547 дней

Иногда Тэхён думает, что может задохнуться… Ладно, о нехватке кислорода Тэхён думает примерно каждый день на протяжении последних полутора месяцев, и выражение «я задыхаюсь» для него не всегда образное. Вот как сейчас, когда он вместе со всеми остальными — такими же, как он, желторотыми салагами — пытается пройти долбаную полосу препятствий, заранее зная, что не пройдет. В этом есть какая-то обидная — едва ли не до слез — предопределенность: в том, что никто из новобранцев не закончит чертову полосу. То есть с самого начала Тэхён знает, что все зря, что даже если ему удастся доползти до финиша, то там, за чертой, его будет ждать пара ярко-голубых глаз, оттенка вод залива неподалеку от тренировочной базы, где проходит обучение Тэхён, что взглянут с тупым безразличием — выражение «как солдат на вошь» как нельзя кстати подходит для таких вот случаев, — а после Тэхён услышит такое же безразличное «не прошел», и это станет последней каплей. Вот просто тем самым гвоздем, забитым в гроб энтузиазма Тэхёна… Если этот самый энтузиазм вообще когда-либо откапывали на свет божий перед тем, как выходить на полосу препятствий. Сразу после кросса. Перед которым нужно было сделать разминку. Коротенькую, минут на сорок. Плевое же дело, ну! И нет, Тэхён не жалуется. Он никогда и никому не жалуется — не имеет такой привычки, просто не обучен жалобам. Ким Тэхён вообще из тех, кому грех жаловаться на что бы то ни было, тем более на интенсивность физических нагрузок. О, только не ему, десяток лет выходившему на сцену. И это не говоря уже о репетициях: хореография, сценическое движение и прочее, и прочее… Муштровали их — золотоголосых мальчиков из подающего надежды бойз-бэнда не хуже, чем в армии. Это Тэхён так думал — что не хуже — пока в эту самую армию не попал. И дело даже не в том, что выкладываться на долбаной полосе сложнее, чем отпахать трехчасовое шоу, даже напротив — часто… почти всегда... после концерта парни чувствовали себя так, словно по ним проехался товарняк, — но было одно — маленькое такое — но существенное различие. То, как это ощущалось в самом конце, на пике, когда ты понимал, что вот она — та самая точка, ради которой ты пахал все это время. Ради которой потел и стирал в кровь ступни. Выходя на поклоны, Тэхён задыхался так же, как в конце ебучей полосы препятствий. С той только разницей, что, задыхаясь, он чувствовал себя счастливым. Он чувствовал себя если не богом, то кем-то вроде, потому что все эти люди, что заплатили за то, чтобы увидеть, как двигается Ви, как он танцует, как соблазняет, как зачаровывает… Все эти люди наверняка не раз и не два за три часа шоу приоткрывали рты, чтобы выпустить в мир тихое: «О, боже!» И ради этого стоило потеть и стирать ступни в кровь. Но тут, на тренировочной базе второго корпуса военной полиции в провинции Канвондо… Тут маленьким миром новобранцев правит совсем другой бог. У бога ярко-голубые глаза, по-военному короткая стрижка, волосы цвета спелой пшеницы и по-мальчишечьи трогательный затылок. У бога красноватая, вечно обгорающая на солнце кожа. У бога двухметровый рост и почти сто килограммов прекрасно проработанных мышц, перекрученных стальными канатами сухожилий. У бога так много вот этого всего, маскулинно-соблазнительного… Соблазнительного для кого-то, быть может, но не для Тэхёна. Тэхён искренне ненавидит этого человека. Понятия не имеет, как его зовут… да никто из новобранцев не знает настоящего имени того, кто, кажется, поставил себе целью замучить салаг если не до позорной смерти в конце полосы препятствий, то уж точно до кровавых мозолей. В тот день, когда голубоглазую бестию представил курсантам