believed in peace, yet marched to war

***

я тоже своего рода кратос

теперь паническая атака

оставит за собой кратер

прямо, как в kami no nawa.

любовь, понимание, правда

тебе это нахуй не надо

распахнута дамба ада

пусть все горит.

облачный атлас в мыслях

вывернуть страх этих крысам

только лишить бы их смысла

забыться.

nutakoe — легче

*** Джонни был маленьким неубиваемым ублюдком. И это было проблемой. Каждый день Луну сотрясали взрывы, а над головой летали лазерные лучи, поэтому отвлекаться на что-то было необходимо. На что угодно. На песни, на смех, на карты, на шуточные интриги между боевыми товарищами. Когда Берти был жив, Тим был счастлив отвлекаться вместе с ним и на него. Но живым тот оставался недолго. С Джонни же его связывало намного меньшее. По сути, в сравнении с Берти, ничего. Они спят на соседних лежанках на полу, они едят за одним столом и они бывали в одном отряде в десятках боев. Однажды Тим был вынужден тащить его на своем горбу до медпункта, хотя Джонни слабо сопротивлялся и верещал, что ему никакие медики не нужны и его надо просто оставить помирать в поле дальше. — Я все равно вернусь к вам завтра! Пусти меня, сука! Тим прикрикнул на вертлявый жесткий комок на своем плече. Джонни зарядил ему в лопатку пяткой. К моменту возвращения на базу их скандал разгорелся до пожарища в три юпитерских гектара. Дело уже подошло к перестрелке. Тим решил, что Джонни — неблагодарная тварь и раз уж он так хочет помереть, то пусть помрет от его лазера. Что решил Джонни, тот не спрашивал, да и не нужно: лицо у него было такое же злое и одновременно восторженное. Разнял их только вовремя подоспевший командир роты. Их разогнали по углам, как нашкодивших котов. Они огрызались друг на друга весь оставшийся день, но к вечеру без пререканий легли спать — как и всегда, по соседству. Хотя Тим может поклясться, что он сквозь сон чуял пару раз, как чужая ступня назойливо врезалась в его лодыжку. Тим перекатил по сырой земле голову к нему и сонно прошептал: — Джонни, это ты? — Мг. — Дай поспать, а? — Это ты тут разлегся, мешаешься. Двинься вправо, и проблем нихуя не будет. А не то опять пихаться буду. — Да я тебя... — Ну? И что? Что ты меня? В тот раз Д'вилля спасло только наличие безмятежно спящего тела Берти под его боком — не хотелось будить — да и собственная усталость. Не хотелось тратить на придурков (или, точнее, на одного конкретного придурка) бесценные для боев силы. А еще: Д'вилль был в отряде, когда Берти убило; Тим помнит его сощуренные в тот момент глаза и изгиб рта, почему-то в улыбке. Может, это даже не к нему относилось. Может, ему вообще привиделось. Но Тим не рискует пропустить такую великолепную возможность на кого-то заслуженно (или, кажется, что заслуженно?) взъесться. Поэтому когда Джонни бросает ложку в плошку с недоеденной овсянкой и молча прямо посреди оживленного обеда уходит, когда товарищи заговорщицки перемигиваются и одновременно с опаской шутят: — Куда он пошел? — Опять мутить че-то. — Н-да, Д'вилль сдаст нас Кайзеру с потрохами, вот увидите... — Ага, мы все умрем, а сам останется как обычно целый и невредимый. что ж, кто будет его винить в том, что его нервы сдали и Тим встает из-за стола тоже? И следит за ним. Он не планирует ничего плохого. Он вообще не думает о целях и задачах, ему просто хочется узнать, что Джонни делает и нахуя. Мысли чистые и намерения мирные настолько, насколько это позволительно в рамках длящейся годами войны. Джонни спокойным, даже прогулочным шагом идет по краю кратера. Когда он соскальзывает вниз в окопный коридор и скрывается с глаз, Тим ускоряет шаг, боясь потерять этого ублюдка из