Сияние роскоши

Небеса за окнами окончательно потемнели, наливаясь тяжелым свинцом, но в бесконечных коридорах поместья всё еще дрожал свет редких масляных ламп. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь далеким перезвоном часов да приглушенным сопением — большинство слуг уже погрузилось в глубокий, безмятежный сон, не подозревая о бурях, зреющих за закрытыми дверями господ. По коридорам, едва касаясь босыми ногами холодного пола, скользила невысокая пухлая фигура. Агластия придерживала края ночной сорочки, чувствуя, как бешено колотится сердце под тонкой тканью. Дверь спальни распахнулась под ее рукой почти беззвучно, впуская ее в обитель, которая этой ночью должна была стать ее полем боя. На прикроватных столиках ровно горели светильники, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. В их теплом, медовом свете она увидела знакомое лицо мужа. Но что-то изменилось. Вместо привычного беспечного или мягкого выражения, которое она привыкла видеть при свете дня, его лицо теперь словно излучало таинственный, опасный свет. Тени залегли в уголках его губ, а глаза... от их пронзительного, холодного блеска по коже Агластии побежали мурашки. Норберион не спал. Он полулежал в постели, опираясь на локоть, и его поза источала непривычную, хищную уверенность. Он смотрел на нее так, словно видел насквозь — и ее страх, и ее недавнюю попытку помочь сестре, и ту ложь, что она приготовила на кончике языка. Грусть прокатилась по душе Агластии тяжелой, холодной волной, постепенно превращаясь в тусклое, серое смирение. Она замерла на пороге, прислушиваясь к самой себе, и с болезненной досадой осознала — она не хочет этого. Ни его рук, ни этого жара, ни этой близости. Ей хотелось свернуться клубком в темноте и просто дышать тишиной. Но тут же внутри запротестовала въедливая мысль: «Он мой муж, я должна...» А что, если он узнает о том, что Кальвирна не ночевала дома? Ужас прокатился по телу Агластии морозом, сковывая дыхание. Понимание того, что её могут очень жестко наказать, если правда всплывет наружу, придало её движениям неуверенности, сделало их ломкими. И вместе с тем, вопреки этому ледяному страху, она ощущала почти животную необходимость просто прижаться к чужому теплу. В этом огромном доме, полном секретов, Норби был единственным живым и понятным человеком, к которому можно было прислониться. Она медленно, шаг за шагом, приближалась к постели. Наконец Норби приподнялся, окончательно нарушая тишину своим движением. Его руки, большие и теплые, уверенно опустились на её талию, притягивая к себе, а губы накрыли её губы поцелуем — властным и обжигающим. Агластия закрыла глаза, стараясь раствориться в этом поцелуе и заглушить панику, которая всё еще билась где-то в глубине её сознания. Его голос, обычно мелодичный и спокойный, сейчас прозвучал низко, с хриплыми нотками, которые заставили воздух в комнате стать невыносимо тесным. С пухлых губ Агластии сорвался рваный, судорожный вздох. Грудь высоко приподнялась, натягивая тонкий шелк сорочки. В этот момент она вспомнила всё: ледяные уроки матери, шепот о том, что мужчина — это крепость, которую нужно брать изнутри, и тот самый «яд», который она должна была превратить в противоядие. Она знала: если она сейчас отступит, она проиграет всё. Если она позволит ему увидеть свою слабость, он разрушит и ее, и Кальвирну своей прямолинейной честностью. Ей нужно было отвлечь его. Очаровать. Подавить его подозрения своей покорностью, за которой скрывался острый клинок ее новой воли. Агластия сделала шаг вперед, позволяя свету светильника подчеркнуть мягкие изгибы ее тела. В ее глазах, вопреки страху, разгорался тот же темный огонь, что и в его. — Я здесь, Норберион, — прошептала она, и в этом шепоте уже не было покорной овечки. — Я исполню всё, что