Пока не наступит твоя ночь

      Гию просыпается в море сирени, сильно щурясь от яркости, заливающей его зрение. Его рука поднимается, чтобы защитить глаза.       Смутно он узнает фиолетовые цветы глицинии, окутывающие его, и их благоухающий аромат успокаивает его, наполняя его вены знакомым теплом. Приподнявшись, он смотрит вниз и видит, что на нем только темно-синяя юката и нет обуви, босые ноги открыты прохладному воздуху.       Кроме своего имени, он не помнит, кто он и как он попал в это место, но, как ни странно, он не чувствует ничего, кроме умиротворения.       Используя глицинию в качестве опоры, он встает и отряхивает пыль со своей юкаты, прежде чем подойти к занавесу из цветов и раздвинуть их. Он оглядывается вокруг и видит, что это единственное дерево поблизости, одеяло тумана окутывает равнины травы.       Перед ним река с блестящим мостом. Если он достаточно сильно напрягает слух, то может услышать приглушенное шипение змей из глубины воды.       «Ты наконец-то проснулся».       Гию поворачивается направо и видит человека в небесно-голубом кимоно, украшенном белыми облаками. Он носит красную маску тэнгу и сидит на берегу реки, лицом к ряби воды. " … Я тебя знаю?»       Напряженная поза мужчины не нарушается когда он поворачивает голову в сторону Гию.       «Шинигами часто принимают облик дорогого человека из прошлой жизни», — объясняет мужчина хриплым голосом.       Ах, так он мертв. Тогда этот человек должен быть здесь, чтобы судить его судьбу. Что-то подсказывает Гию, что он, скорее всего, в конечном итоге будет пробираться через кишащие змеями воды, вместо того чтобы пройти по мосту, покрытому драгоценными камнями.       Но прежде чем он успел что-либо сказать, человек в маске снова заговорил. «Однако, ты пока не перейдешь границу, Томиока Гию».       Черноволосый мужчина хмурится. Тогда зачем я вообще здесь?— хочет он спросить.       Мужчина с легкостью встает из сидячего положения, расправляя мятую ткань своего кимоно. Он полностью поворачивается и встает перед Гию.       «У тебя есть незаконченные дела в мире смертных», — начинает он строгим, но не злым тоном. «Твоя душа неустанно ищет кого-то из твоей первой жизни, и пока ты не найдешь этого человека, ты не сможешь перейти в загробную жизнь».       Гию хмурит брови. Как он должен знать, кого искать, если он не помнит ничего, кроме своего имени? И почему этот человек так важен, что он даже не может двигаться дальше, пока не найдет его?       «Твоя душа будет возрождаться снова и снова, пока ты не встретишься и не исполнишь то, что должно было исполниться в твоей первой жизни», — продолжает он, не обращая внимания на внутреннее смятение Гию. «Кто это может быть, я не могу сказать. Вмешиваться в дела смертных — не дело шинигами, и не моя роль объяснять что-то сверх того, что я говорю тебе сейчас».       Конечно. Гию подавляет вздох раздражения. Он застрял в каком-то бесконечном чистилище со стариком, который, похоже, является приверженцем кодекса поведения шинигами. Прекрасно.       Этот человек жестом своей морщинистой руки велел Гию следовать за ним, и тот повиновался. Двое неторопливо шли вдоль берега реки, Гию почти у кромки воды, а человек в маске справа от него, в воздухе раздавались звуки тихого шипения и журчания воды.       «На протяжении всей своей жизни вы можете помнить или не помнить свои предыдущие воспоминания. Эта часть оставлена ​​на усмотрение божеств».       Гию не нравится мысль о том, что его судьба зависит от перепадов настроения некоторых богов, но он молчит, пока человек в маске продолжает бубнить.       «Помнишь ты или нет, твоя цель остается прежней. Как и в случае с твоей второй половинкой, чья душа, скорее всего, находится в той же ситуации, что и твоя».       При этих словах темноволосый мужчина напрягается, замедляет шаги и останавливается. «… Кто?» Он знает?       Мужчина также останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть на Гию. Он и так не очень хорошо разбирается в людях, но маска тэнгу еще больше затрудняет понимание того, о чем он думает.       «Ты должен сам это понять», — коротко отвечает он. «Как я уже сказал, я не могу тебе помочь. Моя единственная работа — провести тебя в загробную жизнь».       Мужчина кладет ему на плечо крепкую руку. Тепло немного успокаивает, как будто он ребенок, а шинигами — его любящий отец, и он чувствует, как расслабляется.       «Время пришло, Гию. Пусть твоя душа найдет то, что ищет в следующих жизнях».       Прежде чем Гию успевает осознать эти слова, мужчина толкает его в реку, и он тонет, как камень, его тело бесцельно дрейфует вниз, а пурпур глицинии и красный цвет маски тэнгу исчезают из его поля зрения.

«Утро больше не наступит для тебя,

и поэтому я больше никогда не смогу услышать твое «доброе утро».

      «Гию-кун! Просыпайся, просыпайся, соня!» Рука так сильно бьет его по спине, что он чувствует, как его диафрагма хрустит, и он давится воздухом, а затем разражается приступом сухого кашля.       «Канроджи-сан», — хрипит холодный и собранный голос. «Я думаю, на этот раз ты, наконец, сломала его».       Гию вытирает рот рукавом и, подняв голову, склонившуюся над учебником по морской биологии, видит своих одноклассников Мицури и Обаная, сидящих за круглым деревянным столом. Первая прикрыла лицо рукой, изображая радостную улыбку, а второй с равнодушным выражением гетерохромных глаз.       «Ах, прости за это, Гию-кун», — извиняется Мицури, отчаянно размахивая руками. «Иногда бывает трудно оценить свою собственную силу. Однажды я так сильно обняла кого-то, что сломала ему два ребра, ха-ха! Я была просто супер взволнована, понимаешь?»       Гию полностью садится, разглаживая под собой мятую страницу учебника и поправляя бордовую университетскую толстовку. «Все в порядке, Канроджи-сан. Спасибо, что разбудила меня». В конце концов, этот предстоящий промежуточный экзамен сам себя не сдаст.       Веселая девушка в ответ одаривает его радужной улыбкой, а Обанай опускает взгляд в свой учебник и бросает презрительный взгляд в сторону Гию.       Проведя семестр рядом с парнем на лекции по химии, он привык к постоянному хмурому взгляду Обаная. Его враждебные взгляды, кажется, усиливаются, когда они находятся рядом с Мицури, и Гию лениво задается вопросом, почему.       «Знаешь, мы уже несколько часов в этой библиотеке. К тому же, ты выглядишь очень уставшим», — говорит Мицури, задумчиво накручивая свою розово-зеленую косу. «Нам стоит сделать перерыв! Я слышала, что напротив открылась новая пекарня, в которой готовят очень вкусные сакурамоти! Хочешь попробовать?»       Не любитель сладкого, Гию собирается отказаться (справедливости ради, он едва ли ответит на тройку по морской биологии, так что ему действительно нужно сдать этот следующий тест, иначе он может потерять стипендию), но щенячьи глазки Мицури и пронзительный взгляд Обаная заклеивают ему рот.       « … Конечно.»       «Ура!» — восклицает Мицури, подбрасывая кулак в воздух. «Обанай-кун, ты тоже должен пойти! Это будет так весело!»       Несмотря на то, что Гию знает, что Обанай тоже не любит сладкое, лицо парня заметно смягчается, и он кивает в знак согласия.       «Тогда решено». Мицури хлопает в ладоши, глаза ее сверкают.       После того, как они собрали свои книги и тетради, она вытаскивает двух брюнетов с их мест, один из которых смущается, когда Мицури хватает его за запястье, и румянец проступает из-под маски на его лице.       Они выходят из библиотеки и пересекают относительно оживленную улицу чтобы оказаться перед вывеской с большими броскими буквами «Пекарня Камадо». Прямо перед пекарней есть доска, на которой аккуратным почерком написано блюдо дня — охаги. Честно говоря, это выглядит как тот тип кафе, на который Гию не обратил бы внимания, но он все равно идет открывать дверь.       Внезапно дверь распахивается со звоном колокольчика, и из нее выходит парень с рыжими кончиками волос цвета канареечного жёлтого и самыми густыми бровями, которые когда-либо видел Гию. Прежде чем он успевает что-либо сказать, парень подмигивает им, заставляя Мицури хихикать, а Обаная кипеть, срывается с места и бежит по тротуару.       Тут дверь снова распахивается, и на этот раз выбегает второй парень. Этот выглядит совершенно диким, со шрамами по всему телу и прядями развеваемых ветром белых волос, торчащими в разные стороны. Однако он едва успевает взглянуть на троицу, поскольку его голова резко поворачивается в сторону мужчины с огненными волосами.       «КЁДЖУРО, ТЫ, УБЛЮДОК!» — рычит он, убегая за первым парнем и изрыгая всевозможные красочные оскорбления, о некоторых из которых Гию даже не слышал. «Верни мне мои охаги прямо сейчас, или я клянусь, что спущу с тебя кожу живьем!»       Двое парней несутся по улице, громкий смех и разочарованные крики затихают вдали.       Мицури теперь громко хохочет, слезы текут из ее зеленых глаз, в то время как Обанаи по-прежнему сохраняет свое фирменное невозмутимое выражение лица.       Тем временем Гию, затаив дыхание, незаметно наблюдает за беловолосым парнем, пока его фигура не исчезает за углом квартала.       Придя в себя после необычного события, все трое заходят в пекарню, где их с энтузиазмом встречает маленький мальчик с рыжими волосами, серьгами-ханафуда и метлой в руках, указывая на полки со сладостями позади себя, в то время как Мицури визжит от восторга.       К концу дня Гию объедается сахаром (аппетит Мицури ненасытен), и забывает обо всем, что произошло ранее в тот день.       Он возвращается в общежитие с тяжелым желудком и сердцем.

«Всякий раз, когда я думаю: «Если бы я только мог вернуться назад»,

Я запру тебя в этой клетке.

Если я буду петь до тех пор, пока мой голос не увянет,

Я уверен, ты это заметишь.