виду. Когда Тим поспешно следом поворачивает за угол, его настигает сама судьба. Лопатки больно врезаются в грязную стену окопа, из груди выбивает дух. У горла чувствуется холодная сталь. — Что за нахуй? — практически вежливо спрашивают его. — Что за нахуй? — повторяет Тим. Он скашивает глаза вниз на Джонни и с трудом, но удерживает зрительный контакт. Лезвие врезается в кожу. Он вытягивает шею еще дальше, стараясь избежать прикосновения. Безуспешно. — Тебе кадык вырезать? — интересуется Джонни. Его вежливое мягкое равнодушие пропадает из голоса за мгновение, черты лица делаются острее. — Для глухих повторяю: тебе кадык, блять, вырезать? Когда Тим сглатывает вокруг сухого горла и дергается, плотно прижатое лезвие царапает шею пониже кадыка. Он издает всхлип. Кажется, течет кровь. Его спасает отдаленный взрыв; если судить по степени слышимости, снаряд попадает куда-то в район соседнего окопа. Всю поверхность встряхивает так, будто Луна собирается свалить с орбиты куда подальше. Снаряд упал недостаточно близко, чтобы их сшибло с ног или чтобы контузило, но достаточно, чтобы вызвать тот самый привычный шум в голове и заложенные уши. Джонни застывает мгновенно и прислушивается, видимо, в страхе (хотя зная его, скорее, в надежде) на новый взрыв. Тим пользуется моментом и наотмашь бьет Джонни ладонью по лицу, — это маленькое и слабое отвлечение, но его хватает, что концентрация на одно мгновение исчезла и его рука оторвалась от горла, наконец давая вздохнуть нормально. Звук пощечины разлетается вдоль траншеи ярким эхом. А дальше — дело чистой техники. Тим отводит опасную руку в сторону, бьет коленом в пах. Когда Джонни от неожиданной боли охает и сгинается пополам, Тим собирает его жесткие волосы на затылке в горсть и с силой опускает его голову об свое заранее приготовленное колено. Посчитав этот удар недостаточным, он прикладывает его голову еще и еше раз. Раздается хруст. Когда Джонни распрямляется, Тим видит очевидно перекошенный сломанный нос и разбитые в мясо губы. Его колено ощущается как мокрое мессиво остатков того, что прежде было наглым лицом Д'вилля. Воздух разрезает лающий отрывистый смех Джонни, и это срабатывает как щелчок предохранителя. Из-за ярости голова после недавнего взрыва прочищается полностью. С криком Тим бросается вперед и толкает Джонни в грудь. Тело его ударяется о пыльный грунт Луны, он прикладывается головой с отчетливым знакомым треском. Тим бьет его, лежачего, сапогом в мягкий бок, под самые ребра, но потом и этого становится недостаточно. Пелена ярости застилает глаза, в голове стучит набатом только одно: убить. убить. убить. Джонни не дается. Джонни обхватывает его ногу рукой и рывком роняет его прямо себя и подставляет сам себя: из его груди вылетает полузадушенный тонкий вскрик от падения тяжелого внезапного груза на себя. Тим не теряется; устраивается всем весом на его бедрах, не давая тому сбежать и дрыгаться. Джонни все равно пытается, извивается под ним, смеется, дергает за косы, ловит его кулак своей ладонью, кусает его руку. Острые склотые клыки впиваются в кожу, та рвется. Если Тим вообще выживет, на нем явно надолго останутся отпечатки его челюстей. От этой очень жуткой мысли его почему-то нехило коротит. Кровью воняет, как воняет в медпункте в особенно плохие дни. Он замечает, как нож Джонни подбирается к его животу, достаточно рано. Тот даже не успел вспороть рубаху, только натянуть ее слегка. Тогда Тим сует руку прямо под лезвие, обнимает ладонью его и чужие стиснутые вокруг него пальцы. Он пытается отвести его в сторону, но в итоге только режет самому себе внутреннюю сторону ладони. Надрез раз, надрез два, надрез