командир части, личное проклятие Ким Тэхёна изъявило желание, чтобы к нему обращались Инструктор или сэр, и все попытки узнать имя нового бога закончились ничем. Сослуживцы Тэхёна — как и он сам — недоумевали, как вообще европейца занесло на корейскую тренировочную базу. Выдвигали версии одна фантастичнее другой… Тэхёну все они были не интересны. Ему было откровенно плевать на то, почему их тренирует этот белобрысый великан. Какая, к чертям, разница, какого цвета глаза у того, кто каждый раз, стоит тебе доползти до конца длинной, часто кажущейся бесконечной полосы, задыхаясь и сплевывая горькую, вязкую слюну, скажет в итоге: «Не сдал» - на чистом корейском, сука, скажет, и искупает тебя в безразличном презрении. Тэхён готов поклясться — у статуи Будды в Пусане и то больше заинтересованности во взгляде, чем у этого Инструктора, сэра или как там ему угодно. Хотя… Будда был человеком. В отличие от этого голубоглазого. Сейчас Тэхён выдерживает безразличный взгляд, старается не скрипеть зубами, услышав тихое «не сдал», и думает о том, что задыхается. Не потому, что преодолел полосу — на коленях и локтях, на зубах, на одних только волевых. А потому, что так хочется видеть совсем другие глаза — темные, теплые, словно горький шоколад. Хочется слышать совсем другой голос — игривый, ласковый, до мурашек… до ебаных мурашек пробирающий голос. Эти интонации… ни одному богу и в голову не пришло бы, что можно молиться на один только голос. Тэхён молился. Безбожник. Сорок пять дней без Чонгука...

***

В казарме шумно — даже после отбоя. Не то, чтобы Чонгук не может уснуть, когда справа, слева, сверху… да везде вокруг него кто-то возится, переговаривается, посмеивается, почесывается и проделывает еще кучу вещей, которые Чонгук бы предпочел не видеть, не слышать и не замечать. Вовсе нет, он прожил так последние несколько лет. Общага, куда поселили их с согруппниками, по сути, мало чем отличалась от казармы, разве что в последней было гораздо чище — ефрейтор Пак может душу вынуть, если заметит хоть малейший намек на грязь. Так что Чонгук не жалуется на шум. Он вообще никогда не жалуется. Никому. Такой уж он есть. И покидает казарму вовсе не потому, что не может уснуть. Он просто хочет увидеть Тэхёна. И чтобы никто при этом не заглядывал ему через плечо в смартфон. Дежурный смотрит строго — после отбоя курсанты могут выходить разве что в туалет, а Чонгук сворачивает совсем в другую сторону, шепнув что-то о том, что забыл проверить, все ли оборудование на кухне выключено. Дичь полнейшая, но дежурный — парень понимающий, и он кивает головой, показывая на пальцах: «десять минут». Чонгуку достаточно. На самом деле нет, но сейчас, как говорится, не до жиру. Так что десять минут: на то, чтобы добежать до кухни, устроить задницу на столе — ефрейтор Пак убил бы, если бы увидел — и, сняв блокировку телефона, нажать вызов. — Чонгук-и… - Тэхён отзывается сразу же, как будто тоже не спит. Как будто знает, что Чон наберет его номер. И это оно — то самое, что между ними было всегда. То понимание, тот синхрон, то самое ощущение, что они как будто попали друг другу в пазы, и никакой силе их друг от друга не оттащить. Это произошло не сразу. Все эти романтично-розовые сопли о любви с первого взгляда… Нет, это все не про них с Тэхёном. На первый взгляд один для другого был таким же тощим, немного нескладным мальчиком, которому только предстояло выработать в себе это… То самое, что заставляет зрителей, выложивших за билет кругленькую сумму, нет-нет, да и произнести во время шоу тихим шепотом: «О, боже!» Так что все случилось не сразу. Но как-то само собой. У них с Тэхёном просто