Фейерверк

В темпе вальса, в ритме скерцо кажется, что бьётся сердце, тарабанит в груди, осыпается крошкой, натыкается на рёбра. Кажется. Не то, чтобы оно так на самом деле умеет - только место в организме балластом занимает. Но, насколько Пугоду известно, люди его биения тоже чувствовать не способны. Выражение это с самого начала образное, значит, фактической ошибки он не совершил. Просто описать такое стойкое предвкушение, не прибегая к сочинительствам и поэтичествам, никак не выйдет. Предвкушение до того сильное, что приятным перестаёт быть, хочется двигаться, ходить, скакать, говорить, лучше кричать, хочется как-нибудь выместить эмоции, а не как и не на кого, и эмоции взрывоопасным веществом бурлят под кожаной оболочкой. Руки подрагивают, и Пугода пару раз всем телом передёргивает, как от резкого холода, как от испуга, и в глазах темнеет. Пугоду думается, что он просто не доживёт, не дождётся, упадёт без сознания на месте, впадёт в кому и больше из неё никогда не выйдет. Но пошевелиться не может. Он жмурится опять, а когда открывается глаза, в них бьёт солнце. Жёлтое, закатное, пускающее лучи под таким углом, что не способно уже Пугоду навредить, а горячее покалывание кожи теперь кажется лучшим ощущением. Ночь его избавляет от оков, и кандалы падают так резко, так громко стучат о пол, что Пугод и сам не удерживает равновесия. Приземляется спиной на снег. Снег. В октябре. Это что-то новенькое. Он пальцами зарывается в сугроб, нащупывает крошечные ледышки, не глядя, а голову кверху задирает, взглядом очерчивает стык двух крыш. Дома здесь очень красивые, будто из прошлого достали, вот только Пугоду не кажется, что и в прошлом такие были, такие вычурные, с этими стальными прутьями, черепичными крышами, странным расположением квартир и башенками, извивающимися дымоходами. Небо над головой совсем чёрное. Пугод на переферии чувствует, что рукав рубашки намок - влага уже просочилась сквозь пиджак, и вскакивает почти моментально, ведь не дело это, правда, всю ночь потом в мокром ходить. Хотя, он уже. И когда Пугод снова в полный рост выпрямляется, к западу встав спиной, солнце в затылок уже не ударяет. Ночь наступила, теперь уж точно. Первая ночь недели Свободы. Он выныривает из своего переулка на улицу и тут же в толпе тонет, цветастой, кричащей, постоянно шевелящейся, постоянно в движении, с сумками, корзинками, пакетами и куртками, и обыкновенно он к такому обилию звуков не тянется, но теперь кажется это лучшим началом ночи. Пугод проталкивается сквозь толпу, насквозь проходит через группу детей, совсем мелких ещё, на которых из костюмов хеллоуинских только маски какие-то, ведь не удобно это, и правда, чтоб снег на Хеллоуин выпадал: костюм с курткой и шарфом объеденить не выйдет. И какая вообще Пугоду разница?! Пугод идёт дальше, не идёт даже, а почти бежит, виляет в толпе и даже стаскивает со столика возле пекарни забытую кем-то корзинку для сладостей, в которой оказывается горстка леденцов и батончик, пересекает заснеженную клумбу, чуть не врезаясь в чьего-то снеговика с тыквой вместо головы на праздничный мотив, ныряет в новый переулок, а с него выходит на другую улицу - ещё более людную. Пугод бежит сквозь толпу и борится с желанием закричать что есть мочи, засмеяться во весь голос, плюхнуться вон в тот сугроб, забив на уже намокшую одежду, чтоб смотрели на него, как на идиота, чтоб родители тыкали в него пальцем и говорили детям, что так делать не надо, и что Пугод обязательно потом заболеет, как будто способен замёрзнуть. И когда у стены одного из магазинов оказывается Модди, даже не удивляется. Ну а где ему ещё быть? - Ты что-то особенно резвый... - тут же замолкает, застигнутый врасплох накинувшимся на него с объятьями Пугодом. Он на нём почти повисает, носом утыкается в меховой воротник, и тут же опять вскакивает. Модди показательно хмурится. Показательно, потому что рядом с ним коса его, на стену опёртая. Модди из тех, кто подобные атрибуты прятать будет даже в Хеллоуин, когда любое приведение может на центральной улице сквозь прохожих походить, и люди сочтут это за костюм и представление. Если Модди на всеобщее обозрение косу выставил, с ним либо что-то не так, либо он только прикидывается невесёлым. И, приветствуя, Модди улыбается, по-своему-обыкновенному прищуривая глаза. Модди обычно Свободе не сильно радуется, как и большинство жнецов, ведь они продолжают выполнять свою работу, правда, в тройном объёме, теперь