      Спустя еще несколько циклов Гию наконец рождается в жизни, в которой он помнит.       Он помнит мучительные трудности своей первой жизни, когда они и Санеми сражались как товарищи в нескончаемой битве, которая постоянно истощала их как физически, так и морально.       Он помнит унылую монотонность своей прошлой жизни, которую он провел всю с зияющей, кровоточащей дырой в сердце, так и не поняв, почему.       Он помнит мимолетные мгновения промежуточных жизней, когда Санеми был просто еще одной безликой головой в толпе, всего лишь одним незнакомцем в море жизней, проплывавших мимо него, а его душа была непроницаемой скалой против неизбежного течения времени.       В нежном возрасте пяти лет Гию снова может вспомнить все.       Его старшая сестра, Цутако, всегда ворковала и хвалила его зрелость, заявляя «мой дорогой братик мудр не по годам» почти каждому, кого они встречают, включая двух его воспитателей в детском саду. Он не знает, как объяснить ей, что причина его отчужденности в том, что его сны терзают вспышки кровавых мечей ничирин и крики воронов касугай, заставляющие его просыпаться в луже слез, пота или комбинации того и другого.       Другие дети игнорируют его истории и называют его «странным парнем», намеренно избегая его во время перекуса и на игровой площадке. Кажется, что он, вероятно, станет изгоем и в этой жизни, но он обнаруживает, что его это не так уж и беспокоит. Особенно когда его любимый учитель, Шиназугава-сенсей, слушает его бессвязную речь с восторженным вниманием, любезно улыбаясь в ответ и мягко похлопывая по его желтой шляпе.       (Правда, сначала он был немного… расстроен тем, насколько мягким этот Санеми был по сравнению с его собственным, но позже он понял, что именно таким мог бы стать Санеми в их первой жизни, если бы не пережил ту или иную трагедию. Ему больно думать о том, как бы он выглядел, будучи отцом)       Заметив объект своей привязанности, Гию подбегает к мужчине и дергает его за штанину, держа в руках сорванную ромашку.       Его взгляд следует за извилистыми изгибами и неровными краями шрамов его учителя, напоминая ему о тихих вечерах, которые он проводил много жизней назад в поместье Ветра, лениво проводя по тем же темным линиям собственными пальцами.       Шиназугава-сенсей оборачивается от разговора с Химеджимой-сенсеем (трудно представить себе доброго великана без его фирменного топора с шипами и цепей) и приветствует его ухмылкой, которая растягивает шрам над его носом. Это его любимый.       «Доброе утро, Юу-кун! Это мне?»       Гию кивает, настойчиво тыкая ромашкой в ногу мужчины.       Почувствовав конец их разговора, Химеджима-сенсей похлопывает другого учителя по плечу, прежде чем броситься за детьми, которые вот-вот упадут с турников. Гию считает, что у слепого человека просто отточенная от природы интуиция на опасность. Санеми опускается на колени на землю перед мальчиком и молча берет ромашку в свою гораздо большую руку с безмятежной улыбкой, крутя стебель между пальцами. Его лавандовые глаза смягчаются от нежности, напоминая Гию о растениях глицинии, которые окружали поместье Убуяшики.       Иногда его преследует синий цвет его старого клинка ничирин и красный цвет окровавленной маски Сабито, но фиолетовый цвет Санеми всегда приземляет его — напоминает, что ему больше не нужно лежать без сна по ночам, выискивая демонов.       Гию демонстративно избегает смотреть на платиновое кольцо на пальце Санеми, падая вперед на мускулистую грудь учителя и вдыхая успокаивающий запах его одеколона. Его маленькие руки сжимают переднюю часть рубашки, как будто он может исчезнуть в любую секунду.       «Неми-сенсей», — икает он, слезы текут по его детским щекам. «Пожалуйста, не покидай меня».       Мужчина со шрамом вздрагивает, явно не ожидая такого, и спешит обнять мальчика.       «Что случилось, Юу? Бл-малыш, не плачь! Неми-сенсей никуда не уйдет, ясно?» Он потирает спину Гию маленькими кругами, игнорируя растущее влажное пятно на его одежде. «Я здесь, так что не плачь. Пожалуйста. Ради меня»       Гию пытается подавить рыдания, но не из-за мольбы Санеми. Осталось всего несколько месяцев до того, как Гию придется пойти в начальную школу, поэтому он решает максимально использовать те небольшие воспоминания, которые он разделил с Санеми в этой жизни, прежде чем время истечет.       Через несколько минут напряженного молчания Гию шмыгнул носом, вытирая влагу с лазурных глаз. «М-можно мне крекеры с лососем?»       Санеми осторожно разводит руки и выпрямляет ноги во весь рост. Таким образом, разрыв между ними становится еще более очевидным, вплоть до того, что Гию чувствует себя привязанным к этой ужасной планете, в то время как Санеми парит высоко над ним в облаках, и неважно, как высоко он прыгает или стоит на цыпочках, он никогда не сможет дотянуться до человека, которого он когда-то называл равным.       Санеми упирает руки в бока и приподнимает бровь.       «Что мы говорим, когда просим о чем-то, Юу? Хм?»       «… Можно мне, пожалуйста, крекеры с лососем?»       Учитель усмехается, взъерошив растрепанные черные волосы Гию. «Конечно, малыш. Только не говори Химеджиме-сенсею, ладно? Думаю, он нас раскусил».       Этой ночью вместо разбитых семей и окровавленных трупов Гию снятся развеваемые ветром волосы, светящиеся под лунным светом, и сцепленные руки, одна из которых потирает другую там, где не хватает двух пальцев. Это один из редких моментов, когда он просыпается с улыбкой на лице, а не с криком, который грозит разорвать голосовые связки его хилого тела.

«Давайте когда-нибудь снова пойдем рука об руку вместе,

в городе, где свет падает вниз.

Ты действительно идиот.

за то, что забыл о голубизне неба.

      Глаза распахнулись, Санеми вскакивает со знакомого места на траве. Он одет в ту же темно-зеленую юкату, что и в прошлый раз, и его ноги снова босы.       «… Черт, только не это дерьмо снова!»       Та же чертова река течет перед ним, сверкание ее золотого моста дразнит его своей безвкусицей. Подводное шипение змей больше похоже на приглушенные насмешки, заставляя вены на лбу пульсировать от раздражения.       Единственное отличие на этот раз в том, что он находится посреди огромного поля, а облака тумана закрывают ему обзор.       Он трёт мозолистой рукой лицо и стонет. Если он снова здесь, то это значит…       «Йу-ху! Ты, должно быть, Шиназугава Санеми!»       На этот раз шинигами выглядит иначе, чем в прошлый раз, и Санеми не уверен, хорошо это или нет. Этот выглядит намного моложе, и на нем нелепая маска хёттоко, рот сморщен и перекошен вправо, а на левой щеке нарисованы два шрама. На нем черная форма, одна из его рук вытянута в дружелюбном жесте.       Даже в маске Санеми все еще видит улыбку на лице этого парня, и он так сильно скрежещет зубами, что они начинают громко скрипеть.       «Да? Ну, а тебе-то какое дело?» — хрипит он. «А ты мне скажи, почему я все еще в этой дыре…?»       Шинигами молча шагает вперед, совершенно не смущаясь его сквернословия, и проходит мимо него чтобы встать рядом с рекой.       «Эй, я с тобой разговариваю, придурок!» — кричит Санеми, подбегая к шинигами и резко дергая его за рукав.       Парень в маске стоит на месте, несмотря на все усилия, и поворачивает голову только для того, чтобы посмотреть на Санеми, не отвечая на его чертов вопрос.       «Охохо, ты задиристый! Ты мне нравишься», — хихикает он, похлопывая Санеми по руке, словно он какой-то милый маленький питомец, который только что укусил его за палец. «Но я думаю, ты уже знаешь, почему ты все еще здесь. Я прав?»       У Санеми есть подозрение, но признание в этом вслух определенно выведет его из себя, поэтому он лишь сильнее сжимает рукав парня.       «Ну-ну, нет нужды так беситься». Шинигами убирает свою руку из руки Санеми и поднимает руки в жесте капитуляции. «Как бы мне ни хотелось, чтобы ты ушел, Санеми, я не могу помочь тебе перейти. Это не входит в мои должностные обязанности».       Ну, он это знает, но грубая сила — единственный способ, которым он может облегчить часть разочарования, затуманившего его разум в данный момент. Кого, черт возьми, он вообще должен найти? И почему он — они — до сих пор не нашлись, даже после стольких жизней? И почему…       Парень в маске тычет пальцем в его открытую грудь, прямо в середину буквы «X», образованной парой перекрещивающихся шрамов.       «Эй, хватит так много думать об этом, большой парень! Я вижу, как дым идет из твоих ушей», — шутит он.       Черт, этот парень, возможно, какой-то дух смерти или что-то в этом роде, но Санеми прямо сейчас очень хочет врезать ему по лицу.       «… Я понимаю, знаешь. Я действительно понимаю», — вздыхает он, и его голос становится более серьезным. «Я видел много, и я имею в виду много душ, проходящих через этот мир, некоторые хорошие, некоторые плохие, большинство промежуточные. Многим из них нужно что-то сделать, прежде чем они встретятся с большим боссом за рекой — как и тебе».       Он снова похлопывает его по руке, но на этот раз его жест выглядит менее покровительственно.       «Им нужно несколько попыток, некоторым больше, некоторым меньше, но в конце концов все они пересекутся. И тебе тоже. Все, что тебе остается, это ждать и надеяться на лучшее. И когда вы выполните то, что должны были сделать во время ваших первых совместных жизней, бла-бла-бла, вы оба, наконец, сможете перейти! Как тебе это, а? Легко!»       Санеми усмехается. Да ладно. Ему уже абсолютно все равно. «Да, да, просто отведи меня к следующей попытке, ладно?»

«Это не мир рушился.

И это ты совершил ошибки.

Я знаю, что этот мир построен на лжи,

Но извини, я просто хочу, чтобы ты был жив.