получилось. Не нужно было страдать, ревновать, бороться и присваивать себе. Просто однажды эти двое поняли — они друг для друга. И все стало замечательно. Друзья, видя это их разделенное на двоих счастье, бывало, подтрунивали, но как-то так… с умилением что ли. Словно хотели сказать: «Ну это же Тэ и Гук, чего вы от них хотите?» А хотелось многого. Им друг от друга. И всего было в избытке: горячего шепота, обжигающих прикосновений… Они вообще искрили, если уж использовать этот сопливо-розовый романтический язык. Да и хрен бы с ним, на самом деле Чонгук никогда не был против романтики… Ну... в рамках разумного. Так вот у них все было. Ярко. Остро. Волнующе. И немного сопливо-розово, но кого это когда волновало на самом деле? А потом Чонгук провожал Тэхёна в армию. А после уходил сам. «На тебе лица нет», - шепнул ему Тэхён прежде чем обнять в последний раз, и Гуки не возражал — нет так нет, кому на это лицо смотреть-то? Курсантам? Таким же, как он сам? Пусть смотрят, не жалко. И понеслись дни. Точнее — потянулись. Медленной, неповоротливой черепахой. Дни, когда Чонгук мог видеть Тэхёна лишь на экране смартфона. — На тебе лица нет, - замечает Чонгук, вглядываясь в экран так, что, кажется, он может прожечь в нем дыру. Тэ улыбается в ответ. Улыбается так, как будто Чонгук глупый и не понимает, чего стоит ему эта улыбка. - Как там Чаньин?* - спрашивает Чонгук. Так с его легкой руки — точнее не в меру болтливого языка — стали они называть голубоглазого безымянного великана, что призван был на эту Землю, дабы уморить бедняжку Тэ. Ладно, никто бы не назвал Тэ бедняжкой, просто Чон временами любит преувеличивать. Ви не отвечает… Не сразу… Продолжая улыбаться так, как будто его Будда в лоб поцеловал. - Кажется, он знает, как меня зовут. И оба смеются, пока Чонгук не вспоминает, что у него осталась одна минута, чтобы закрыть кухню и вернуться в казарму. Чтобы забраться под одеяло и подумать с не отпускающей тоской: девяносто дней без Тэхёна.

***

- Мы все для него на одно лицо, - жалуется Квон, когда они с Тэхёном и еще двумя новобранцами, шаркая, возвращаются в казарму. Пять минут на то, чтобы принять душ — из-за того, как медленно они идут, на омовение им останется две, если они не хотят после получить выговор от сержанта. - Ким! - слышится окрик, и Тэхён оборачивается, не веря тому, что Инструктору известно его имя. То есть… Наверняка у него есть список, но в конце концов Тэхён склонен согласиться с Квоном — для этого исчадия все они на одно лицо. Так что услышать собственную фамилию… Странно. - Ко мне… Тэхён отделяется от остальной группы, злой оттого, что может вообще остаться без душа. - Сэр… Тэхён вытягивается в струнку, заставляя себя глядеть, не опуская глаз, прямо в льдисто-голубые глаза, которые сейчас как будто бы смотрят на курсанта с чуть большей заинтересованностью, нежели Инструктор разглядывал бы пыль на своих армейских ботинках. - У тебя хорошие показатели… Что??? То есть… Что, блядь??? - С завтрашнего дня ты начинаешь тренироваться по особой программе…. Что бы это ни значило, Тэхён уверен — чертова полоса еще покажется ему раем. Он хотел бы себе другой рай. Тот, где на него смотрят глаза цвета горького шоколада. Тот, где ему шепчут на ухо задушенно: «Тээ...хххх… ёёооон». Тот, в котором длинные пальцы Гуки стискивают его так, что он задыхается от невозможности кончить вот в эту вот самую секунду — Чонгук обожает мучить его этим своим: «Только вместе, Тэ, не смей кончать без меня». Сейчас Тэхёну не хватает воздуха — и вовсе не потому, что Гук не разрешает ему кончить. Просто… Просто придавило вдруг, словно блином от штанги — девяносто дней без Чонгука.

