенно закатывает глаза. –Я, между прочим, видел десятый сон, когда ты меня разбудил,– не наигранно возмущенно парирует Илья, всовывая ноги в свои кроксы с «Hello, Kitty» Эмир предпочитает ничего не ответить, что странно, но, видимо, он настолько устал ждать и в правду долгого Илью, что на улицу хотел как можно быстрее. Дверь распахивается Эмиром, моментально впуская в дом теплый, летний ночной воздух. Илья застает этот момент сравнительно недолго, выходя вслед за парнем на крыльцо. Вдалеке, то на правое, то на левое ухо стрекочут сверчки, скрываясь в высокой траве. Где-то у первого дома на их улице гавкает собака, или, возможно, целая стая, которая сейчас пытается найти дорогу куда-то, или уже нашла и радуется тому. В небе сегодня чисто, словно космическое пространство пропустила через фильтр. Каждая звездочка блестит продолговатым светом, из самих себя составляя созвездия. Где-то совсем далеко, но в пределах видимого космоса, красными сигналами горят космические станции и спутники, возможно, прямо оттуда на Эмира с Макаром сейчас смотрят люди. Такие же, как они сами, но где-то там... Кашоков, как говорил Илья, никогда не умел внимать красоты видимого мира. А Эмир умел, но совсем не так, как Илья. Они разные, действительно, и видение того, что происходит вокруг у них абсолютно разное. Эмир смотрит вверх ради своих вычислений. Ради самопознания, ради того, чтобы понимать, какая конкретно звезда видна в телескоп и насколько долго в космосе существует та или иная комета. Но такое видение совсем не означает того, что он не видит красоты вокруг. Конечно, видит, но извлекает из этой красоты выгоду. А Макаров красоту внимает так, как присуще простым людям, тем, кого он встречает на улице, у кого учится и с кем ему хорошо. Он видит красоту, и он привык ею наслаждаться. Любая звезда на небе для него отображает самого себя, якобы при рождении каждый оставляет на небе след. Эмир над этой детской фантазией своего парня всегда смеялся и брался объяснить его неправоту с точки зрения астрофизики. А Илья продолжал верить в то, что ему по-настоящему близко. Любой видимый объект в космосе, на какие Эмир изредка, но позволяет посмотреть в свой телескоп, для Макарова есть не «Вселенная», а мы сами. Он верит, что мы – Вселенная, и нам подвластно все. Поэтому красоту вокруг ему внимать намного легче. Сейчас каждая звезда, на которую падает его взгляд – это он сам. Илья ловит себя на полуулыбке. Ему это все до чертиков нравилось. Внезапно он ощущает, как по его макушке кто-то стучит с ощутимой силой. Сразу оборачивается на Эмира, замечая, что тот уже убегает на задний двор. Снова хулиганит. –И что это было?– окликает Макаров, не прекращая улыбаться. Не было настолько больно, чтобы начать возмущаться. –Рукопожатие,– коротко кричит Кашоков, уже скрывшийся на другой стороне двора. Илья искренне смеется с прямой отсылки на фильм «Интерстеллар», который они посмотрели на днях. Ну как посмотрели, Макаров посмотрел, а Эмир пересмотрел в четвертый раз. Задний двор у них устроен просто: никакого огорода здесь нет и быть не может, с графиком Эмира точно, а Макарову просто лень, поэтому приблизительно двадцать метров вперед – газонная трава, в центре нахождения которой уже расположился Эмир. Он постелил плед, который всегда оставлял сложенным на месте, чтобы не таскать, и принялся за сборку телескопа. –Какую монтировку ставишь?– интересуется Илья, спускаясь к парню с небольшой возвышенности. –Думаю, сейчас поставлю азимутную. Чисто поглазеть,– отвечает Эмир, отвлекаясь от своего увлекательного занятия. –Но Сабуров требует фотографий Сатурна до завтрашнего дня, как будто у него других студентов для этого нет,– почти возмущаясь, парирует Эмир, устанавливая монтировку. –Экваториальная у тебя с собой? –Захватил. Илья ложится на плед, термос откидывая куда-то в сторону. Ноги кладет на землю, чтобы не пачкать ткань, ведь Эмир этого не любит. Последний, кстати, теперь возится с настройкой, что-то где-то подкручивая и направляя телескоп в разные стороны неба. Илья своим астрономом искренне любуется, приподнимаясь на логтях. –Ночью Вселенная пахнет звездами,– растягивая каждое слово, мечтательно произносит Илья, рассматривая созвездия над собой. –Вселенная не имеет запаха, она не осязаема,– бурчит себе под нос Эмир, которого явно отвлекли от работы. –Иногда удивляюсь, как