три. Боль не ощущается. Боль никогда не ощущается, когда ты под ебейшим коктейлем из адреналина и желания одержать вверх. Все кончается благодаря Джонни. Свободной рукой он незаметно дотягивается до его же револьера в кобуре на бедре, выхватывает его и приставляет дуло ко лбу. Щелкает предохранитель. Господи, ну конечно! Блять! Как он мог забыть о существовании револьера? Он сам себя мгновенно исправляет: он не забыл, просто убить Джонни голыми руками было бы куда более приятно. Приятно и... интимно. Револьер отрезвляет. Тим не скатывается с Джонни, но садится на его ногах чуть прямее. Дуло приятно холодит кожу, бездушные серые глаза Джонни — нет. Наоборот, от довольства они — со слипшимися от крови, грязи и пота ресницами — сужаются в мелкие щелочки. Рука Джонни с револьером мелко трясется от напряжения. Он поднимает вторую (расцарапанную лезвием не меньше) ладонь и с мокрым звуком поудобнее обхватывает револьер уже двумя руками. Давит дулом меж бровей. — Попался! Он запрокидывает голову назад и смеется так громко, что уши как будто закладывает второй раз. Джонни кажет взору тонкую кожу шеи, по ней с рассеченных губ стекает неаккуратная струйка крови, и Тим с глухой тоской и раздражением думает, как было бы приятно вырвать ему голосовые связки прямо сейчас. Чтобы тот заткнулся уже наконец. К счастью, у него есть и другая мечта, поважнее и посерьезнее. И, что самое главное, она самостоятельно стремительно спешит к осуществлению в режиме реального времени. Стоит только подтолкнуть ее легонько ладонью под лопатки. Он рявкает: — Ну? Смех обрывается, как ножом отрезанный. Джонни округляет глаза. — Че? — Я надеюсь, ты с такого расстояния не промахнешься, — сквозь зубы шипит Тим. Тима заебывает играть в гляделки, поэтому он прикрывает глаза. Под веками успокаивающая мертвецкая темнота прячет его в себя. Ему думается: это ничем не будет отличаться от настоящей смерти, да, секунда перед ней будет громкой и наполненной болью, но ее нужно просто перетерпе... К его удивлению, дуло вдруг куда-то исчезает, а потом его голова отлетает в сторону от неожиданного приклада слева. Кажется, ему рассекли скулу и вдобавок выбили зуб. Прекрасно. Он дошел до стадии, когда теперь получает травмы даже не в чертовой войне, а просто на ровном месте от какого-то мудака. Он сплевывает. Открывает глаза и исподлобья таращится на Джонни. Д'вилль пожимает плечами и, кряхтя, спихивает с себя несопротивляющееся тело. — Не планировал сегодня тебя убивать. Ты бы заткнулся и перестал драться со мной, а это уже не так весело. — По нашей встрече так и не скажешь, что не планировал, — сварливо отзывается Тим, позволяя ему встать на ноги. — Мне было скучно, — Джонни выпрямляется, небрежно отряхивает волосы от лунной крошки, которая добавляла его голове преждевременной седины (преждевременной ли? сколько ему лет? никто на базе никогда не мог дать четкого ответа на этот вопроса, а самого Д'вилля Тим, естественно, не спрашивал). — Как у тебя все просто, я хуею! — Да ты и сам виноват, так что не ной. Схуяли, блять, вообще сталкеришь? Кто сталкерит посредь бела дня на войне в ебаной лунной пустыне? Револьер Тима он засовывает в сапог. Кажется, это уже больше не револьер Тима. Хотя у него наверняка где-то спрятан свой собственный (и, возможно, даже не один; и тот факт, что он ни разу не выхватил их во время схватки, а предпочел взяться за его оружие и публично его обесчестить... что ж, это оскорбительно). Без оружия за пазухой Тим чувствует себя беззащитным, голым. Черт, теперь придется унижаться перед командованием и просить новое... Ну, или спиздить у Джонни что-то из его арсенала, когда