прибираясь за всем, что поесть вылезло. В неделю Свободы или, на людской манер, неделю с Хеллоуина, всякое вроде Пугода: оборотни, вампиры, бабайки, там, лесные неразумные, возникают практически из ниоткуда, а всякое вроде Модди, то, что в этом мире находится на постоянной основе, становится видимым человеческому глазу. - Модди! Модди! А давно здесь снег?! - выпаливает практически первое, что в голову приходит, ведь надо же что-то спросить. Приваливается к стене и пальцами обводит кирпичики. - Вчера под вечер посыпался. Ты что, снега никогда не знал? - улыбается, видимо, довольный Пугода реакцией на такое новшевство. - Знал! Видел! Но это ж давно так было! Он хихикает и приподнимает шляпу, чтоб полями себе не загораживать обзор на окружающее, непривычно белое и привычно шумное. - Ты со мной походишь? - следом спрашивает. Знает, что явно не всё время, всё время Модди рядом находиться не успеет, работы же столько, но надеется занять его на подольше. - Как успею. От нас требуют особого усердия последнее время, чтоб души в трупах дольше часа не валялись. Кто-то говорит, это уменьшит вероятность того, что душа не преобретёт новое тело, но я не верю, - Модди окидывает взглядом улицу, будто сможет увидеть сейчас, каких из этих людей в скором времени заберёт, - Только свободная минутка появится - к тебе ходить буду, - смеётся. Пугод довольно лыбится и дальше по улице уходит. В переулке дворняга голубыми глазами глядит, явно человеческими, и ворон сидит неподвижно, замерев, что статуя, на балке под тканевым навесом, а где-то в толпе он взглядом ловит девушку, совсем не по погоде одетую, явно призрака; думает даже на одного мужчину, что он вампир тоже, но тут сложнее - вампира из далека не определишь, даже если знаешь, как смотреть. Улицы города во власти мертвецов. По черепицам и вывесткам скачет лунный свет, красиво падает на сугробы, так, что снежинки друг от друга отделяются, кажутся сыпучими, накрывает толпы, город, людей и нелюдей, и Пугода тоже, и он решает время не тянуть, натыкается на группу детей, огромную, может, класс школьный с учителем в предводительстве, зовёт одного: "Эй, мальчик!", даже не выбирая предварительно, к кому обращается. Один людёныш откликается, останавливает, пока класс его в течении толпы потихоньку вперёд продвигается. - Меняться давай! - Пугод протягивает ему в ладони батончик, тот, что был во взятой им корзинке, и отшатывается крупно так назад, к переулку, как будто непроизвольно. Мальчик даже сам от толпы отходит, чтоб не врезался в него никто, роется в своём пакете, видимо, решая, что мог бы отдать. - У меня Milkyway есть. Пугод улыбается, меняясь, и следом предлагает леденец. А потом и затаскивает за дом, и первая кровь кажется даже вкуснее, чем вся последующая, от того же ожидания, наверно, и Пугод увлекается, высасывает пацанёнка без остатка, и механически улыбается, так, что, увидь его кто-то сейчас, первым делом бы перепугался улыбки, а потом только обхваченного под руки тела. Он не совсем понимает, правда ли у пацана в крови железа многовато или ему в эйфории лишнее кажется. И думает сначала подождать, вдруг Модди сможет оторваться, забрать этого душу, и перекинуться с ним хотя бы парой слов, но быстро эту затею бросает - невтерпёж. Пугод дальнейшее помнит до мельчайших подробностей, но спутанно - восстановить хронологическую цепочку не смог бы. Помнит человека в огромном костюме йетти или ещё чего подобного, помнит лунный свет, скачущий по лицам, бьющий в глаза почти с тем же усердием, что солнечный, помнит, как свалился в сугроб, и вымокшую сбоку неприятно липнущую штанину, помнит рассыпающийся над домами фейерверк и хлопушки, и шумные компании подростков, и белый грим на лицах, и кровавый, и Модди, говорящего, что Пугод в этот раз нехило так увлёкся, и собственный смех в ответ на то, и по-своему элегантное движение косой, и как Модди щурится, когда за ударом её брызги крови следуют, и помнит запах вина из незакрытого служебного выхода бара, и визг официантки, и окна по двум сторонам улицы, в которых он не отражался, и призрака-юношу, лежавшего на чьём-то балконе, свесив руку сквозь перила, и его просьбу слепить и подать ему снежок, который тот после просто рассматривал, как будто снега не видел, помнит стаю голубей на фасаде старого театра, помнит шалаш гадалки между магазинов, помнит семилетку, заоравшего посреди улицы, что он чью-то мать ебал, и девочек, попавшихся ему на глаза раза три, ходивших