все еще тебя терплю. Реалист хренов,– произносит Илья беззлобно, укладываясь затылком на свои ладони. Эмир ничего не отвечает, продолжая молча заниматься делом своей жизни. Илья знал о мечте Кашокова, ей являлась работа в NASA, об этом он мечтал и стремился к своей цели настолько, насколько позволяло его нахождение в другой стране. Для работы там нужно, как минимум, гражданство другой страны, как максимум – отсутствие астигматизма и в общем идеальное зрение. В этом аспекте Эмир тоже был тем еще мечтателем, хотя, конечно, все думали, что он – реалист, но Эмир, несмотря на все преграды, идет дальше и не верит в то, что когда-нибудь попадется та преграда, которую нельзя перешагнуть. А она появится, и Илья об этом знал, но не понимал, как донести это своему парню, ведь чем дальше, тем больнее. На данном этапе Кашоков – студент астрономического университета, после окончания которого, как он думает, все пути ему будут открыты. Безусловно, все его стремления и весь его труд только ради одного – полета в космос и высадки на другом космическом теле. Илья, с одной стороны, в своего парня верил безоговорочно и всегда поддерживал в любых вещах, но с другой – он по-детски, словно маленький ребенок хочет, чтобы Эмир остался дома и никуда не улетал... –Настроил!– резко восклицает Кашоков, вырывая младшего из своих мыслей. Он прыгает на месте от счастья и достает телефон,– сегодня я управился за четыре минуты, сорок две секунды!– искренне радуется мужчина, падая на плед рядом с Ильей, обнимает его руками и ногами. Илья теперь эту радостную улыбку не видит, но чувствует ее в районе груди, начиная улыбаться в ответ. –Прирожденный астроном,– Илья поглаживает парня по спине,– но работа не ждет. Эмир согласно кивает, поднимаясь, смотрит в телескоп. Все планеты Солнечной Системы сейчас видны, как на ладони. Это, конечно, заслуга Макарова – на День Рождения Эмира он подарил ему линзу с диаметром в сто пятьдесят миллиметров. Эмир тогда от счастья плакал и от Ильи неделю не отлипал. А смотря в телескоп, все видно еще лучше – вот, к примеру, Юпитер со своей большой «дыркой», как этот Большой Вихрь называет Илья. –Смотри быстрее! Юпитер!– Эмир оборачивается на Макарова, который моментально подскакивает и подползает ближе. Заглядывая в окулятор, дрожащее изображение отражает этот Газовый Гигант, который Эмир считал самым красивым из всех планет Солнечной системы. Илья отлипает от окулятора, улыбаясь Эмиру, что последний расценивает как: «Ахуенно». Так происходит со всеми видимыми сейчас планетами: Эмир находит и показывает, Илья смотрит и любуется. Потом Илья укладывается обратно на плед, перед этим Эмира обняв от переизбытка положительных чувств, а последний продолжает свои наблюдения теперь в экваториальную монтировку с фиксацией на фотографии для отчета преподавателю. Проходит час, как Эмир, наконец, громко выдыхает и с таким же громким кряхтением падает на плед рядом с Ильей. –Че, красиво?– вполголоса произносит Эмир, рассматривая ярким светом горящие звезды на ночном небе. –Да... Очень,– отвечает Макаров, не сводя взора с таких же ярко горящих глаз, в которых отражаются все-все звездочки, даже те, которых Илья на небе еще не разглядел. Эмир улыбается искренне, как любит и только с Ильей умеет. Поворачивает голову, натыкаясь на взгляд. Самый нежный, такой, который только Эмиру принадлежит, всегда и в любом месте. В темных в ночном мраке и светлых в свете луны глазах Макаров сейчас видит отражение своей души. И Эмир видит то же самое в всегда ярких и нежных лазурных глазах Ильи. Они друг для друга души открыли нараспашку, гляди до самого «не хочу». Они насытиться друг другом не могут и вряд ли когда-нибудь момент их итога придет. Эмир любит запредельно. А Илья любит прочно. –А знаешь, что самое странное?– издалека, что в стиле старшего, начинает он, отворачиваясь вновь на пятнистое небо. –Что?