***

- Почему нельзя лайкнуть сто раз? Чонгук задает этот вопрос, вспоминая, как сегодня утром дрочил на новое фото Тэ, которое тот запостил еще вчера вечером. Собственно, он дрочил бы всю ночь, но не станешь же рукоблудствовать под одеялом, а бегать каждые полчаса в туалет… Не то, чтобы Чон волновался о том, что подумает о нем дежурный… Но да, он волновался. - Ты можешь лайкнуть со своего второго аккаунта, - Тэхён ехидно улыбается по ту сторону экрана, - или с третьего. Это правда. У каждого из группы помимо основного, есть еще и личный аккаунт. У Чона таких даже два — хитрожопое создание. И Чонгук поставил под новым фото уже три лайка. И всех своих сослуживцев заставил лайкнуть. Даже ефрейтор Пак — и тот поставил сердечко, хотя вот тут у Чона, пожалуй, имелись бы возражения… Он не был уверен, что ефрейтор Пак не станет дрочить в душевой после того, как он увидел новое фото Ким Тэхёна. А посмотреть было на что. Удивительно, как этот худой, субтильный даже по меркам Кореи парень смог за столь короткое время нарастить массу. И это так ему шло… Так удивительно шло, что Чонгук, хоть и привык видеть Тэ почти что каждый день, пусть и во время телефонного разговора, но сути это не меняло. Так вот даже Чонгук, и тот охренел, увидев это фото. Рельефные мышцы, сухожилия-канаты, и этот взгляд. Этот долбаный взгляд, который вкупе с мышцами и сухожилиями… Ох ты ж блядь… Чон сжал себя через ткань форменных штанов и быстро попрощался со своим парнем. Это невозможно. Невыносимо в конце концов… Сто восемьдесят дней без Тэхёна…

***

- Долбаная ты английская фитюлька! Проклятие это адресовано явно не Тэхёну… Тот вообще не должен был стать свидетелем того, что Чаньина, оказывается, вполне возможно вывести из себя. По крайней мере, когда тот оборачивается, впиваясь своими голубыми льдинками в карие глаза Тэхёна, тот может видеть в них почти что отчаяние. Ну ни хрена ж себе, Инструктор, сэр, оказывается, вам тоже это знакомо… Отчего-то Ким уверен, что его мучитель тоже мучается без кого-то, как он сам без Чонгука, и осознание этого… Нет, не делает его и инструктора чуточку ближе. Но почему-то Тэхёну приятно осознавать, что Инструктор-сэр тоже способен испытывать что-то кроме тоскливого безразличия. - Ефрейтор Ким… - начал представляться Тэхён, закрывая дверь. - По моему приказанию прибыл… - заканчивает вместо него Чаньин и, не глядя на прибывшего по его приказанию ефрейтора, начинает копаться в ящике стола. Ви оглядывается с интересом — он никогда не был в офисе Инструктора. Он вообще не знал, что у белобрысого есть офис. Вообще-то «офис» - чересчур громкое название для клетушки, где всей мебели: узкая койка, письменный стол и шкаф с покосившейся дверцей. Куда более странным кажется тот факт, что Ким Тэхёна вообще позвали в святая святых. - Проведешь сегодня тренировку, - дает распоряжение Инструктор и встает, похлопывая себя по карманам: ничего ли не забыл? - Сэр? - непонимающе смотрит на него Тэхён, и тот качает головой в раздражении. - Тренировка, ефрейтор. Я непонятно выражаюсь? О, корейский у этого голубоглазого великана просто превосходный, и Тэхён спросил бы, где Чаньин выучился так бегло говорить, если бы имел наглость чуть большую, чем уже имеет, когда спрашивает: - Зачем вы это делаете, сэр? Сэр останавливается на полпути к выходу, вновь награждая Тэхёна взглядом, в котором при желании можно разглядеть живой интерес. А можно не разглядывать… - Делаю что? А вот это уже победа. Это уже, черт возьми, заинтересованность. - Я думал, вы имени моего не помните… Тэхён все так же стоит по стойке смирно. Разве что плечи чуть расслабил. - А я думал, ты просто кукла, которую перед концертом достают из сундука, наряжают в блестящее платье и заставляют плясать. Голос Чаньина все так же безразличен. Черт его знает, зачем вообще он стал отвечать на вопрос. Но, тем не менее, отвечает. - Я ошибся, - признается белобрысый. - Это все те, кто приходят на тебя посмотреть — куклы. И кивком головы указывает Тэхёну на дверь — вали, мол. Тэхён валит, не до конца понимая, чем грозит ему в будущем такая вот откровенность. Что осознает в полной мере Ким, так это радостное: осталось потерпеть всего лишь восемьдесят семь дней без Чонгука.