за ручку, и приклонного возраста даму, которую он посчитал призраком из-за чересчур лёгкого наряда, потом решившую с ним раговорить и оказавшуюся просто сумасшедшей, сосчитавшей, что непочём ей холод, помнит, как обнаружил, что каким-то неведомым образом кровью галстук перепачкал, помнит историю Модди о бабульке, пережившей в больнице штук дофига клинических смертей, за которой он туда-сюда бегал и не успевал никак душу забрать, а потом решил забить на неё, да в живых оставить, (другой жнец, к сожалению, настиг её всего через день), помнит, как обнаружил Модди на улице и за руку потащил показать труп под лестницей, чтоб решил, забрать его сейчас или оставить в живых, и помнит, как улицы пустеть стали, и как остались на них только компании пьяные, и как горизонт светлеть стал, на что он обратил внимание только после слов Модди и предложения закругляться. Рассвет ему подрезает крылья, и первые лучи солнца, пока не достающие улиц, охватывающие только крыши, не заставляют себя ждать. На улицах новые люди появляются, спешащие уже на работу и по своим делам, и странно это, наверно, даже неприятно ощущать, что для тебя время бодрствования стремительно оканчивается, а для кого-то только начинается. Как будто в разных часовых поясах он с этими прохожими живёт. - Погоди, слепая на глаз девушка в баре? - Модди за ними запирает дверь. В подвале пахнет сыростью, но в рамках приятного, а жёлтая лампа на столе оставалась всю ночь включенной. Пугод скидывает ботинки и босиком на примятый, от времени совсем уже не мягкий ковёр становится. Помещение просторное и мало заставленное, застеленное от края до края коврами и по-уютному тёмное. У Модди уютно и всегда хорошо, что не поделай. - Возможно не слепая, у неё просто на глазу повязка, - Пугод отвечает с опозданием. - А как бар называется, помнишь? - Э-э.., - Пугод на диван, около стола, в углу стоящий, плюхается, а Модди куда-то в противоположный край комнаты движется, ищет что в навесном шкафчике, (шкафчик навесной, но стоит на полу), - То ли "Чучело-мяучело", то ли ещё как похоже. У них чёрный кот на вывеске. - Девушка эта клиническую словила с месяц назад. Прямо в баре. - А сегодня, после меня, её, выходит, не ты забирал? Модди головой мотает, к столу возвращается с тетрадкой на металлических кольцах, уже усаживается на стул и снова встаёт, видимо, забыв что-то принести. Ручку, может? Пугод на диване так и укладывается. - А кто тогда забирал? - Зачем тебе? - Понятия не имею... Пугод вертится с пол минуты, наконец устраивается к спинке дивана лицом. - Ты как кот, - голову задирает, через быльце на Модди смотрит, а тот хихикает, - Тебе в кота оборачиваться надо, а не вампиром быть. Пугод на него смотрит выразительно, правда сам не знает, что выразить пытается. Спать надо, но не получается, хотя набегался он нехило, и чувствует себя уже в прямом и переносном смысле выжатым. Кто-то когда-то говорил, что такое от переутомления бывает. Он час, а может и все два лежит, заснуть не может, рассматривает бездумно Модди, пишущего в тетради что-то, предположительно, заготовки для отчётов по работе. В моменте чувствует, как сознание ускользает, и остаётся несказанно этому рад. Наконец-то сон! И когда просыпается, думает, что Модди ушёл работать, у него ведь график на день-ночь не делится. У жнецов график "отдохни, когда успеешь, если успеешь". Пугод чувствовать может время, и сейчас оно дневное, но близкое к закату. Рано он проснулся, но больше не уснёт. Опять охоты хочется, и губы этот сладкий вкус вспоминают, (образно сладкий, конечно). Всего второй день ведь, до конца недели будет о крови только и думать, пока на год следующий не насытится и не пропадёт из этого мира опять с сотней остальной мертвецов. Приподнимается на локтях, оглядывает помещение и подтверждает было мысль о том, что здесь он один остался, когда за спиной что-то хлопает. Пугод вздрагивает, оборачивается и еле как не падает с дивана. - Прости! - Модди, видимо, сам испугавшийся звука, одёргивает руку от хлопнувшего шкафчика, - Доброй ночи. - Доброй... И оказывается, на часы смотря, что до заката минут сорок, и эти сорок минут Пугод по комнате лазит, ходит кругами, тени от настольной лампы не отбрасывая, как, впрочем, и Модди, заглядывает в мебель, мельком просматривает отчёты вчерашние, пересказывает всё, чего Модди вчера не видел и не знает под того внимательным взглядом и смешками, выясняет всё новое о нынешних реалиях существования