ты пожелаешь. Но будь осторожен... ты можешь получить больше, чем рассчитывал. Он развернул жену спиной, и Агластия, затаив дыхание, уставилась в стену, на которой плясали неровные тени от светильника. Она замерла, чувствуя каждое движение его пальцев, пока они медленно и методично распутывали корсет. Шнурок за шнурком, узел за узлом — словно он снимал с нее не одежду, а последнюю защиту. «Интересно, как себя ощущает мать в объятиях отца?» — внезапно мелькнула у нее мысль. Испытывает ли она ту же пустоту? Или для нее это тоже лишь часть бесконечной шахматной партии? Ощущение обреченности заполонило душу Агластии, словно холодная, горькая вода, в которой невозможно дышать. Но при этом где-то в самой глубине, вопреки страху и холоду, вспыхивали колючие искорки раздражения. На саму себя, на Кальвирну, на этот дом и на то, что она вынуждена стоять здесь и ждать. Наконец он закончил и мягко, но уверенно повернул ее к себе. Агластия вскинула голову, и её испуганный, затравленный взгляд встретился с его глазами. Но вместо гнева или подозрения она увидела в них странное сияние. Будто стремясь успокоить ее, заметив её дрожь, Норби улыбнулся — так ободряюще и ласково, что этот свет на мгновение ослепил её. Эта улыбка не подходила к ситуации, она была слишком настоящей для этого дома интриг, и от этого Агластии стало еще тяжелее. Он не знал. Или делал вид, что не знает. Но в этот момент, когда его губы снова коснулись её лица, она поняла: её игра только начинается.Его руки, тяжелые и горячие, опустились на ее плечи, окончательно лишая опоры. Возможно, всё дело было в зашкаливающем волнении, но каждое прикосновение мужа казалось Агластии обжигающим, почти болезненным в своей интенсивности. Когда его губы коснулись ее шеи, оставляя влажные, горячие следы, она невольно втянула голову в плечи, пытаясь сдержать рвущийся наружу вдох. Приподнявшись, Норберион плавным движением стянул с нее остатки одежды, оставляя ее беззащитной перед этим медовым светом ламп и его внимательным взглядом. Агластия заставила себя смотреть в потолок, изучая неровности лепнины и тени в углах, лишь бы не опускать глаза на его обнаженный торс — это сделало бы происходящее слишком реальным, слишком интимным. Опустив обе руки на ее бедра, Норберион медленно, но совершенно уверенно развел ее ноги. Тело Агластии тут же покрылось мурашками, по нему прошла судорожная волна напряжения, словно каждая клеточка кожи, вопреки ее воле, внезапно попросила этих прикосновений. Конфликт между «надо» и «хочу» вспыхнул с новой силой, когда он накрыл ладонями ее грудь. Его пальцы начали массировать ее круговыми движениями, размеренно и настойчиво. Агластия закусила губу, чувствуя, как горькая вода обреченности в ее душе начинает закипать, превращаясь в нечто совсем иное — темное, жаркое и пугающее своей силой. В этот момент она окончательно поняла: Норби не просто «исполнял долг». Он забирал ее себе, слой за слоем, не оставляя места для ее страхов и тайн.Агластия ощутила нечто твердое, упирающееся прямо между бедер. Жгучий стыд мгновенно смешался с острым, пульсирующим возбуждением. Воспоминания о боли, испытанной во время потери девственности, внезапно обострили предвкушение, заставляя всё внутри сжаться в тугой узел. Будто почувствовав это напряжение, Норберион медленно, почти осторожно, вошел в нее. С ее губ сорвался рваный вздох. Ее накрыло тягучее, ошеломляющее ощущение заполненности. Пальцы Агластии сами собой нашли его спину, судорожно впиваясь в кожу. Норберион начал входить и выходить — уверенными, плавными движениями, задавая ритм, которому невозможно было не подчиниться. Сладость внутри нарастала, становясь невыносимой, пульсировала в такт его толчкам и, наконец, взорвалась яркой вспышкой, оставив после себя блаженную пустоту. Когда