Очаровательная жертва

Казалось только сейчас Мона действительно поняла смысл выражения "воспалённое сознание". Голова гудела от нескончаемого потока чувств и мыслей, в ней словно поселились опарыши: они извивались в попытке сдвинуться с места, пульсировали, их упругие движения больно давили на череп изнутри, а издаваемые ими звуки превращались в угрожающий тревожный гул, нараставший с каждой мыслью. Превозмогая желание разбить голову о ближайшую стену она горбилась над холстом, сидя на полу в одном из их с Биллом временном убежище в лесу. Трясущимися руками рисовать было тяжело, однако годы практики давали о себе знать, и картина, хоть и медленне чем хотелось бы, но получалась. Когда работа была окончена, она в очередной раз взглянула на лежавший слева от холста референс. Протянув трясущиеся руки она взяла ими блестевшую глянцем фотографию будущей жертвы и вперилась в неё взглядом. Тёмные волосы каскадом спадали на плечи – Мона колебалась между желаниями поджечь их и наблюдать за муками жертвы, и попробовать их запах; тёмные глаза под разным ракурсом казались то чёрными, то карие – Моне хотелось то выжечь их сигаретами, то вырезать, чтобы носить всегда с собой; приоткрытый рот придавал лицу удивлённое выражение – зависть к её правильной верхней губе чередовалась в Моне с желанием сделать себе бусы из её казавшихся идеальными зубов. Ощущать внутренние противоречия было больно и страшно. Чем дольше она смотрела, тем больше их возникало и тем сильнее нарастала паника, сворачиваясь в животе тошнотворным комком, отчего хотелось вспороть его и выпотрошить себя, лишь бы отвратительное чувство ослабло. Что с ней вообще такое творилось? Почему так не хотелось следовать плану, по которому жертва с фотографии должна была остаться жива? Почему желание растерзать её приходило с невнятным наслаждением, раскатывавшемся теплом по нижней части живота, от осознания того, что её нужно будет касаться? Поток её мыслей прервал скрип двери. Мона вздрогнула всем телом и едва не свернула себе шею, настолько резко она повернула голову вправо, по направлению к звуку. Фотография в её руках надорвалась. – Ну как, готово? – на ходу поинтересовался мужчина в маске, входя в хижину. Он подошёл ближе и навис над девушкой и картиной. – Подписала? Всё ещё дрожащими руками Мона отложила фотографию, взяла карандаш, и, повернув холст, вывела на обратной стороне название, которое она подобрала ещё до начала работы: "Тина свидетельница". Надпись выходила кривой и едва ли напоминала её почерк. Когда она положила картину и карандаш на место, Билл ещё какое-то время молча стоял над ней. – Так, а ну-ка на меня посмотри, – он грубо схватил её за волосы, разворачивая лицом к себе. – Ты под кайфом блять или чё с тобой? Она попыталась сорвать с себя его руку, но безуспешно. – Копыто своё убери, гандопляс ебучий. – Сколько пальцев показываю? – он протянул вперёд обрубок своей левой руки. – На один меньше, чем у тебя лишних хромосом. Волосы отпусти, жертва неудачного аборта. – Ой-ой-ой, какие мы нежные. Как хуета подснежная, – он убрал руку. – Завтра к полудню идём перехватывать следующих. Ты же помнишь план? – Да. – Тебе нужно будет какое-то время последить, чтобы те двое не очухались. – Я помню. – Пару дней они нужны нам живые. – Помню. – И желательно невредимые. – Да. – Под "желательно невредимые" я имею в виду "не трогай ты их блять, всего лишь пару дней, будь ты, сука, человеком, садистка ебанная". – Ты заебал меня. – Мона. – Я поняла, поняла блять, а теперь, будь добр, сходи нахуй. – Смотря на чей, – и он удалился, не обратив внимание на брошенное ему вслед "пидор блять".

***

– Осталось только оставить картину и ждать, – сказал Билл, глядя на сложенные рядом на полу хижины тела. – Ты же помнишь как обращаться с препаратом? – Нет блять, не помню. Ты же по дороге сюда повторил это всего раз 20, гнида языкастая. – Ой, иди ты нахуй, – он подобрал с пола нужный холст и, выходя, добавил, – желательно на мой. Эта шутка определённо взбесила бы её, не будь она вновь погружена во вчерашние переживания. Она подошла к одному из тел, подтащила ближе к стене и, придав ему сидячее положение, присела рядом на корточки. Её охватило то же чувство, что и когда она сверлила взглядом фотографию, но теперь вдвое сильнее. Можно было изучать теперь не только лицо, вся она была сейчас перед Моной, живая, осязаемая, тёплая... Но нет, нет конечно, что это вообще за идея? Незачем её вообще лишний раз трогать, касаться, ведь незачем, убить или ранить ведь всё равно нельзя. Разве что, пора заново вколоть препарат, нельзя чтобы проснулись раньше времени. Но это быстро. Она справилась с Флорой, но вновь присев рядом с Тиной лишь застыла на месте. Отложила шприц чуть в сторону, придвинулась к ней ближе, почти вплотную. Пальцы Тины слабо дёрнулись, мимика лица дрогнула. Она приоткрыла глаза и совсем вскоре очнулась вовсе, с ужасом глядя на девушку перед собой. Вдруг она опустила взгляд, и тёмные глазки (оказавшиеся в итоге тёмно-карие) забегали из стороны в сторону, изучая хижину и старательно избегая смотреть на похитительницу. В один момент её взгляд остановился и Мона немного повернула голову в сторону, пытаясь отследить, куда она смотрит. У противоположной стены лежало тело Флоры. – Флора... – машинально шёпотом выдохнула Тина. Мона повернула голову обратно. Жертва, по-видимому осознав ошибку, сильнее вжалась в стену, опустила глаза, на которых влажно заблестели слёзы, и, казалось, даже не дышала. Напуганная и беззащитная, ну точно загнанный в угол птенчик – делай с ней что хочешь, едва ли она сможет сопротивляться. Мона перевалилась с корточек на колени. Её голень при этом опустилась на ногу Тины, и та всхлипнула. – Где я? Что с Флорой? – тихо заплакала жертва. Но Мона не слышала. Не слышала уже ничего, всё на свете перестало существовать, кроме сжавшейся от страха девушки рядом с ней. Она обжала Тину руками и прижала к себе. Нос угодил в её волосы, и в ноздри Моны ударил сладковатый аромат шампуня. Она чуть сдвинула пряди и прикусила Тину за щёку. Затем продолжила покрывать беспорядочными поцелуями и укусами: на щеке, в губы, в нос, на подбородке, на шее. Всё это время Тина всхлипывала от каждого постороннего движения. Внезапно, отстранив губы от шеи жертвы после очередного укуса, Мона резко ощутила неправильность происходящего. Нет, что она творит... Это ведь девушка, нельзя такое испытывать от прикосновений к ней (тут Мона резко сжала пальцы, от чего её ногти впились в руку Тины и та приглушённо вскрикнула), это мерзко и неправильно. Она отодвинулась, завела руку за спину и, нащупав шприц с препаратом, вколола его жертве. Поднявшись на ноги она стала наблюдать, как Тина вновь погружается в сон. Больше от прежних ощущений ничего не осталось, лишь жгучая ненависть. Ненависть к той, что заставила её чувствовать неправильные чувства. Но ничего, отомстить она сумеет. Нужно лишь метнуться за инструментами и бинтами.

***

– МОНА, ЕДРИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО МАТЬ, ПСИХОЗНИЦА ТЫ ЁБАННАЯ, ГДЕ ЕЁ КОНЕЧНОСТИ!?