      Санеми пробирается к сломанным качелям из покрышки на заросшем сорняками дворе позади приюта, продираясь сквозь стебли травы, которые достигают его бедра, чтобы добраться до дерева, на котором неровными печатными буквами вырезаны слова «Неми» и «Юу».       Негласное правило заключается в том, что эти двое тайком выбирались на дерево после того, как директриса засыпала, а младшие дети укладывались спать, но сегодня за ужином Санеми был пойман за тем, что давал лишний хлеб Муи, тихому мальчику со странными прядями цвета мяты в волосах. Само собой разумеется, старая карга была недовольна.       Он фыркает про себя. А что ему делать, оставить бедного ребенка голодать? Может, ей самой стоит попробовать есть собачий корм время от времени, посмотреть, что это такое.       Его грубые слова в сочетании с не очень приятным жестом пальцем заслужили ему одностороннюю поездку на кухню, где он простоял на коленях на куче риса пару часов. И, видимо, это было недостаточным наказанием за его «эгоистичное и наглое поведение», поэтому после этого ведьма пнула рис под прилавки и наблюдала, как он подбирает каждую крупинку. Руками.       Его колени кровоточат, а пальцы ободраны, но он сделал бы это еще раз, просто чтобы снова увидеть блеск в обычно пустых глазах Муи. Парню не нужно было добавлять голод в длинный список травм, которые он уже пережил, прежде чем попасть в эту адскую дыру.       Вынырнув из своих мыслей, он поднял голову и увидел, как Гию высунул голову из-за ствола дерева, его лазурные глаза тут же расширились от беспокойства. Вот дерьмо.       «НЕМИ!» Подросток с волосами цвета воронова крыла подбегает к нему, в спешке едва не спотыкаясь о лопнувшую шину, и опускается на колени на траву, чтобы осмотреть его руки и колени. «Ч-что случилось?!»       «Перестань суетиться, ты, мнительный. Это всего лишь несколько царапин. Ничего страшного».       Гию недоверчиво на него посмотрел. «У тебя кровь. Очень много».       «Да. И?» — усмехается Санеми, скрещивая руки. «Как я уже сказал, это не проблема. Я и похуже проходил. Я переживу».       Гию вздыхает и достает из серого кармана униформы потертый сиреневый платок. Когда Санеми видит, что это тот же платок, который он сам нашел для дня рождения мальчика в прошлом году, он кривится.       «У тебя все еще осталась эта старая вещь?»       Гию поднимает взгляд, сжимая в руке теперь уже окрашенную в красный цвет ткань. Он наклоняет голову, как потерянный щенок, отчего его растрепанный хвостик падает набок. Мило.       Подожди, что он только что сказал? Мило? Что за фигня?       «Почему бы мне это не сохранить? Ты мне это подарил. Помнишь?»       Выйдя из транса, Санеми что-то бормочет, кровь быстро приливает к его щекам.       «Ни хрена себе, я помню! Я просто… это не… тьфу, знаешь что, просто забудь».       Гию молча смотрит на него мгновение, прежде чем пожать плечами и вернуться к своей работе, вытирая кровь легкими прикосновениями. Ночь спокойна, и только мягкий гул цикад и редкое тихое шипение Санеми нарушают уютную тишину.       Глядя на мерцающие звезды, усеивающие чернильно-черное небо, мальчик со шрамом хотел бы запечатлеть спокойствие этого момента навсегда.       Голос прерывает его мысли. «Тебе не всегда нужно играть в героя, Неми».       Он смотрит вниз и видит, как Гию сидит перед ним, на его лице написано неодобрение. Он почти вздрагивает, глядя на галактику, отражающуюся в его красивых глазах, две круглые синие сверхновые, которые грозят заставить его сердце выскочить из груди, заставляя его невольно затаить дыхание.       «… Мне не нравится видеть, как тебе причиняют боль».       Санеми быстро отводит взгляд от этих любопытных глаз и щелкает языком. «Ну, кто-то же должен помочь этим детям, и это точно не будет та холодная как камень сука в фартуке. И, кроме того, как я уже говорил тебе ранее, это на самом деле не так уж и важно. Она не сможет меня сломать».       Зная отвращение Гию к его ругательствам, он ожидает, что другой мальчик ответит колкостью, но он просто сидит молча, уставившись на пятно грязи между дырявыми ботинками Санеми. Санеми хмурится.       «Эй, что случилось?»       Гию снова вздыхает, выпрямляя колени, чтобы встать во весь рост. Теперь они почти одинакового роста, хотя Санеми опережает его всего на пару сантиметров («ХАХ! Выкуси, Юу! Я победил!»)       «Я…» Гию колеблется и громко сглатывает. «Меня усыновляют».       Нахмуренное лицо подростка с белыми волосами расплывается в широченную улыбку, когда он прыгает вперед, чтобы заключить Гию в гигантские медвежьи объятия, крича от восторга. Его руки полностью обхватывают другого мальчика, чьи руки неловко зависают на секунду, прежде чем ответить на прикосновение.       «Поздравляю, Юу. Я так рад за тебя», — шепчет он на ухо Гию, голосом, надтреснутым от эмоций. «Теперь ты, наконец, можешь иметь настоящую семью, с родителями, которые действительно будут любить тебя. Ты… Ты будешь лучшим сыном, о котором они когда-либо мечтали. Я просто знаю это».       При этом Гию крепче сжимает серую рубашку другого парня. Санеми требуется несколько мгновений, чтобы уловить звуки всхлипов, наполняющие воздух.       «Санеми, я…» Гию глубоко вдыхает, сдерживая рыдания. «Я-я не хочу уезжать».       Санеми откидывается назад, чтобы посмотреть на лицо Гию, мокрое от слез. Они так близко, что он чувствует, как прерывистое дыхание Гию щекочет его губы.       «О чем ты сейчас говоришь, плакса?» — бормочет он, поднимая большой палец со шрамом, чтобы вытереть залитые слезами щеки Гию. «Разве не этого ты ждал всю свою жизнь? А? Что заставило тебя испугаться, Гию?»       При звуке своего имени черноволосый подросток вздрагивает, поднимая дрожащую руку, чтобы накрыть руку Санеми. «Я-я буду слишком сильно скучать по тебе», — шепчет он в ответ. «Н-но они сказали, что ты не можешь пойти со мной…»       Лицо Санеми немного вытянулось. Он находится в этом богом забытом месте уже десять лет, ожидая, когда его примут в какую-нибудь семью навсегда. Но каждый раз, когда приходят гости, его выбрасывают, как испорченный товар, сломанный и бесполезный. «Почему у него так много шрамов?» —спрашивают они. «Я не хочу этого в своем доме!»       Он уже много лет как отказался от мысли покинуть приют.       Если бы не Гию, он, вероятно, сбежал бы после первой недели здесь. Они стали лучшими друзьями, две горошины в стручке, две половинки, вырезанные из одних и тех же трагедий, которые подходят друг другу, как идеально отлитые кусочки пазла. В мире, который толкает Санеми в самые темные муки отчаяния, Гию — луч солнца с улыбкой, которая разгоняет тяжелые тучи мрака.       В то же время он понимает, что это может быть единственный шанс Гию на нормальную жизнь.       Санеми резко хлопает Гию по мокрым щекам, обхватив его лицо большими мозолистыми ладонями.       «Не смей мне это говорить, Гию! Перестань думать обо мне и начни думать о себе хоть раз», — выплевывает он. Резкость его слов не соответствует нежной хватке. «У тебя наконец-то появился шанс покинуть эту адскую дыру, и ты просто хочешь все испортить?! Не будь таким тупым!»       Гию замирает, широко раскрыв глаза от удивления.       «Я-я…»       «Заткнись! Если ты скажешь что-нибудь еще в этом роде, я надеру тебе задницу!»       Закатив глаза, другой мальчик просто фыркает, бормоча невнятный набор слов, который звучит как «Ладно, ладно, я понял» и «Неми, отпусти меня».       Санеми ослабляет хватку на его лице, но затем тянется к затылку, чтобы прижать их лбы друг к другу, закрывая глаза. Он вздыхает, изо всех сил стараясь запомнить тепло кожи другого мальчика под кончиками пальцев. Таким образом, весь остальной мир, кажется, рушится вокруг них, прохладный вечерний бриз и приглушенные помехи ночи исчезают, пока не остаются только они двое, стоящие вместе под бесконечным космосом.       Нет злой директрисы, нет сна, избавляющего от грызущих болей голода, нет изнуряющей работы, сдирающей кожу до тех пор, пока она не становится грубой и кровоточит, нет кричащих детей, которые плачут ​​по ночам, но их крики остаются неуслышанными.       Есть только Санеми и Гию.       Черт, когда он успел стать таким слащавым?       «… Пообещай мне, что напишешь ответ, Юу. Если не напишешь, то, думаю, я тут сойду с ума».       Он чувствует, как Гию улыбается и фыркает от удовольствия.       «Если ты обещаешь не ругаться в своих письмах, то, конечно».       «ХА?! Что это, блядь, значит?!»       Тихий смех Гию согревает пространство между их губами, заставляя Санеми тоже улыбнуться.       На рассвете они снова прощаются со слезами на глазах, Гию в элегантном темно-синем костюме и соответствующей фетровой шляпе машет на прощание Санеми, который все еще в своих однотонных окровавленных лохмотьях с прошлой ночи. Они стоят так близко, но так далеко друг от друга, два совершенно незнакомых человека на противоположных сторонах монеты, вечно гоняющиеся друг за другом, пока Земля продолжает вращаться, пока время идет, но никогда не способные по-настоящему дотянуться друг до друга. Гию выглядит таким красивым, что Санеми готов заплакать.       Это был последний раз, когда он его видел.       «Дорогой Юу, Как дела? У всех все хорошо. Муи все еще липнет ко мне как пиявка, так что ничего нового. Это последнее письмо, которое я могу отправить на некоторое время. Дьяволица-директорша говорит, что я трачу слишком много бумаги. Говорит, что ты забыл о нас, поэтому до сих пор не ответил. Ну, очень жаль. Я не сдаюсь. Как только я смогу уехать, я найду тебя, и мы купим себе хороший собственный дом, усыновим остальных детей и станем большой счастливой семьей, о которой мы всегда мечтали. Как тебе план?       Я очень по тебе скучаю.       Твой Неми»

«Всякий раз, когда я думаю: «Если бы я только мог вернуться назад»,

Я еще немного теряю надежду.

Пою, пока не одряхлею.