***

Пятьсот сорок седьмой день наступает как-то слишком уж скоро. Когда считаешь каждый из дней, кажется, что счет этот никогда не закончится. Не то, чтобы Тэхён мнил себя узником, что отмечает счет оставшимся до конца срока дням, царапая палочки на каменных стенах темницы, но иногда ему кажется, что не отмеченные красным в календаре его смартфона даты никогда не закончатся. А тут бац — и пятьсот сорок седьмой день. Он наступает буднично… как-то слишком уж буднично, хотя Тэхёну всегда думалось, что он настолько будет в предвкушении скорого окончания этой тягостной, тяжелой службы, что как минимум не сможет уснуть накануне. Как максимум — они с парнями разнесут казарму, отмечая завтрашний дембель. Однако, ничего такого. То ли сказывается всеобщая усталость, то ли ребята откровенно ссут быть наказанными в ночь перед свободой — злоебучий Чаньин как-то слишком уж внимательно следил за ними во время вчерашней тренировки — но никаких отвальных, никаких подпольных вечеринок, ничего вообще. В казарме в ночь пятьсот сорок седьмого дня стоит идеальная тишина, изредка нарушаемая чьим-то могучим храпом. Где-то к пятнадцати часам Тэхён получает документы… и кивок головы от Инструктора, который, как кажется Тэхёну, должен означать пожелание удачи, счастливого пути и всего хорошего, но вряд ли это означает хоть что-нибудь вообще. Нет, Ким Тэхён ни разу за все пятьсот сорок семь дней не пытался понять, что же в этой белобрысой башке творится — вот еще, лезть в чужую голову кому-то, кто не является Чонгуком, - однако, было бы интересно… ну просто любопытно… так, самую малость: помнит ли Чаньин тот их разговор, когда он в первый раз поручил ефрейтору Киму провести тренировку. Ясное дело, ответ на свой вопрос Ким Тэхён не получит, да и ладно, не очень-то и хотелось. Все, чего хочется Тэхёну, когда он оказывается за воротами части, так это не видеть толпы репортеров и не чувствовать, как вспышки фотокамер слепят глаза. Но он видит и чувствует. За годы, проведенные под фотовспышками, Ви должен был к ним привыкнуть. Он честно заставлял себя привыкать. Одно время он думал, что ему это даже нравится. Да ладно, это не может не нравиться — когда ты долбаный поп-айдол и все фотокамеры в Корее — или где бы ты ни выступал — направлены на тебя. В общем, Тэхён думает, что он привык, что так и должно быть. Однако сегодня репортеры почему-то раздражают, и он, дежурно помахав им ручкой, дежурно же улыбнувшись и пробормотав что-то о долге, чести и прочее, что от него ожидают, спешит укрыться в такси. Вопреки репортерам, которые через полчаса будут ожидать его в аэропорту, Ким туда не едет. Это их маленький с Чонгуком секрет — снятый номер в неприметном отеле в городке, неподалеку от которого служит Тэхён. И его удивлению нет предела, когда, распахнув дверь, он оказывается пойман вихрем — ураганом, торнадо, черт дери! - по имени Чонгук. Как тот оказался в отеле раньше Тэхёна — он понятия не имеет, да и неважно это, должно быть, хитрый засранец умудрился покинуть свою часть ранним утром и… И все перестает иметь значение, когда его захватывает в этот водоворот, когда его сносит этот ураган и торнадо — Тэхёну кажется, что его целуют сразу тысячи губ и хватают сразу тысячи рук, что Чонгук превратился в многорукое и многоликое божество, которое сейчас набросилось на