всё закончилось, Норберион опустился рядом и почти сразу отвернулся к ней спиной. Агластия продолжала лежать на спине, неподвижно уставившись в потолок, где тени от затухающих ламп стали совсем длинными. Прикосновения мужа медленно остывали на ее теле, оставляя лишь призрачный след. Странно, но она признала, скрепя сердце, что эта близость доставила ей удовольствие. Гораздо большее, чем она готова была признать даже самой себе. «Что, если этот брак не так уж и плох?» — пронеслось в голове, но тут же на смену мягкости пришел холодный расчет. «Мама всегда говорила: "Никогда не позволяй мужчине думать, что он знает твой следующий шаг, даже если он только что делил с тобой постель"». Норберион мил, он искренен и, пожалуй, слишком прозрачен для этого мира. Если она хочет сохранить величие своей фамилии и защитить то, что ей дорого, ей придется стать для него и музой, и невидимым кукловодом. Он думает, что взял ее в жены и теперь владеет ею, но на самом деле он просто впустил в свой дом ту, кто перепишет здесь все правила. Под его нежными поцелуями она вырастила шипы. И с этими мыслями, чувствуя странную смесь торжества и усталости, Агластия наконец погрузилась в сон. Солнце робко приласкало ее лицо, пробиваясь сквозь тяжелые гардины, а за окном, в садах поместья, зачирикала какая-то ранняя птичка. Недовольно поморщившись от этого слишком яркого, бесцеремонного света, молодая женщина медленно повернулась на бок. Норберион спал рядом, разметавшись на спине. В утренних сумерках он казался удивительно беззащитным. Его ресницы, длинные и изящные, отбрасывали тонкие тени на скулы, а нежно-розовые губы были плотно сжаты — казалось, он даже во сне старался сохранить ту суровую маску благородства, которую привык носить днем. Агластия замерла на мгновение, глядя на него. В груди шевельнулось странное чувство, похожее на нежность, но она быстро подавила его, вспомнив свои ночные решения. Поборов мимолетное желание разбудить его и снова почувствовать то тепло, она решительно поднялась. Для этого утра она выбрала особенный наряд. В этом платье ей не требовалась помощь служанки — ловкие пальцы быстро справились с потайными застежками. Тяжелый темно-зеленый бархат, расшитый по вороту и рукавам тончайшей золотой нитью, обволакивал её фигуру, словно доспех. Этот цвет удивительным образом преображал её: каштановые кудри в обрамлении глубокого изумрудного оттенка казались светлее, отливая благородным золотом, а кожа приобрела фарфоровую прозрачность. Она вышла из спальни и уверенным, почти хищным шагом пошла по коридорам. Дом только просыпался: пахло свежим воском, чистотой и легким ароматом жасмина из ваз. Войдя в гостиную — просторную залу с высокими потолками, обставленную тяжелой мебелью из темного дерева и украшенную гобеленами с сюжетами былых побед,где в воздухе еще витал аромат вчерашнего чая и дорогого табака, — Агластия резко остановилась. Возле камина, в котором еще тлели угли, спиной к ней стоял высокий мужчина в безупречном камзоле. В его осанке чувствовалась та самая фамильная властность, которую невозможно подделать. Мужчина обернулся. Феридиан выглядел как воплощение строгого величия: его лицо, изрезанное тонкими морщинами мудрости и хитрости, было непроницаемо. Он выглядел безупречно, даже если провел в седле всю ночь. — Вижу, ты не залеживаешься в постели, — сухо произнес он, окинув её оценивающим взглядом. — Это похвально. Кемстрон еще принимает, или он уже отбыл к делам? Он даже не спросил про Норбериона — для Феридиана наследник был лишь фоном, инструментом. Все важные вопросы здесь решались только с Кемстроном-старшим. — Норберион еще спит, — ответила Агластия, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А господин Кемстрон, насколько мне известно, собирался в кабинет.