не только ради тебя.

      Несколько циклов спустя, Санеми рождается в Шиназугава-гуми, одной из крупнейших и самых известных семей якудза в Японии. Он известен среди преступных синдикатов как ненормальный, сквернословящий наследник Шиназугавы, который также является вундеркиндом с катаной, как будто он был рожден для сражений. Ходят слухи, что он убил первого человека всего в девять лет, нанося удары такие же быстрые и хаотичные, как вихрь, за что получил прозвище Казе.       Он помнит отрывки из своих предыдущих жизней.       Лучше всего он помнит свою первую жизнь, поскольку после этого ничто не могло превзойти демонов, боль от постоянных порезов, чтобы пролить свою кровь маречи, тела своих товарищей под грудами обломков, рубцы на руках и жжение в легких от повторения одних и тех же чертовых форм Дыхания Ветра снова и снова и снова —       «Шиназугава-сама, вы в порядке? Хотите чаю?»       Ах, он так же помнит этот голос.       «Тц, разве я не говорил тебе называть меня Санеми? И нет, я не хочу твоего чертового чая. Просто иди сюда уже».       Гию ёрзает на своей позиции на дзабутоне, прежде чем подчиниться и сесть на колени Санеми. Он разглаживает своё красное шёлковое кимоно, украшенное рыбами кои и цветами, и поднимает на Санеми блестящие сапфировые глаза, с застенчивым выражением на лице. Его гладкие длинные волосы закручены в пучок с золотым гребнем, подарком, который человек со шрамом купил для него во время его первого визита после того, как его информатор рассказал ему о «черноволосом, синеглазом красавчике» в одном из борделей.       Санеми всегда считал Гию симпатичным, даже с этим уродливым полухаори, но сейчас он выглядит просто неземным. Расположившись вот так, Гию сидит как король (или, может быть, даже бог), используя колени Санеми как свой золотой трон, как будто они поменялись ролями, и он — сеньор, а Санеми — всего лишь жалкий слуга, подчиняющийся всем его прихотям.       «Что привело вас сюда, Ши… ах, простите, Санеми-сама?» — напевает он, бормоча его имя, словно какую-то запрещенную молитву, и поднимая бледную наманикюренную руку, чтобы погладить его острую линию подбородка. «Чем я могу вам помочь?»       Образы сияющих лазурных глаз Гию, застекленных похотью, в сочетании с тем, как он извивается у него на коленях, выгнув спину и обнажив шею, вызывают у него волны дрожи по позвоночнику, но он быстро трясет головой, чтобы прогнать греховные мысли из своего разума. Он не хочет пользоваться им, не тогда, когда они теперь практически просто незнакомцы.       «Тебе не нужно ничего делать, милый», — ворчит он, нервно проводя рукой по своим торчащим белым волосам. «Я, э-э, просто хотел поговорить с тобой».       Мужчина ошеломленно смотрит на него, прежде чем собраться с мыслями и нацепить на лицо сердечную улыбку. Санеми ненавидит, как фальшиво это выглядит. Как бы он ни хотел вернуть своего Гию, несмотря на то, что этот человек упрямее чертовой скалы, он знает, что у этого, вероятно, не было выбора, кроме как ублажать стариков ради пропитания, поэтому он все равно держит рот закрытым.       Они беседуют пару часов, и это все, что Санеми получил в тот день, рассказывая о своих днях и других, в основном, обыденных вещах. Санеми узнает, что любимая еда Гию по-прежнему лосось с дайконом, и он нежно фыркает, заставляя Гию в замешательстве нахмурить брови.       Черноволосый мужчина, казалось, оживился с интересом, слушая рассказы Санеми о якудза, но Санеми не мог раскрыть много, это были семейные тайны и все такое. Если бы он не был мастером в распознавании тонких выражений лица Гию, он бы пропустил разочарование, мелькнувшее на его лице.       Он бы солгал, если бы сказал, что явный интерес Гию к нему не заставил его почувствовать дрожь внутри.       Они расстаются с легкими прощаниями, Санеми дарит другой еще одну шпильку для волос — с фиолетовыми украшениями глицинии — и выходит из борделя. Он идет к припаркованной неподалеку машине, массивный парень в солнечных очках открывает ему дверь, и он удобно устраивается на черном кожаном сиденье, скрестив ноги.       «И что? Он был так хорош, как говорят?»       Санеми хмурится на другого пассажира машины, сидящего слева от него. Если бы их отцы не объявили временное перемирие, он бы разбил ему лицо. Он был таким же невыносимым мудаком изначально, возможно, даже более невыносимым теперь, когда он стал наследником семьи Узуи. Если бы это был его выбор, он бы никогда не позволил этому ублюдку занять какую-либо позицию власти.       «Отвали, Ото».       Тенген смеется, его гулкий голос заполняет всю машину и почти разрывает бедные барабанные перепонки Санеми. Ото — звук — определенно оправдывает свое имя. Он хотел бы, чтобы у парня была кнопка отключения звука или хотя бы какой-то регулятор громкости. Этот парень был ходячим мегафоном на стероидах.       «Классический Казе! Всегда такой ханжа», — размышляет он, скрещивая свои мускулистые татуированные руки. «Ну, как я понимаю, он не был слишком уж вычурным. Возможно, в следующий раз тебе стоит рассмотреть одну из моих девушек! Я уверен, что моя Хина…»       В мгновение ока Санеми выхватывает кинжал из-под своего костюма и направляет его в яремную вену Тенгена, его налитые кровью глаза сверкают чем-то свирепым. Жажда крови немедленно заполняет машину, и оба мужчины не двигают ни мускулом.       «Я сказал, отвали».       Не впечатленный, Тенген даже не вздрагивает, когда лезвие приставлено к его шее, несмотря на каплю крови на его молочно-белой коже, и только издает неодобрительный звук.       «Да, да, я понял. Я перестану говорить о твоем новом мальчике для развлечений», — соглашается он. «Если ты не планируешь эффектно казнить меня, предлагаю убрать нож». Он смотрит на Санеми краем глаза с кривой усмешкой. «Лучше поговорим о делах».       Санеми чувствует, как дергается мышца под глазом, прежде чем молча вложить клинок в ножны, хотя он держит рукоять кинжала на виду в качестве молчаливого предупреждения.       Со временем его визиты к черноволосому красавчику становятся все более частыми, и как насмешливые замечания Тенгена, так и ехидные шепотки семьи за его спиной также усиливаются. Он рычит на них, чтобы они отвалили, как обычно, но он не может скрыть свои растрепанные волосы и фиолетовые любовные укусы, размазанные по его горлу.       Он приносит Гию все больше и больше подарков каждый раз — резной лисий брелок здесь, инкрустированная драгоценными камнями булавка в виде цветка вишни там. Он даже приносит коробку с сашими из лосося высшего качества в один из своих визитов, что заставляет красивые розовые губы Гию изгибаться в более искренней улыбке — той, что заставляет сердце Санеми трепетать, как у какой-то гребаной школьницы. Как сказал бы Тенген, он полностью, бесповоротно, ярко втрескался.       Однажды днем, после того как он сопровождает своего отца на встречу главных боссов якудза (какой это был гребаный бунт), он снова посещает Гию с кольцом в кармане, решив на этот раз ухаживать за ним как следует. Это элегантное серебряное кольцо, которое, как он знает, подойдет простым вкусам Гию.       В предвкушении он широко улыбается и распахивает дверцу сёдзи, но тут же отпускает её, обнаружив, что Гию не сидит на своём обычном месте.       «Томиока?» Он заходит внутрь, оглядывая комнату. Низкий журнальный столик стоит между двумя подушками, на гладкой деревянной поверхности ждет еще дымящийся чайник с чаем и две чашки. На первый взгляд, все кажется на своем месте. «Где ты, куколка?»       Внезапно волоски на затылке встают дыбом, он оборачивается и видит, как Гию направляет пистолет — настоящий, блядь, пистолет— прямо ему между глаз. Кровь стынет в жилах.       Что за хрень?       «Не двигайся». Он взводит курок, и звук, кажется, разносится эхом, поскольку напряжение в комнате становится ощутимым. Лицо другого мужчины совершенно пустое, без его типичного макияжа и провокационного облика. Это жутко похоже на то, каким он видел Гию, когда его назначили на должность Ветряного Хашира много лет назад — холодный, отстраненный, абсолютно неприкасаемый.       Санеми может только смотреть на него, прежде чем Гию начинает говорить, его монотонный голос резко контрастирует со сдержанным ритмом его эскорт-персоны. Он запоздало замечает отсутствие шпилек в локонах Гию, его иссиня-черные волосы рассыпаются по плечам.       «Ты и твоя семья мне отвратительны, Казе. Каждый раз, когда ты ко мне прикасался, я чувствовал, как грязь и разложение растекаются по всему моему телу, и мне становилось дурно. Эти последние несколько недель с тобой были сущим адом, но теперь, когда я получил всю необходимую информацию…» Он глубже вонзает дуло пистолета ему в череп. «… Я наконец-то могу завершить последнюю часть своей миссии».       Забавно. Тенген всегда предупреждал его о награде за его голову, об охотниках и убийцах, готовых преподнести его голову японским властям на серебряном блюде. ​​Но все это время он ни разу не допускал мысли, что из всех людей именно Гию будет охотиться за ним. Милый, храбрый, заботливый Гию. Каковы шансы, что божества надуют его прямо здесь и прямо сейчас?       Кольцо в кармане кажется невыносимо тяжелым.       Мужчина со шрамом издает прерывистый звук, нечто среднее между криком и смехом. Какая-то его болезненная часть хочет аплодировать актерскому мастерству Гию, но в основном он просто онемел, как будто мужчина только что вырвал его сердце из грудной клетки, пока оно еще билось, и теперь держит его в руках прямо перед собой, словно насмехаясь над тем, как Санеми носит свое кровоточащее сердце только ради него.       «Ха! Знаешь что? Давай, Гию! Сделай это! Просто пристрели меня уже, мать твою!»— рычит он, раскидывая руки в последнем объятии с безумным смехом. «Мне уже наплевать!»       Гию только прищурился и продолжил молча смотреть на него. В этих синих глазах, настолько темных, назревает буря, что Санеми чувствует, будто он плывет в двух лужах бесконечной тьмы, которые грозят утопить его, задушить его своими черными волнами, пока он не пойдет ко дну.       Гию, окутанный черным плащом, похож на саму Смерть, пришедшую за его душой.       «Не знаю, относишься ли ты ко всем своим шлюхам одинаково, но я дарую тебе одну милость…» Его палец зависает над спусковым крючком с неуверенным подергиванием, которое сеет краткий проблеск света в сердце Санеми, прежде чем оно снова разбивается его последними словами, и последняя искра надежды гаснет прямо у него на глазах.       «…быструю, безболезненную смерть».       Последнее, что видит Санеми перед тем, как потерять сознание, — это Гию в его непарном хаори, с короткой стрижкой и его пугающе красивым лицом, бледным, как у призрака.