– как бы Макар не утруждался, взгляда свести со своего самого изумительного мужчины у него не получилось. Насколько бы не было красиво звездное небо, красивее всегда будет Эмир. –Что мне с тобой всегда хорошо,– после короткого выдоха с ухмылкой на лице тихо произносит Эмир. Он всех таких откровений до безумия стеснялся, и выражать чувства через рот сейчас было достаточно тяжело,– даже когда сроки для отчетов поджимают. Когда друзья оставляют. Когда по семье сердце болит. С тобой хорошо, даже когда плохо. Илья все еще всматривается в глубину глаз. Ему ничего большего и не нужно, лишь бы в эти омуты всегда можно было погрузиться, несмотря ни на что, отсалютовать Земле и утонуть в своей любви. А спустя пару секунд подается вперед на логтях, прикрывая глаза, наощупь попадает по пухлым, мягким губам своими собственными, накрывает, словно одеялом, стараясь все свое тепло в тело напротив передать. Эмир в чувстве растворяется, для него ничего лучше не было, чем чувствовать тепло чужого тела, особенно, когда Илья сам того инициатор. Поэтому Эмир ладонью касается бородатой щеки Ильи, уха, проходясь по нему пальцами совсем невесомо, прижимает лицо еще ближе. Внутри происходит рождение самой яркой сверхновой без шанса на дальнейшее затишье. У них затишья не будет никогда, хотя бы тогда, когда Илья немного отстраняется, кончиком носа скользит по чужому туда-сюда. Эмир перестает дышать, открывая глаза, и Илья вновь видит в них весь небосвод. –Ты невозможный,– шепчет Илья так тихо, словно рассказывает своему школьному другу про секс на уроке математики. Подается вперед, коротко чмокая в приоткрытые губы,– и люблю я тебя так же невозможно,– дополняет, укладывая голову обратно на плед. Эмир тяжело дышит, как заметил Макаров. Грудь его высоко вздымается, а губы высохли. Это Кашокову было свойственно, он все интимные моменты переносил крайне чувственно, так, что даже до звезд перед глазами и настолько сбившегося дыхания. –Ты воняешь моим шампунем,– решаясь эту обстановку прервать, говорит Эмир. Макаров только цокает, этим решением недовольный. –А ты просто воняешь,– передразнивает Макаров специально искаженным голосом, на что Кашоков звонко смеется. Илья его смех любил отдельно, особенное место в своем сердце под него выделяя, поэтому их общая атмосфера нежнейшей любви сохраняется. Они молчат, но это молчание настолько громкое, что оглушило бы даже глухого. Они молчат о любви, которая есть между ними, в этом и есть настоящая связь – им не нужно бесконечное подтверждение своим чувствам. Эмир, недолго думая, приподнимается, следующим движением укладываясь на Макарова, как на широкий матрац. Прижимается щекой к груди, ощущая дыхание под собой, что заставляло затаить свое дыхание и вслушаться. Илья ищет ладонью чужую, а когда наконец находит – переплетает их пальцы, прижимая к земле. Ему было важно Эмира чувствовать сразу всеми частями тела. Насыщаться полностью и никогда не отпускать. Илья целует парня в макушку, устремляя свой взгляд ввысь. Он лишился возможности смотреть в самые красивые глаза в его жизни, теперь он посмотрит на звезды, представляя их в отражении бескрайних очей. –Из-за ебаного астигматизма я все равно не могу нормально звезды разглядеть, только блики белые,– слышит Макаров тихое бурчание в грудь. В утешение свободной ладонью ведет по спине, поглаживая аккуратно. –Я бы тебе отсыпал своего абсолютного зрения, если бы была возможность...– явно недоговаривает Илья, получая возмущенный тычок в ребро, тихонько «айкая». Илье было важно то, что Эмир был по-настоящему живым. С ним он, как глупо влюбленная старшеклассница: за каждым вздохом следит, все касания на максимум воспринимает, отношения эти сквозь себя пропуская. Для него центр Солнечной Системы – не Солнце, а карие глаза, яркая улыбка и звонкий смех своего парня. Илья не знал, такой же ли в этом плане Кашоков – он же любил очень тихо и очень скромно, но неподдельно и безгранично. Любил же. –«Любовь – это единственное доступное нам чувство, способное выйти за пределы времени и пространства...»– пересказывает Эмир цитату из фильма, вибрируя на груди своим тихим тембром. –Поражаюсь твоей памяти на цитаты,– действительно удивляется Илья, словно ранее никогда этого не делал,– наша любовь точно вышла куда-то за рамки всего существующего... –У меня, вообще-то, на все память хорошая,– игнорируя вторую часть фразы, смущаясь, отвечает Кашоков. –Несомненно. Я очень люблю тебя. –Да...– Макаров слышит улыбку, с которой шепчет Эмир,– и я тоже очень тебя люблю. Илья мысленно издает победный клич. Добился тех слов, каких хотел слышать. Всегда это было квестом для него, этого молчуна так просто не разговорить. Ну а Эмир еще теснее прижимается, ухом прямо к спокойно бьющемуся сердцу, зная, что оно полно только безграничной любовью. Ему бы кардиограмму сделать...