тот уснет. На первый взгляд Джонни сейчас не кажется напряженным и угрожающим. Новую драку ничего с его стороны не предвещает, а вот сам Тим хочет продолжить это целенаправленное безжалостное убийство Д'вилля, но не может. Он слишком устал, и физически, и ментально. Так что, может, в другой раз? Да, решено, он попробует убить его сегодня ночью в казарме. Тим замалчивает ответ на его вопрос про сталкерство. Он тоже не без труда встает на ноги, долго смотрит на свою изуродованную руку, из которой не перестает вытекать ручьями кровь, и кривится. Из всех полученных в "бою" травм эта кажется самой серьезной. — Бинт есть? — Я похож на медика? Пошел нахуй. Джонни оглядывается через плечо, и подходит к валяющемуся без дела в этой траншее трупу с десятой степенью гниения. Он снимает с его головы что-то, отдаленно напоминающее... Хм. Этот кусок явно прежде был... чем-то? И далеко не исключено, что бинтом. Джонни кидает тряпку неопознанного летающего вида, и она не долетает шести футов, падает в грязь. Хуже ей уже не будет, философски рассуждает Тим, поднимая сырую поеденную червями ткань и тщательно налепляя ее вокруг руки. Остается только надеяться, что целебные нановолокна еще остались внутри бинта хоть в каком-то мало-мальском количестве и пользы от этого лечения будет больше, чем потенциального вреда. — Тебе надо? — Нет, на мне все как на собаке заживает. — Вот одна из причин, почему за тобой нужен глаз да глаз, Джонни, — бормочет тот скорее себе под нос. Он не смотрит ему в лицо. Спавшее было за драку раздражение вновь набирает ход. — Здесь никто не задерживается долго, никто не может... Но по рассказам всех и вся ты был здесь задолго до их прибытия. — Пиздят. — Ты был здесь годами! Десятилетиями! — У тебя паранойя, мой мальчик. — Все, кого я встретил в свой первый день здесь, уже мертвы! Все! — истерично восклицает он. Голос срывается на последнем слове; вспоминается веснушчатое любимое лицо. Джонни морщится, едва ли задетый. — Ты тут тоже уже.... третий, да? год жив, и я же тебе это, блять, в вину не ставлю. — Я видел, как ты умирал. — Да нихера подобного, — огрызается тот. — Я видел, как ты умирал, — с нажимом повторяет Тим и заглядывает ему в глаза. — Тебя облучили через час после того, как они убили Берти. Я думал, что нам придется и тебя нашинковать. Но ты спустя пару минут просто встал из окопа и пошел дальше. Джонни остается удивительно серьезным и просто смотрит глаза в глаза очень, очень долгое (вечное) время, а потом кажет в жесткой улыбке окровавленные зубы. — Завидуешь? — Нет. Не понимаю, почему он, а не такая мразь, как ты. Почему он. В ответ Д'вилль то ли кашляет, то ли снова ржет. Он подходит ближе и с деланным сочувствием хлопает его плечу. Тим дергается и скидывает его тяжелую ладонь. — Ну и какие у тебя дальнейшие планы? Дальше сутками напролет рыдать в землянке, а потом опять пытаться убить меня? Просто спрашиваю, чтобы быть более готовым к следующему разу. Я принесу с собой акуломет. Где-то к северу на горизонте вспыхивает оранжевым точка. Слышатся человеческие крики. Наверное, луноход подожгли, правда, с такого расстояния непонятно, "наш" или "не наш". Тим не уверен, что он бы особо огорчился в первом варианте. — Я хочу убить их, — медленно произносит Тим. Он тут же поражается сказанной фразе, но тут же с ней смиряется. Эта идея зрела в нем все две недели скорби по Берти, но он не решался обдумать ее должным образом. Потому что она была страшной. Потому что он не считал себя таким человеком. Рядом с Джонни признаться в этом было легче простого. Он — первый человек, которому он в этом признается. Первый и, вероятно, последний. — Кого? — затаив