«Давайте когда-нибудь снова пойдем рука об руку вместе,

Ничего страшного, если вы ничего не знаете,

потому что я никуда не пойду.

      «Эй». Раздается резкий пинок в бок. «Вставай».       Гию стонет, лениво подпирая локоть. Один его глаз открывается, прежде чем снова зажмуриться от обжигающей яркости. Если бы он мог поспать еще немного…       «Эй!» — щелчек палцев прямо перед его лицом. Внезапный звук заставил его подсознательно вздрогнуть. «Я же сказал тебе встать, Томиока Гию».       Он поднимает руку, чтобы ударить человека, пытающегося нарушить его покой, прежде чем почувствовать мягкую ткань и легкий ветерок на своей руке. Прищурившись, он открывает свои тяжелые веки и смотрит вниз на свое тело в темно-синей юкате, прохладный материал легкий и воздушный.       Подождите.       Он сразу же садится прямо, полностью проснувшись и насторожившись.       Как он и подозревал, он снова оказался на перекрестке, перед ним течет та же река, тот же мост, те же змеи. Он был здесь так много раз, что этот особый ландшафт практически навсегда запечатлелся в его памяти.       Он опускает плечи. Единственная мысль, которая сейчас занимает его разум, это то, что его последняя жизнь, которую он не может вспомнить, была неправильной. Он все еще застрял в этом бесконечном лимбе, божественном наказании, которое он вынужден переживать снова и снова.       «Тц. Когда я сказал тебе встать, я имел в виду, чтобы ты поднял свою задницу и встал как мужчина».       Его голова резко поворачивается вправо, где он видит молодого человека — шинигами — стоящего в нескольких метрах от него со скрещенными руками, его лицо скрыто маской кицунэ со шрамом, идущим от угла рта до правого уха. Густая персиковая грива выглядывает из-под маски и спускается по плечам, пряди красной ленты обвивают его голову. Он носит юкату с геометрическим узором желтого и зеленого цветов.       Что-то в нем заставляет Гию испытывать боль, но он не знает почему.       «Ты что, оглох? Вставай уже!» — рявкает он.       Гию не может не смотреть на него беззастенчиво, приказ полностью пролетает мимо его головы. Он знает, что это бессмысленно, но он все равно ломает голову в поисках чего-нибудь, связанного с мальчиком-лисом перед ним.       «Знаешь, тебе стоит его послушать, Гию», — бормочет кто-то слева. Этот голос звучит женственно, в ее пронзительном голосе слышится задумчивая мелодия. «Он очень легко раздражается, видишь ли».       Его голова поворачивается в другую сторону чтобы увидеть вторую шинигами, стоящую со сцепленными за спиной руками. Маленькая девочка также носит маску кицунэ, на этот раз с закрытыми глазами и двумя синими цветами, нарисованными сбоку. Ее черные волосы кажутся похожими на волосы Гию — колючие и растрепанные — поскольку они спускаются до ключиц. На ней розовая цветочная юката с фиолетовым хаори без рукавов.       Она тоже заставляет его сердце болеть, но он вырывается из транса, переминается и ставит ногу на траву, чтобы подняться. Как только он полностью выпрямляется, отряхивая пыль со своей юкаты, девушка появляется прямо рядом с ним, сжимая его руку с силой, которая, кажется, не принадлежит кому-то столь крошечному, как она. «Давайте прогуляемся, а?»       Несколько мгновений спустя Гию обнаруживает себя идущим с парой, мужчина со шрамом молча шагает впереди него, а цветочная девушка напевает безритмичную мелодию рядом с ним, размахивая руками по-детски. Это почти похоже на обычную прогулку с друзьями, а не на то, как какая-то несчастная душа идет с двумя существами, воплощенными смертью.       Девушка поворачивается к Гию, ее улыбающаяся маска кицунэ приближается к его лицу. Он видит, что на белой поверхности есть несколько сколов и царапин.       «Ты неплохо с этим справляешься». Она задумчиво наклоняет голову. «Ты, должно быть, был здесь довольно часто. Может, следующий раз будет тем самым».       Мужчина с персиковыми волосами впереди них горько усмехается. «Не давай ему ложных надежд. Если он мужчина, он выдержит».       Он оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на Гию, который обнаруживает себя изучающим кропотливо прорисованные вручную детали, составляющие неровный шрам маски.       «Ты мужчина, Гию?»       Помимо очевидного, он больше ничего не знает.       Вопрос висит в воздухе, пока пара ведет его к месту с видом на тихие воды. Оно выглядит неразличимым среди десятков участков грязи, которые они прошли, но Гию знает, что это вход в его следующую жизнь.       Шинигами перед ним поворачивается и кладет руки ему на плечи. Вес ощущается успокаивающе — почти знакомо.       «Я знаю, что ты устал. Я знаю, что ты хочешь сдаться», — бормочет другой мужчина, его грубый тембр смягчается до чего-то более нежного. «Но я хочу, чтобы ты сразился с этим лицом к лицу. Тогда ты поймешь, что значит быть мужчиной».       Пока Гию с благоговением смотрит в нарисованные лисьи глаза, маленькая девочка подходит к нему и берет его за руку.       «Прощай, Гию». Она сжимает их руки. «Пусть твое следующее путешествие станет последним».       Они столкнули его в реку.

«Я не могу вернуться в то время,

когда я желал тебе счастья.

「Я знаю. Я ничего не могу с этим поделать,

но я не мог заставить себя ненавидеть это.