него, желая урвать свое за все эти пятьсот сорок семь дней, что провели они порознь. И нет, Тэхён не имеет никаких возражений. Вот просто ни малейшего сопротивления не оказывает. Отдается с радостью в этот водоворот из поцелуев и прикосновений. И вдруг оказывается в сердце циклона. В самом оке бури. Когда вдруг замирает все вокруг. И есть только глаза цвета горького шоколада, что смотрят сейчас так, как будто он, Тэхён — сосредоточение всего на свете. И это было бы ужасно пафосно — думать вот так, как думает Тэхён, если бы не простое: «Ни хрена ж себе ты стал каким громадным», с восхищением произнесенное Чонгуком. Тот не просто в шоке. Тот в полнейшем ахуе — и нет, Чонгук и не думает извиняться за свой французский. Он глаз не может отвести от Тэхёна. От того, каким тот стал за эти пятьсот сорок семь дней. И ведь казалось бы — Чон мог наблюдать все эти изменения в режиме онлайн: никто из них не покидал соцсетей, да и созванивались они с Тэ регулярно. Но одно дело — видеть на экране смартфона, и совсем другое — лицезреть воочию: это тело… никто, ни одна живая душа предположить не могла, что из субтильного, хрупкого Ви вырастет вот это… Это… Чонгук понятия не имеет, какое подобрать слово, он вообще все слова забыл, когда Тэ переступил порог. И сейчас пялился на сто восемьдесят сантиметров литых мышц, перевитых стальными канатами сухожилий. И все это великолепие — только его. Ничье больше. Как он оказывается на коленях… Просто стекает к ногам Тэхёна, проворно расстегивая ремень и дергая вниз молнию. Ким что-то там бормочет, что-то про душ и прочую муру. Какой, к черту, душ? Чонгук сдохнет, если не получит все это прямо сейчас — все сто восемьдесят сантиметров тела Ви. Джинсы вместе с бельем Чон стягивает вниз одним резким движением и сразу принимает на язык полувозбужденный член, закрывая глаза и наслаждаясь этим вкусом… Черт! Он почти уже начал забывать, каков его Тэ на вкус. И ведет вдоль ствола широким мазком — чтобы вспомнить. Чувствует, как длинные пальцы запутываются в волосах — Тэхён не пытается контролировать, ему просто тоже нужно вспомнить: как это бывает, когда Чонгук стоит перед ним на коленях. Ви кончает быстро — полтора года, когда в твоем распоряжении только пара рук — это совсем не то же самое, что горячий рот Чонгука. И тот старается, тот все делает, чтобы как можно быстрее почувствовать, как напрягается плоть, крепко сжатая втянутыми щеками, как хрипит Тэхён, чувствуя, что вот-вот — и разрядка, и как через мгновение сперма стекает в горло — глотательное движение, которое делает при этом Чонгук, заставляет Тэхёна кричать, и тот впивается зубами в собственную ладонь, некстати подумав о том, что за стеной могут быть постояльцы. - Пойдем, - Чонгук тянет Тэ в комнату, поднимаясь и деловито отряхивая колени. Его собственный член давит на шов так, что это даже больно. Это почти что невозможно терпеть, но Чон терпит. Как терпел без Тэхёна все эти пятьсот сорок семь дней. Обычно между ними не возникает споров о том, кому быть сверху. Обычно это Чонгук, и это не какое-то там непреложное правило... или вшивый комплекс… или что-то подобное. Ничего такого. Просто им обоим так нравится. Просто Тэ обожает, когда Чонгук… Не корчит из себя доминанта, не строит из себя альфу, не выглядит как долбаный мачо — хотя все знают: если Чонгук