дыхание и криво наклонившись в его сторону, спрашивает тот. — Всех. Всех на этом спутнике. — Да ладно?! — Прохладно, Джонни. — И даже наших? — Что-то раньше я не замечал, чтобы тебя интересовала их судьба, — ядовито отзывается Тим. Джонни салютает ему, признавая свое поражение в словесной перепалке. — Захотеть — захотел. Умница. Вопрос теперь в том, сможешь ли? — Смогу. Еще как смогу, Джонни, этот ебаный спутник будет гореть. — И ты думаешь это правильным способ почтения его светлой памяти? — он изгибает губы в улыбке. Тим отрешенно отмечает, что ран на них как будто стало меньше. Кожа затянулась розовыми рубцами, хотя капли крови все еще были рассыпаны веснушками там и здесь на его щеках. — Мне похуй! Мне по! е! бать! Я просто хочу, чтобы они все сдо... — Тих, тих. Джонни опять хлопает его по плечу, в этот раз уже искренно и с силой. — Сейчас призовешь их шумом, а у тебя даже оружия нету. — А у тебя? — А я тебе помогать не стану. — Отдай мне мой револьер, — Тим опускает взгляд с пустынной долины на пустынные глаза Джонни. — Не, — говорит он и нагло дергает пальцами за его торчащую вбок прядь. Во время драки косы чуть-чуть растрепались, несколько прядей выпало из прически на глаза. На войне лучше бы вообще не иметь длинных волос. Они мешаются, закрывают обзор, могут быть использованы врагами в ближней схватке, да и попросту свисают с башки немытым месяцами комом. Так что побрить голову — это чуть ли не обязательный местный ритуал ддя всех новоприбывших. Тим, однако, всегда гордился своей пышной копной и в нынешних условиях приловчился завязывать волосы в прочную косу (или две) на магнитной ленте. Это был кусочек нормальности, остаток прошлой до-военной жизни, и Тим был решительно не готов от него отказываться. Он забыл почти все, что было с ним три года назад, потому что здесь это не имело никакого значения. А теперь и Берти, с которым он познакомился еще до войны и вместе с которым он пошел на запись на фронт, потерял значение. Тим не уверен, сможет ли он его забыть, даже если очень захочет. Тим растрепывает косы окончательно. Проволочные резинки он протягивает Джонни — потому что Тим уже десятки раз переплетал косы рядом с ним и Д'вилль к этой роли привычен. Это можно было бы назвать их личным ритуалом, но они оба не особо сентиментальные люди. И даже когда война разделяет их и одного волей судьбы бросает в окоп, а второго — в кратер, к концу дня Джонни все равно возвращается на базу грязным и всклоченным, но невредимым. И всегда возвращает ему такую же невредимую резинку (или ленту, или крабик, или сеточку, или, или, или). — Подержишь? — Конечно. Чисть перышки, принцесса, — Джонни с ухмылкой забирает у него проволоки. — Пошел нахуй? — Тим лениво приподнимает бровь, не отвлекаясь от попыток расчесать колтуны пальцами. — Эй, не обижайся, это был комплимент. — Тогда спасибо. — Нет, я пошутил. На самом деле я тебя оскорблял. Он издает краткий громкий смешок. Тим, пытаясь не поддаваться его заразному веселью, поджимает губы и бурчит: — Ублюдок ты, Джонни. Джонни, недолго думая, надевает резинки на руку на манер причудливых браслетов. Он щелкает то одной, то второй проволокой по запястью и наблюдает за его прихорашиваниями из-под полуприкрытых век. Тим заканчивает заплетать косу — Д'вилль отворачивается и отдает ему одну. Вторую он оставляет на себе. Пригодится в будущем. Они стоят непродолжительно время молча, наблюдая за горящим вдалеке луноходом и думая каждый о своем, пока Тим не выдыхает в воздух: — Знаешь, я устал. Джонни качается в его сторону вопросительным знаком. Он морщится, но поясняет: — Я устал воевать, стрелять, бояться за