      «ГААА! Томиока, ты меня убиваешь! Ради всего святого, дай хоть раз победить!»       Гию не обращает внимания на истерику мальчика, спокойно переставляя фигурки на доске сёги в их правильные позиции. Немного трудно дотянуться до другой стороны доски с его угла кровати, но он справляется. Напряжение руки в сочетании с вопиющим пренебрежением мальчика к почтительности заставляет его обычно спокойный характер вспыхнуть.       «Следи за языком. И я Томиока-сан для тебя, Шиназугава-кун. Разве Сидзу-сан никогда не учила тебя уважать старших?»       «Что… Конечно, она учила!» Маленький беловолосый мальчик бьет кулаком по круглому столу между ними, заставляя фигуры сёги дребезжать. «Моя мама — лучшая, старый пердун!»       «Я уверен, что так и есть», — признает Гию, перемещая свое тело в более удобное положение, в котором провода и иглы не впиваются так резко в его кожу. Чувствуя себя немного более уставшим, чем обычно, у него нет ни сил, ни силы воли, чтобы указать, что Санеми только что снова проявил неуважение к нему, поэтому он просто сосредотачивает свою энергию на победе в следующей игре.       Зеленая занавеска рядом с его кроватью отдернута, и в комнату просунулась голова молодой медсестры с синими косичками.       «Добрый вечер, Томиока-сан! Доктор Кочо готов взять у вас кровь на анализ». Она останавливается, увидев сидящего перед ним Санеми, и поворачивается, чтобы пронзить мальчика уничтожающим взглядом. «Санеми-кун, я думала, ты пошел домой после визита к матери. Ты разве не знаешь, что время посещений закончилось почти два часа назад? Иди уже домой!»       Санеми просто рычит от разочарования, отталкивая свой металлический стул так, что он скрипит по линолеуму. Он топает по углу, куда ранее бросил свой фиолетовый рюкзак, и вешает его на плечо, заставляя коллекцию брелоков с персонажами аниме звенеть. Прежде чем уйти, он поворачивается и сердито смотрит на Гию.       «Эй! Ты проиграешь, старик». Он подносит палец к шее и делает режущее движение, прежде чем указать большим пальцем вниз с маниакальной усмешкой. Это было бы на самом деле довольно угрожающе, если бы он не был почти на голову ниже медсестры. «В следующий раз я не буду сдерживаться. Лучше будь готов намочить штаны!»       Он убегает и захлопывает за собой дверь, прежде чем Гию успевает ответить на фразу, как он повторял так много раз, что это стало рефлексом само по себе. (Он не старый, ему только что исполнилось сорок, черт возьми!) Он тупо смотрит на дверь на мгновение, прежде чем в комнату входит другая женщина, на этот раз в белом халате врача и со стетоскопом, с волосами с фиолетовыми кончиками, закрученными в пучок. На ее нагрудном кармане прикреплена маленькая заколка-бабочка.       «О, он такой же боевой, как всегда», — хихикает доктор Кочо, кивая на медсестру с синими волосами, когда она закрывает за собой дверь. «Как вы себя чувствуете, Томиока-сан? Какие-нибудь изменения в последнее время?»       Если не считать постоянно подавляющей усталости и тошноты, Гию чувствует себя отлично для пациента с лейкемией IV стадии. Просто замечательно.       «Отлично. Ничего нового», — отвечает он прямо. Увеличение химиотерапии не дало особых результатов, кроме того, что он стал чувствовать себя еще более горящей кучей мусора, но это кажется вполне нормальным. После каждого сеанса боль просто все стирает, поэтому он не видит необходимости вдаваться в подробности.       «Хорошо, это хорошо». Она что-то записывает в планшет, пока медсестра рядом с ней возится с кучей разных флаконов и шприцев, разложенных на металлическом подносе.       «Ну, сегодня мы только собираем кровь, чтобы посмотреть, как ваш организм отреагировал на повышенную дозу химиотерапии. Аой здесь», — говорит она, указывая на другую девушку. «Будет мне помогать. Если возникнут какие-то проблемы, просто дайте нам знать».       Гию кивает, прежде чем закрыть глаза, пытаясь не обращать внимания на уколы и покалывания кожи. Он просто чувствует себя таким уставшим сегодня, и голова почему-то продолжает кружиться. По крайней мере, головокружение немного проходит от новых ощущений.       Все началось, когда Гию давал частные уроки кендо одному из своих учеников, Иноске. Он приблизился, чтобы заблокировать атаку своим деревянным боккеном, но затем чрезмерно восторженный подросток в последний момент изменил стойку, нанеся удар по его предплечью. После того, как за годы тренировок он выработал довольно высокую переносимость боли, атака его совсем не смутила, и он просто проигнорировал крики мальчика, выражавшие беспокойство. Однако спустя несколько недель синяк пурпурно-бордового цвета, казалось, так и не исчез, и именно тогда он начал замечать другие странные явления, такие как опухшее горло и резкие колебания веса.       Поездка в больницу показала ему, что у него хронический лимфолейкоз — рак, который возникает в костном мозге и поражает белые кровяные клетки, известные как лимфоциты, прежде чем распространиться на другие органы тела. Затем ему порекомендовали обратиться к известному гематологу, доктору Шинобу Кочо.       Однако, несмотря на ее опыт, похоже, даже она не смогла остановить рак, который быстро распространился на его печень и селезенку всего за несколько месяцев. Однажды она пришла к нему в палату с печальными новостями.       «Томиока-сан», — начинает она, ее характерная улыбка исчезает с лица, сменяясь мрачностью, которая заставляет Гию колебаться. «Боюсь, у меня для вас неприятные новости. Учитывая текущее развитие болезни, я оцениваю, что вам осталось жить от шести месяцев до года».       Он никогда не думал о своей неминуемой смертности, будучи занятым своей работой в качестве учителя физкультуры и тренера школьного клуба кендо, но теперь, когда Смерть нависла прямо над его плечом, он обнаруживает себя размышляющим о каждом маленьком действии в своей жизни.       Доктор Кочо кладет руку в перчатке ему на плечо. «Мы с девочками сделаем все возможное, чтобы продлить этот срок, я обещаю вам это. Я просто хотела сообщить вам, если вы захотите связаться с кем-то из близких».       Гию оставался холостяком уже несколько лет, так что это не было проблемой. Однако, когда он позвонил Цутако, своей старшей сестре, чтобы сообщить новости, она тут же ворвалась на следующее утро, вооруженная буквально горой цветов и таким же количеством вопросов, донимала его до тех пор, пока у него не начинала кружиться голова. Теперь она считает обязательным навещать его каждый вторник и четверг, поэтому Гию старается немного поспать накануне вечером, чтобы подготовиться.       К его удивлению, он также находит утешение в другой пациентке доктора Кочо, страдающей лейкемией, Сидзу Шиназугаве, и ее одиннадцатилетнем сыне Санеми. Маленькая женщина была всего на несколько лет моложе его, поэтому она была хорошей компанией, даже если их общение в основном состояло из того, что она болтала ему все ухо о политике, текущих событиях и проделках ее семьи, в то время как Гию слушал, лишь изредка кивая.       Ее сын, несмотря на свою незрелость и сквернословие, на самом деле был очень умным ребенком, и Гию начал с нетерпением ждать его визитов, которые часто случались днем ​​и в выходные, после того как он сначала проверял свою мать. Если они не играли в сеги, Санеми болтал с ним о чем угодно, от школьных дней и последнего аниме, которое он смотрел, до его (неудачных) попыток подружиться с местной бродячей собакой и приключений по поимке жуков-носорогов в лесу за домом.       Гию никогда не умел (или не любил) обращаться с детьми, тем более с такими гиперактивными, как Санеми, но его энергия была… милой, в некотором роде. По какой-то причине ребенок тоже проявил к нему интерес, несмотря на то, что он был почти на три десятка лет старше его и не совсем общительный человек.       «… а потом этот парень просто блять…»       Гию смотрит на него.       «…он, толкает меня вниз! Я имею в виду, я знаю, что я маленький, но это не значит, что я слабый или что-то в этом роде! И этот парень был полным придурком. Вывалил все мои книги на землю, включая тот выпуск Shonen Jump, на который я копил, подстригая чужие газоны. Это меня бесило!»       Гию вздыхает, откидываясь назад, чтобы положить голову на мягкую подушку. «И это дало тебе право ударить его?»       Санеми на мгновение останавливается и гордо выпячивает грудь, на его лице злая ухмылка. Он весь в бинтах и ​​царапинах, но кажется таким же энергичным, как обычно.       «Черт возьми, так и было. Ха!». Мальчик делает в воздухе удар кулаком. «Он заслужил это, Томиока!»       «Может быть», — говорит Гию, бесстрастно глядя на мальчика, который занят схваткой с воображаемой целью. «Но ты не должен прибегать к насилию, чтобы решить свои проблемы, Шиназугава-кун. Я уверен, что Сидзу-сан очень расстроится, если ты пострадаешь».       Санеми на минуту замолкает, осмысляя слова. Он плюхается на металлический стул с раздраженным выражением лица, вся бравада испаряется из его ауры.       «… Она, наверное, теперь меня ненавидит, да? Непутевый сын, вечно доставляет ей неприятности», — ворчит он, скрещивая руки и откидываясь на спинку стула, чтобы посмотреть в потолок.       Гию не комментирует красные круги вокруг глаз.       «Она не ненавидит тебя. Она просто волнуется», — отвечает он, напряженно размышляя, как правильно сформулировать свои мысли. «Она ненавидит быть запертой здесь, вдали от тебя. Вдали от своей семьи. Я думаю, если бы она тебя не любила, она бы не говорила о тебе так много».       Запрокинув голову, Санеми поглядывает на него краем глаза. «Она говорит обо мне?»       «Все время», подтверждает он, сохраняя выражение лица совершенно пустым. «Твоя мать много о тебе говорит, на самом деле, включая интересную историю о том, как она однажды поймала тебя, когда ты карабкался по кухонным шкафам, как обезьяна, чтобы добраться до коробки с оха…»       «Х-ХА?! Заткнись, старик! Я не знаю, о чем ты говоришь, но что бы она ни сказала, это неправда», — возмущенно бормочет он. Его голова отвернута от Гию, но если он прищурится, то сможет разглядеть слабый румянец на его щеках. «Ма просто пытается меня смутить, ведь я уже не ребенок!»       Гию позволяет уголку рта приподняться в удовольствии, с облегчением наблюдая, как Санеми возвращается к своему обычному состоянию. В последнее время он всегда казался взвинченным, как пружина, что по какой-то причине его раздражало.       Возможно, Цутако была права: он определенно питал слабость к этому ребенку.       После того, как двое врачей закончили то, что им нужно было сделать, Аой помахала ему на прощание, а доктор Кочо пожелала ему спокойной ночи. Как только они закрыли дверь, в комнате стало невозможно тихо, как будто никакого хаоса, творившегося ранее в тот день, и не было.       Повернув голову в сторону, он видит, что солнечные лучи только-только опускаются за горизонт, лучи розового и оранжевого проглядывают сквозь жалюзи и отбрасывают полосы теней в комнату. Ворона, кажется, летит близко к заходящему солнцу, издавая слабое карканье, пролетая мимо его окна. Спокойный гул аппаратов прерывается ритмичными писками его кардиомонитора и редким гудком автомобиля в оживленном городском районе, окружающем больницу. Гию тянет руки, как кот, греющийся на солнце, прежде чем натянуть на себя шерстяное одеяло, окутывая себя коконом тепла.       Закрыв глаза, он позволяет сонливости овладеть им, пока тепло и белый шум убаюкивают его, погружая в глубокий сон. Он покачивается посреди океана, волны нежно ласкают его душу, а течение несет его к неизвестному месту назначения, которое говорит как об обещании, так и об отчаянии, чувствуя себя самым умиротворенным с тех пор, как он впервые прибыл в эту больницу.       Он рассеянно посылает мысленные извинения Санеми за то, что не смог сыграть с ним матч-реванш в сёги.

«Давайте когда-нибудь снова пойдем рука об руку вместе,

воспевая свет.

Ты научил меня, что не бывает ночи без рассвета.

Ты взял меня за руку и повел.

«Я тебя не забуду».       Санеми чувствует себя настолько расстроенным, что готов заплакать.       Ну только не перед этим хилым шинигами в маске демона, сидящим рядом с ним. Он может просто отвалить с остальными своими маленькими друзьями-демонами и резвиться в реке со всеми змеями.       Кстати говоря —       «Ты слишком близко, черт возьми!» Санеми хмурится на парня, отодвигаясь все дальше, пока они сидят на краю реки, которая преследовала его с тех пор, как он умер и попал сюда в первый раз. Он потерял счет тому, сколько раз он был в этом богом забытом месте.       Волосы шинигами в ирокезе с желтыми кончиками, спускающимися до плеч парня, а красная маска демона, которую он носит, имеет шрам, который охватывает переносицу, вместе с вертикальной линией, идущей от верха маски до самого подбородка. Что-то в этой линии задевает струны в душе Санеми, хотя он не уверен, почему. Он одет в черную форму с простой фиолетовой юкатой.       Больше всего его, как ни странно, бесит тот факт, что парень выше его ростом, поэтому он решил сесть, чтобы они хотя бы были в более равном положении. Хотя вслух он этого не признает.       Парень просто копирует его действия, и они оба молча смотрят за реку, где все, что видит Санеми, — это огромный шлейф тумана. Он ждет, что он что-то скажет, сделает что-нибудь, но все, что они делают, это сидят там, как глупые утки. Как уместно, учитывая, что он буквально легкая добыча для прихотей некоторых богов, у которых есть личная вендетта против него.       Демон поворачивает голову в его сторону, и хотя Санеми не видит его лица, он знает, что под этой маской таится жалость, которая действует на его и без того издерганные нервы.       Последнее, что ему нужно, — это сочувствие человека, надевшего маску монстра. «Ты собираешься что-то сказать или как?» Санеми устало вздыхает и проводит рукой по волосам. «Я чертовски устал от этого дерьма. Либо дай мне перейти, либо просто столкни меня в чертову реку, демонское отродье».       Демонический парень продолжает молча смотреть. Внезапно он начинает тянуться к Санеми, заставляя Санеми выпустить поток проклятий.       «Что за фигня?! Оставайся на месте!»       Затем парень обнимает Санеми (черт бы его побрал с его жирафьими конечностями!) и прижимает его к своему плечу, от чего вены на лбу Санеми начинают дергаться от раздражения.       «Ой, ой! Руки прочь…»       Парень-демон просто поглаживает его белые волосы с нежностью матери (брата? Отца как-то не так звучит), в то время как Санеми неустанно извивается в железной хватке, словно бешеная собака.       «Что, черт возьми, ты делаешь?!» Он пытается оттолкнуть мужчину, упираясь ладонью в жесткую маску, но безуспешно. «Хватит меня нянчить, придурок!»       Шинигами наконец произносит первые слова с тех пор, как Санеми вернулся сюда, его тон неожиданно молодой и мальчишеский.       «… У тебя очень добрая душа».       Санеми останавливается, пытаясь вырваться из рук своего похитителя. Его голос вызывает в его воспоминаниях что-то знакомое, но он не может точно определить, что именно делает его таким знакомым и почему он хочет плакать.       «Да? Может, стоит проверить твою маску, тупой ублюдок». Заявление звучит почти чуждо на языке Санеми, в нем нет той же горячности, как в его предыдущих словах. «Если бы я был добрым, я бы уже перешел этот чертов мост».       Демон больше ничего не добавляет к этому, но последовавшая за этим тишина кажется менее удушающей, и Санеми достаточно комфортно, чтобы позволить теплу вокруг его плеча остаться. Раздражение, переполняющее его, начинает утихать от этих нескольких слов, и он почти чувствует редкое подобие покоя, несмотря на враждебность, бурлившую в его венах всего несколько мгновений назад.       Да ладно. Следующая жизнь может подождать еще немного.