захочет, он может выдать и доминанта, и альфу, и мачо и хер знает кого еще сразу и в одно лицо, и, бывает, выдает — и тогда все те, кто готов платить, дабы увидеть Чонгука на сцене, едва ли не выпрыгивают из трусов и способны кончить от одного только зрелища, как Чон запрокидывает голову, обнажая длинную крепкую шею, как он будто бы подставляет себя под ласки многоликой и многорукой толпы — дескать, смотрите, вот он я, весь ваш, берите. О, да! Чон Чонгук на сцене — это долбаный соблазн. В постели Чон Чонгук еще больший соблазн, но об этом не нужно знать никому, кроме Ким Тэхёна. А Ким Тэхён любит, когда сверху не он. Но все меняется. Сегодня все меняется, когда Чонгук вдруг осознает, что если он немедленно не получит в себя член Ви… Если он не почувствует, каково это — быть раздавленным этим тренированным, немного незнакомым телом. Если он не узнает, как двигается Тэхён, как он стонет, каков на вкус его пот, который Чонгук станет слизывать с виска, пока Тэхён будет толкаться внутрь, с каждым разом проникая все глубже и глубже. Как они оказываются обнаженными — никто не может вспомнить уже через секунду. Просто вещи вдруг оказываются разбросанными по полу — и плевать, как тщательно его помыли прежде чем пустить в номер новых постояльцев. А еще через секунду Чонгук оказывается распластанным по кровати, и Тэ, нависая сверху, шепчет едва слышно: «Уверен?» О, да, детка! Чон Чонгук никогда и ни в чем не был так уверен, как сейчас, вот в эту самую минуту он уверен в том, что хочет заполучить Тэхёна как можно скорее. У него задница едва ли не пульсирует, стоит только подумать о том, как это, должно быть, восхитительно — подставиться вот такому вот Тэхёну. И он закрывает глаза. Этого молчаливого «да» вполне достаточно, чтобы Ви понял. И начал действовать. Они торопятся… Черт его знает, может быть, первый раз, когда Чонгук должен оказаться в роли принимающего, стоит как-то… Растянуть на подольше, что ли? Может быть, ласки должны были стать чуть более долгими и чуть менее грубыми... Но они спешат. Поэтому Тэ едва ли не кусает его каждый раз, когда касается тела Чонгука поцелуем. Поэтому Чонгук шипит нетерпеливо, желая, чтобы Тэ оставил уже в покое его живот и поцеловал что-то, что требует сейчас внимания куда большего, чем его пупок. И Тэхён все понимает. Тэхён касается языком покрасневшей головки. Тэхён играется с ней недолго, чтобы потом взять в рот сразу и глубоко, пропуская в самое горло — о, Чон не забыл, как мастерски умеет отсасывать Тэ, как он наслаждается самим процессом не меньше чем тот, у кого он берет в рот. Но и это продолжается недолго. Ровно столько, чтобы Чонгук не кончил раньше времени. А потом он слышит характерный звук, с каким открывается тюбик со смазкой. И через секунду чувствует, как внизу становится влажно и немного прохладно — Тэхён касается входа аккуратно, бережно. Кружит, не торопясь проникать внутрь. Поглаживает нежную кожу. - Ну же! - нетерпеливо командует Чонгук и расставляет ноги пошире, раскрывается сильнее, демонстрирует себя Тэхёну. Тот облизывает покрасневшие, отчего-то сейчас сухие и такие горячие губы, следит за реакцией Чона внимательно и вводит, наконец, палец, а следом сразу второй. О! Тэ тоже торопится. Ему самому не терпится оказаться сейчас там, внутри, где так горячо, так мокро и так тесно… - Боже! - это