жнецов, а нового, к сожалению, не так уж и много за год собралось, начинает читать какую-то книгу, название которой посмотреть забыл, (остаётся надеяться, что дочитать успеет), и под кожей опять нетерпение накапливается, хоть и знает он, что ночь эта будет не такой зрелищной - праздник закончился, и эти сорок минут кажутся такими же длинными, как предыдущий год. - Во сколько сегодня закат? - Около шести, как чувствую. И стоит только сгинуть дню, они возвращаются на улицу. Теперь вдвоём - Модди больше уходить не собирается, работы сегодня меньше. Снова, будто плёнка заела, на улицы, на дома, людей, на Пугода и Модди красиво падает лунный свет, "лунный свет" повторяется сотню раз. Под фонарями осыпается крупными хлопьями снег, и это уже что-то невообразимое. Пугод знал снег, да... Он, блять, не разу не видел, как снег идёт! И Модди приходится раз пять остановиться под фонарём, наблюдая, как Пугод голову задирает, один раз поднять того из сугроба, напоминая о мокрой одежде, и сказать, что ловить снежинки языком - совсем уж ребячество, на что Пугод сделал вид, что обиделся. Чего от него вообще требуется, если никто понятия не имеет, застанет ли Пугод снег когда-нибудь ещё раз?! Когда ещё будет снег в это время?! Людей теперь меньше, но это не то, чтобы связанно с предупреждениями об опасности нечисти. Кто там эти ваши предупреждения помнит, в нынешнее-то время? Люди, если и помнят, не верят. Устроен так сегодняшний мир, что одни настроенны скептически и в существовании "сверхъестественного" даже за прямыми доказательствами не признаются, а другие верят в то, что люди - прямые потомки Кракена. Из крайности в крайность, короче. И прохожих на улицах мало не потому, что оборотней остерегаются, а потому что среда - непопулярный день для прогулок, средний такой, ничем не запоминающийся. Они скользят вдоль витрин магазинов, не отражаясь в стёклах, подслушивают чужие разговоры и обсуждают их затем, спорят о том, вчера было полнолуние или сегодня, потому как разница в фазах луны сейчас смутная, попробуй пойми, полная она сейчас, как говорит Модди, или была полной до, как твердит Пугод. И Пугод в общем-то не печалится недостойному выбору ужина - человека в переулок затащить не тяжело, что в толпе, что в безлюдии. Присасываясь к шейной артерии парниши, лет, может, пятнадцати, Пугод коленями на снег опускается, в порыве забивает на "О Боже, мокрая одежда!". Чувствует, как Модди взглядом ему в затылок впивается, ожидает своей очереди, потому заканчивает так быстро, как получается. О ладонь губы вытирает. Модди взглядом разбирает тело на запчасти секунд тридцать перед тем, как занести над ним косу. Метал входит в тело близ груди, пробивает его насквозь и у кончика косы собирается свет, секундно стягивается к оружию по сосудам. Вспыхивает и тут же погасает. Душа отправилась дальше. Модди придирчиво оглядывает мех накидки, старается смахнуть с неё пальцами аккуратно кровь. Снег, налипший на одежду от брызгов краснеет, и, Господь Бог, как же красиво. Пугод взглядом окидывает тело, как и всё вокруг пропущенное через синий фильтр лунного света, и в глазах парниши рассыпающийся над домами фейерверк не отражается. У Модди на ресницах красный снег тает, и на них же лунный свет падает. Они взбираются на крышу по запримеченной Модди пожарной лестнице, стараясь не подскользнуться на металлических ступенях, оказываются на небольшой горизонтальной полосе по краю, далее которой крыша под большим углом гнётся. Пугод свешивает с края ноги и на железную перекладину перил локтями опирается. Модди расчищает себе место, чтоб не садиться на снег, и косу рядом кладёт. Они смотрят на двор, а не на улицу, и Пугод рассматривает вышедшую из какого-то подъезда компанию, окружившую лавку, переговаривающуюся так громко, что ничего и не разберёшь. На двор падает лунный свет, падает и на крыши, и Пугод даже не скажет, красивее бы крыши блестели, не будь на них снега или сейчас. На косе крови немного осталось, она снег под собой красит. Когда оказывается, что компания внизу фейерверк запускала, когда первый заряд взлетает и рассыпается у них над головами, они оба вздрагивают, но тут же возвращаются к завороженному рассматриванию салютовых цветков. Лунный фильтр фейерверк будто не окутывает, будто он единственный здесь синим не переливается, единственный по-свойственному яркий. Пугод отщипывает капельку снега из-под косы, того, красного - он вкусный. Почти как мороженое.