「Гию.」

「Санеми? 」

«Видишь ли, правда в том, что я люблю тебя».

      «Санеми-сан, сюда! Скорее!»       Санеми протестует, пока Канаэ его тащит с такой силой, что он практически чувствует, как двигаются кости в его руке. Он хочет сказать несколько отборных слов, но решает промолчать, когда Канаэ поворачивается и смотрит на него глазами, которые практически сверкают.       «Смотри, он здесь! Похоже, мы успели как раз вовремя». Она взволнованно указывает на большую, яркую вывеску возле местного книжного магазина, на которой что-то написано о автограф-сессии. В любой другой день Санеми не стал бы задерживаться на подобных мероприятиях, предпочитая наслаждаться чтением с чашкой чая в уединении своей квартиры, со Шрамом рядом, его сиба-ину. (У него и его собаки одинаковые шрамы, и он не самый креативный в выборе имен. Так что подайте на него в суд!)       Однако он должен сестрам Кочо услугу за то, что они согласились присмотреть за Геньей во время его командировки, и если есть что-то, что его волнует помимо любимого младшего брата и охаги, так это выполнение обещания.       «Да, да», — кивает он, открывая дверь, чтобы пропустить Канаэ первой. «Давай просто покончим с этим дерьмом».       «Хм, я, кажется, еще не говорила тебе, но я знаю, что здесь есть автор, которого ты хотел бы увидеть», — щебечет она, бросая на него понимающий взгляд через плечо, пока они пробираются между высокими деревянными книжными полками. «Он нечасто появляется на публике, так что это может быть твоим лучшим шансом познакомиться с ним!»       «Тц. Я не знаю, о ком ты, черт возьми, говоришь». Он читает всевозможных авторов, от детективов до военных автобиографий, так что, честно говоря, он не имеет ни малейшего понятия. Не то чтобы он помнил навскидку всех прочитанных им авторов. Она снова смотрит вперед, шагая пружинистым шагом. Даже не видя ее лица, он может сказать, что она замышляет что-то.       «Ну, тот, о котором я думаю, пишет о… ой, как это было? О демонах-людоедах или о чем-то в этом роде».       Санеми чуть не подавился воздухом. «А?! Что — Не шути со мной, Кочо! Это невозможно!»       «Мм, нет! Теперь вспомнил, он точно здесь — твой самый любимый автор!»       «Кочо», — предупреждает он, стараясь говорить тише, поскольку они приближаются к задней части книжного магазина. «Тебе лучше не шутить надо мной, или, клянусь, я пойду домой прямо сейчас. Мне плевать, даже если твоя сестра отрубит мне голову, я ухожу отсюда».       «О, Санеми-сан, ты же знаешь, я бы не стала тебе врать о таких вещах», — отвечает она, посмеиваясь. «В конце концов, я знаю, какой ты фанат Мизу».       К счастью для него, Канаэ не видит, как краска заливает шею Санеми, когда он бормочет что-то, пытаясь подобрать слова.       «Что за… я не гребаный фанат», — шипит он. «Я просто… он пишет хорошие книги, черт возьми!»       «Ммм, да, ты абсолютно прав». Она поворачивается и похлопывает его по руке так, что Санеми воспринял бы это как снисходительность, если бы она не была одним из самых искренне приятных людей, которых он знал. Черт бы побрал Канаэ и ее способность рассеивать весь его гнев. «В любом случае, он один из авторов, которые сегодня подписывают книги, так что я на самом деле принесла твой экземпляр «Клинок, рассекающий демонов» с собой, чтобы он мог его подписать».       Санеми просто ахнул. Что она сделала?!       «Ты…» Он кашляет. «Т-тебе не обязательно было этого делать».       Канаэ смеется. «Ну, ты не обязан был приходить, но ты пришел. И, кроме того, я хотела! Ты очень много работал в последнее время, и ты этого заслуживаешь».       Прежде чем Санеми успевает ответить (он не заслуживает ничего подобного!), Канаэ ахает. «Смотри! Вот он!»       Санеми резко поворачивает голову в указанном направлении и видит мужчину с длинным растрепанным конским хвостом, сидящего за столом, украшенным баннерами с изображением различных персонажей «Клинка, рассекающего демонов», катаны в середине взмаха и тела, застывшие в боевых стойках. Легкомысленная школьница, сидящая напротив авторов, наблюдает, как он подписывает для нее книгу и благодарит за прочтение. На нем маска кицунэ с голубыми глазами и бровями-капельками, похожая на одного из персонажей книги.       Санеми потребовалась вся его сила воли, чтобы не завизжать, как гребаная свинья, когда он его увидел.       Мизу, один из любимых авторов Санеми, является настоящей загадкой для публики. Помимо его пола и псевдонима, о нем мало что известно, кроме того, что он пишет удивительно яркие истории, поэтому есть лишь догадки о его личности.       Санеми внутренне фыркает. Некоторые думают, что он бывший правительственный агент или даже член якудза, и это даже не самый нелепый слух, который он слышал. Насколько им известно, Мизу мог бы быть просто вашим обычным среднестатистическим соседом — простым человеком с исключительным талантом к писательству.       В работах Мизу всегда было что-то особенное, что находило у него отклик.       «Давай, Санеми-сан! Давайте пойдем и займем очередь».       Очередь за столиком Мизу, что неудивительно, самая длинная из всех авторов, и Канаэ не тратит время, подтаскивая его, чтобы занять место. К счастью, перед ними всего пять человек, так что очередь не заставит себя долго ждать.       С этого ракурса Санеми видит, как скользит рука Мизу, когда он пишет сообщение для следующего читателя в очереди, и он настолько заворожён его грациозными движениями, что почти не слышит, как Канаэ шепчет его имя.       «Санеми-сан». Она толкает его локтем. «Санеми-сан!»       Санеми вздрагивает и хмурится. «Что?»       «Мы следующие. Ты готов?»       Санеми обычно утверждал бы, что он был готов всю свою чертову жизнь, но теперь, когда он осознает, что это не один из его диковинных снов и что он на самом деле встречается с одним из величайших авторов всех времен, кайф прошел и превратился в целый рой бабочек, грозящих вырваться из его живота и вылезти из горла. Он чувствует, что его сейчас стошнит.       «Чёрт, не совсем».       Канаэ просто ухмыляется и лезет в сумочку, чтобы вручить ему его экземпляр книги Мизу, страницы безупречны, а обложка в идеальном состоянии, что немного успокаивает его нервы. Он очень гордится тем, что корешок не помят, а страницы разглажены.       «Ты справишься». Она подмигивает и показывает ему большой палец вверх. «А теперь иди и возьми его, тигр!»       Внезапно она устремляется к одному из столов другого автора, прежде чем он успевает заметить, что происходит, оставляя его стоять в очереди. В одиночестве.       Блядь. Он сдерживает крик, не желая устраивать сцену. Он собирается убить ее, к черту обещания —       «Следующий, пожалуйста».       Санеми замирает.       Черт. Он сейчас единственный, кто стоит перед столом Мизу, так что он не может разговаривать ни с кем, кроме него.       Он сглатывает и идет вперед к краю стола, почти швыряя книгу на стол с излишней силой. Не облажайся, не облажайся.       «Привет. Я Шиназугава Санеми. Подпиши эту книгу». Он делает паузу, прежде чем добавить «пожалуйста» в конце.       Вблизи он видит витиеватые детали маски кицунэ, несомненно, расписанные вручную. Лазурные глаза, кажется, мерцают под флуоресцентными потолочными лампами, и Санеми следует плавным линиям бровей, рта, изгибу маски, любуясь ручной работой.       И тут он осознает, что они уже бог знает сколько времени смотрят друг на друга, не произнося ни слова, и вдруг у него возникает ощущение, будто из его легких выкачали весь кислород.       Черт, почему он ничего не говорит? Он что, слишком прямолинеен? Черт возьми, ему следовало бы сказать какую-нибудь ерунду о том, что он его самый большой поклонник. Нет, погодите, у Санеми, наверное, к лицу прилипла рисинка после обеда. Или, может, у него торчат волосы. Боже всемогущий, это гребаная катастрофа. Почему он позволил Канаэ притащить его сюда, и почему он просто не сбежал, когда у него был шанс…       «А, конечно», — тихо отвечает Мизу, беря в руки книгу. «Прости, ты похож на человека, кого я знал».       Его слова не совсем соответствуют гулкому голосу, который Санеми представлял себе у автора столь кровавого, полного действий произведения, но спокойный и мудрый тон заставляет его выдохнуть, хотя он и не осознавал, что затаил дыхание. Санеми чувствует слишком большое облегчение от того, что тишина между ними нарушена, чтобы заметить легкую дрожь в руке автора, и он нервно смеется.       «Нет, все в порядке». Он чешет затылок, пытаясь придумать, что сказать дальше, пока Мизу выбирает ручку, чтобы подписать книгу. «О ком… эээ, ты подумал? О ком-то хорошем, я надеюсь».       Мизу ловкими пальцами открывает переднюю часть обложки и начинает проводить по поверхности плавными, тщательными движениями. «Да, он был… весьма важен для меня», — бормочет он.       Он прекращает писать и смотрит на Санеми, которого снова завораживают яркие цвета на маске. «Ты здесь с кем-то?»       Санеми немного ошеломлен прямотой вопроса, но он считает, что Мизу просто пытается заполнить неловкую атмосферу разговором.       «Да, гм». Он окидывает взглядом комнату и указывает на Канаэ, которая в данный момент улыбается молодой женщине, чьи волосы заколоты в хвостик сбоку заколкой-бабочкой. Она одна из других авторов — Канао, читает он с баннера, висящего на ее столе, — хотя он не читает ее работы. Слишком цветисто на его вкус. «Я пришел сюда вместе с этой женщиной, Кочо Канаэ. Я могу позвать ее, если хочешь».       Мизу смотрит в сторону Канаэ, прежде чем опустить голову и записать остаток сообщения. Снова тихо, хотя тишина кажется скорее напряженной, чем неловкой. Он что-то не так сказал? Ему не понравилась Канаэ или что-то в этом роде? Кому, черт возьми, не нравятся такие, как она?       Прежде чем он успевает спросить, Мизу сует ему книгу обратно в руки и встает со стула. «Спасибо за прочтение, Шиназугава-сан. Хорошего тебе дня».       Затем Мизу поворачивается и уходит от Санеми, который просто стоит там в оцепенении и наблюдает, как фигура другого мужчины направляется в одну из комнат «ограниченного доступа» книжного магазина.       «Чт… Эй!» — рявкает он. Кем этот парень себя возомнил? То, что он известный писатель, не означает, что у него есть право быть таким чертовски грубым. «Ты не можешь просто уйти от людей, когда они с тобой разговаривают!»       Мизу игнорирует его, и нервозность, которую Санеми чувствовал всего несколько минут назад, сменяется вспышкой раздражения.       «Эй, ты, высокомерный ублюдок! Возвращайся! Этот разговор еще не окончен!»       «С-Санеми-сан, успокойся!»