свою жизнь. Тебя это не заебало? — Как по мне, так весьма веселая заварушка получилась, — тот жмет плечом. Словно не слыша его, Тим упирается взглядом в горизонт и монотонно продолжает: — Я устал терять людей. Смерть бессмыслена. И тебя обвинять в смерти Берти — тоже бессмысленно, но я все еще это делаю и, вероятно, буду всегда. Прости, наверное. Джонни кряхтит. Переминается на месте. Неловко бурчит: — Э-э, классное откровение?.. Но нахуя? Что мне с ним теперь делать? Как от внезапного удара ножом в живот, Тим сгинается напополам и закрывает лицо ладонями. Прячется в спасительную темноту. — Не знаю. Что хочешь? Прости, я не хотел тебе признаваться. Оно как-то само. — Да хватит извиняться, чел. — Прости. — Ты ток не реви, — неуверенно слышится сверху. — Я тебя успокаивать не буду, я не твой блядский психолог. — Я и не реву, — сам себе несколько противореча, полузадушенно отвечает Тим. Секундой позже он чувствует прикосновение к голове. Сначала скользящее и краткое, оно становится увереннее. Холодные пальцы осторожно прочесывают только что приведенные в порядок волосы, вытягивают из косы одну прядь и по ощущениям натяжения закручивают ее в волнистую кудряшку. Тим нарочно думает раздраженное "теперь его голова наверняка снова в пыли и крови. отлично" только для того, чтобы не думать о чем-то более очевидном. Например, о том, что он целых три года по обыкновению считал, что у Джонни эмпатии — ноль, и вот. Оказался не прав. — Я виноват в чьей угодно смерти, но не в его. Тим выдавливает из себя через силу, хотя сам в эти слова, естественно, не верит: — Я знаю. — Я не мог его спасти, Тим. Не сказать, что я особо горю желанием спасать людей, но здесь я бы и не смог. Его голос звучит ласково. Тим почти что плачет, когда слышит его, но нажимает на веки основаниями ладоней плотнее и не дает слезам пролиться. Раненый и одичавший без хозяина зверь. Хочется башкой толкнуться вверх и чуть вбок, в подставленную небольшую ладонь. — Я знаю, знаю, Господи. — И че? — Но ты не должен был тогда выживать. — Ага. Но я все-таки здесь. Предлагаю смириться. — Не думаю, что я когда-либо смогу. Джонни молчит. Когда он снова говорит, в его голосе слышна улыбка. — Да без проблем. А теперь вставай. Чужая ладонь исчезает. Он делает пару вдохов и выдохов через нос, безуспешно приглаживает на башке взъерошенные пряди. Когда он выпрямляется, он уже в порядке. От его срыва не остается и следа. Джонни сканирует его цепким взглядом и, по-видимому, остается доволен. Кивает. — Хм. А хочешь, я тебя обрадую? Тим слабо отбивается: — Ты умеешь радовать, что-о? Впервые сл... — Заткнись. Вот знаешь, что? Тебе кажется, что ты погибаешь, депрессия, траур, массовые убийства, бла-бла, а я думаю, ты только сейчас раскрываешься в полную силу. — В смысле? — Тим поднимает брови. Джонни приближается к нему на шаг и его бешеные, абсолютно бешеные глаза оказываются совсем большими и совсем близко. Гипнотизируют. Радужка их — белая. Белые глаза, серая Луна, черный космос — один сплошной монохром. Тошнит. — Ты все время называешь меня ебнутым, жестоким, бесчеловечным и так далее, и тому подобное. Но не делай вид, что ты не такой же, как я. Тим еле-еле выдавливает через вставший в горле ком: — Мы не похожи, Джонни. — Уверен? Он задумывается на секунду и поправляется: — Я не хочу быть похожим на тебя. — Вот это совсем другой ответ. — И это должно было меня приободрить, серьезно? На его язвительность Джонни не обращает никакого внимания. — По крайней мере ты сейчас бесишься, а не ревешь. Тебе ведь всегда это было в кайф, ты просто только и делал, что отрицал. До сегодняшнего признания в желании всех перебить. Смерть