Чонгук выдыхает, когда внутри него оказываются уже три пальца, и он, натянутый на эти длинные, ровные, такие красивые пальцы начинает едва ли не поскуливать, так это охренительно ощущается вот прямо сейчас, что… - Что? - спрашивает Ви, когда Чонгук нетерпеливо виляет задницей, насаживаясь еще сильнее. - Так не терпится? Ответ на этот вопрос очевиден, и Тэхён принимается смазывать себя, и не думая о том, чтобы надеть презерватив. У него никого не было эти пятьсот сорок семь дней. И он знает — у Чонгука никого не было тоже. Тэ входит плавно, медленно — для того, кто ни разу не был снизу, это, должно быть, ощущается как нечто не самое приятное. Для кого-то, но не для Чонгука. Тот чувствует изнутри каждый сантиметр горячей плоти, сжимается вокруг, хотя Тэхён и просит его слегка расслабиться. Чонгук — умница — принимает так, как будто и не был все это время верхним. И это… Это слишком для них обоих. Всего — слишком. Наполненности. Трения. Упруго-гладких стенок, что сжимают так крепко. Идеального скольжения внутри, когда хочется сжаться еще сильнее. Они оба двигаются — и это идеальный синхрон. Им обоим жарко — так жарко, что кажется: еще немного, и они задохнутся, не в состоянии сделать хотя бы глоток свежего воздуха. Но никто бы из них не согласился сейчас остановиться. Никто бы из них не позволил разорвать этот жаркий контакт. Когда только вдвоем. Только глубже. Только сильнее. Когда плавится кожа, когда кажется, что они вплавляются друг в друга, прижатые один к другому так тесно, что даже волос невозможно просунуть меж их телами. И только так правильно. Только так всегда и было правильно, и Чонгук, слизывая каплю пота с влажного виска Тэ, на секунду успевает подумать, что вот оно — то, о чем мечтал он с того самого мгновения, как Тэхён появился в гостиничном номере. А еще через секунду он забывает обо всем на свете, когда Ви набирает совершенно сумасшедший темп, когда он вжимает Чонгука в матрас всем своим сильным, проработанным, натренированным телом. Когда он толкается так глубоко, что Чонгуку кажется, что это просто невозможно — настолько проникнуть в его тело. И Чон кричит, когда чужой член в очередной раз проезжает по простате. А через секунду чувствует, как сперма проливается между их животами. Тэхён кончает внутри, не успевая вовремя выйти. Впрочем, Чонгук на этом не настаивал, не запрещал Тэхёну кончать в него, а значит, он может. И он делает, чтобы после завороженно смотреть, как вытекает наружу семя, как оно блестит влажно вокруг слегка припухшего отверстия. - Ты как? - спрашивает Ви, укладываясь рядом с Чонгуком: опустошенным, заласканным, залюбленным так, что ему, кажется, трудно пошевелиться. Но он переворачивается на бок. Он опирается на локоть и смотрит, чуть прищурившись, на растянувшегося рядом Тэхёна. - Немного затраханный, - отвечает Чон, и, ни в чем себе не отказывая, принимается разглядывать это знакомо-незнакомое тело, все еще немного охреневая от того, как это Тэхён умудрился так сильно раскачаться за такой, в общем-то, недолгий срок. - Немного? - Ви приподнимает бровь так, как будто он слегка разочарован. - Нууу… - тянет Чонгук. - Наш самолет только завтра утром, так что…

***

Пятьсот сорок восьмой день они встречают вместе. И уже не думают о том, как это было — пятьсот сорок семь дней без друг друга.