「Гию.」

「Санеми? 」

«А ты?»

«Я-»       Санеми с рычанием стучит рюмкой по деревянной стойке, отчего излишки водки разлетаются во все стороны.       «Ой, грибная голова. Налей мне еще одну».       Бедный бармен (на его бейдже написано «Мурата», но Санеми сейчас на это плевать).       «Во-первых, я уже сказал тебе, что у меня не стрижка-гриб», — говорит он, изучая кипящего от злости бизнесмена, сидящего перед ним. «И, во-вторых, я думаю, что тебе хватит на сегодня, чувак. Может, стоит поменьше пить. Твое лицо выглядит так, будто оно сейчас взорвется».       Санеми бросает на него такой взгляд, что грибоголовый вздрагивает, и еще сильнее ослабляет чертов зеленый галстук, который вот-вот задушит его (хотя, честно говоря, сейчас он был бы не против этого). Его аккуратно уложенные белые волосы теперь полностью растрепаны, светлые пряди падают на прищуренные глаза, контрастируя с томатно-красным цветом его покрытого шрамами лица.       «Я сказал», — рычит он, ударяя рукой по столу и высовываясь из табурета в личное пространство бармена. Налитый кровью фиолетовый встречается с расширенным черным. «Налей. Мне. Еще одну».       Грибная Голова смотрит на него мгновение, прежде чем вздохнуть, потянувшись за стеклянной бутылкой на полке позади него. Ему действительно недостаточно платят за это дерьмо.       Пока бармен нехотя наливает еще одну порцию, Санеми снова опускается на стул и трет рукой мокрое лицо. (И нет, он, черт возьми, не плачет, у него просто вспотели глаза). Суета в баре, когда другие посетители общаются в оживленный пятничный вечер, только усиливает противный звон в его голове, заставляя его болезненно стонать. Он потерял счет сколько рюмок он выпил, хотя помнит, что после четвертой (или пятой?) комната начала наклоняться и вращаться, как будто он катался на чертовой карусели в парке развлечений, и только приятное жужжание алкоголя служило шестом, который удерживал его в реальности.       Он просто чертовски зол сейчас, он чувствует, что может воспламениться и сгореть прямо здесь, на месте — прямо посреди бара, который находится прямо напротив дурацкого жилого комплекса, где он живет, и этой кучки дерьма, которую он называл своим парнем всего несколько часов назад. Мысль о том, чтобы так скоро вернуться в квартиру, вернуться в их общую постель, которая теперь была испорчена чужим теплом, создает такой едкий привкус во рту, что он стискивает зубы, пока челюсть не щелкнет, и он буквально видит красное.       В глубине души, в той части себя, которую он никогда никому не покажет, он также чувствует себя дерьмово из-за самого себя. Он играл как скрипка, а придурок, который это дирижировал, был композитором целой гребаной симфонии, которая дергала его сердечные струны и рвала их одну за другой. Он должен был предвидеть это за милю, но, как всегда, он ослабляет свою защиту с каждым симпатичным парнем, которого видит, пока они не разбивают его сердце на миллион кусочков, и ему остается подбирать каждый осколок стекла. Черт возьми.       Бармен ставит перед ним еще один шот с выражением беспокойства, которое Санеми хочет стереть с его невзрачного лица, но у него начинает двоиться в глазах, так что сложно сделать точный удар. Однако вместо того, чтобы потянуться за рюмкой, он достает телефон из заднего кармана и щурится на яркий экран.       Да, пришло время высказать этому ублюдку все, что он думает.       Пытаясь сфокусироваться из-за размытого зрения, он тычет пальцами в знакомые цифры и прижимает телефон к уху, слушая, как он звонит один раз. Два. Три.       На звонок отвечают.       «Эй! Это я, двуличный ублюдок», — рычит он, позволяя своим мыслям вырваться наружу, словно неумолимый вихрь эмоций. «Надеюсь, ты и твой мужик-шлюха сгорите в аду вместе со всеми остальными вам подобными, потому что тебе больше не рады в моей квартире, не после того трюка, который ты только что выкинул, трахая кого-то в нашей собственной гребаной постели!»       Он издает хриплый смешок. «Ха-ха, да, именно так, я видел все, от твоей уродливой рожи до крошечного члена в твоей заднице, пока вы оба спаривались, как гребаные кролики, и мы закончили. Ты меня слышишь?! МЫ! ЗАКОНЧИЛИ! Удачи в поисках следующего бедолаги, которому придется мириться с таким обманчивым, лживым, манипулятивным мудаком, как ты, потому что меня это точно не коснется! А теперь поторопись, выметайся из моей квартиры и убирайся нахрен из моей жизни!»       Тирада оставляет его задыхающимся, и он сидит на стуле, тяжело дыша. Все остальные посетители обходят его стороной и с опаской поглядывают на него, в то время как Грибная Голова выглядит еще более мертвым. Не то чтобы ему было наплевать на то, что они думают. Он просто рад наконец-то сбросить тяжесть с груди.       На другом конце провода молчание.       Несколько секунд ничего не происходит. Все, что он слышит, это стук собственного сердца в ушах, как барабан. Тук. Тук. Тук.       А потом: «Эм… Мне кажется, вы ошиблись номером…?»       БЛЯДЬ. Санеми теперь внезапно протрезвел. БЛЯДЬБЛЯДЬБЛЯДЬ—       Прежде чем он успел извиниться и повесить трубку, голос заговорил снова. Это был мужчина, его голос был низким и холодным с легким (граничащим с сексом) хрипом, который заставил Санеми подумать, что он его только что разбудил, хотя сейчас всего лишь 10 вечера пятницы. Черт, это так успокаивает, Санеми думает, что парень мог бы читать словарь, и он все равно был бы так же восхищен.       «Но, э-э, я просто хотел, чтобы ты знал, что… Мне жаль. За то, что с тобой случилось».       Хм?       «Твой бывший видимо… ужасный. Я… я тебя не знаю, но я не думаю, что кто-то заслуживает такого обращения, особенно от того, кого он любит. Я просто… Это разрывает сердце. Мне жаль».       Подождите, что за фигня?       «Эм… ты еще там?»       Черт.«Да-да», — кашляет Санеми, прочищая больное горло. Он уже чувствует, как его мышцы начинают расслабляться. «Спасибо, но тебе не нужно извиняться. Я, ну, ты, наверное, уже понял, но я хотел позвонить своему бывшему. Извините, что беспокою. Я просто…»       Затем Таинственный Мальчик издает какие-то странные пыхтящие звуки, и рот Санеми захлопывается, когда он понимает, что он смеется. Смеется над ним.       «Нет, это… меня это устраивает». Еще больше этих фыркающих звуков. Санеми снова бы разозлился, если бы они не звучали приятнее, чем какофония звенящих бокалов и громких разговоров вокруг него.       На самом деле гораздо приятнее.       «Это было эээ… интересно послушать. Не то чтобы мне были интересны твои любовные проблемы, просто… извини… я не очень хорошо умею разговаривать с людьми».       Санеми не знает, почему он просто не повесит трубку прямо сейчас, но что-то — что-то— тянет его к голосу этого парня, словно песня сирены, заманивающая ничего не подозревающего моряка на погибель. Он чувствует себя так, будто стоит на краю обрыва, всего в нескольких дюймах от погружения в темные глубины бурных волн, разбивающихся под ним.       Ну, если он уже упал, как далеко он может зайти?       «Да? Ну, у нас есть время», — улыбается Санеми.       «У нас есть все чертово время мира».

«-тоже тебя люблю.»