Бе-ерти, — Джонни протягивает его имя издевательски сладким голосом, похожим на электронную овцу, — твое падение в Ад всего лишь ускорила. — Не смей про него так говорить! — Тим-Тим-Тим, речь не о нем вообще. Только о тебе. Ты ведь явно не был нормальным, когда вообще решился сюда прийти. Сними белое пальто, нормальные люди добровольцами на войну не пойдут. Пока Тим пытается найтись с ответом, Джонни снова открывает рот и вызывает словами чувство внутри него, будто снова впиваются в кожу клыки: — Дело в том, что... — он толкает его ладонью в грудь. Больновато. — В отличие от тебя, я всегда видел это и признавал, что ты тот еще сумасшедший, но я никогда бы не подумал, что ты захочешь устроить резню космических масштабов. Это вдохновляет даже меня, понимаешь? Тим не остается в долгу и идет в ответную атаку, потому что оставаться слишком долго беззащитным он не привык и не желал быть таковым. — Тебя вдохновляет? А тебе какое дело? Говорил, что не будешь устраивать психотерапию, и сейчас мне такой разнос поминутно устроил. Схуяли? Джонни делает вид, что не слышит его, продолжая вдохновенно вещать: — А знаешь, кто действительно виноват? Не я и даже не те солдаты, которым ты хочешь отомстить. — А кто? — хмурится Тим. — Я не смогу вычислить, кто из них сидел тогда в танке. Д'вилль неопределенно взмахивает рукой. На его запястье отпечатаны маленькие полукруглые розовые линии от проволочного браслета. — Очевидно же. Убей Кайзера, Тим. Тыща — это просто. Это за одну ночь можно устроить, любой справится, я справлюсь. А ты убей того, кто все это дерьмище и заварил. Ты цепляешься не за тех. — Это ты, Джонни, цепляешься за меня. Нахуя? — игнорируя его науськивания, в лоб спрашивает Тим. — Да причем тут я! Это ж прежде всего целенаправленная сладкая месть... — Хватит юлить. — Я не юлю! — Повторяю для особо умных: какое тебе дело? Под его серьезным прямым взглядом Джонни елозит, но сдается. Восклицает: — Ты интересный достаточно, чтобы меня волновало, что ты сделаешь в следующий момент! Я иногда не могу предугадать твои действия. И я никогда не мог повлиять на тебя, как бы я ни старался. Тим прикусывает кончик языка, чтобы в ошарашение не выдать что-то неуместное. В результате он выдает первое, что приходит на ум: — А ты что, дохуя кукловод? — Да, и че? Только прикол в том, что тебя не ебет это. Ну, доволен ответом, блять? — огрызается тот. Тим кивает, ухмыльнувшись. Джонни на это шумно, но безмолвно вздыхает. Кажется, только что Тим получил подряд несколько слов, которые похожи на искренние комплименты настолько, насколько Джонни когда-либо смог бы себе позволить. Хотя Тим совсем не уверен, что его похвала и его познание — это хорошая вещь, но теперь от этого никуда не убежишь. Ни от Джонни, ни от самого себя никуда не деться. Возможно, они действительно похожи больше, чем ему всегда хотелось признавать?.. Повисает молчание. Они зависают друг на друге взглядами; Тим отрешенно чешет мизинцем ранку возле кадыка. — Хорошо. — М? — Джонни вскидывает подбородок. — Я убью Кайзера, но после того, как исполню свой первоначальный план. Но я обещаю, я доберусь до него и ты будешь первым, кто узнает, что он — труп. Договорились? Джонни не отвечает. У него некрасивое лицо: слишком жесткое в чертах, будто рубленное из земного гранита неумелым мастером периода Третьей Античности; вечно в крови и синяках; вечно слишком хитрое, чтобы вызывать доверие собеседника к себе. Но сейчас оно не выражает... ничего. И этому почему-то пугает Тима сильнее, чем вся предшествующая этому моменту драка. Это пугает и заставляет его чувствовать что-то еще, чему он опасается давать определение. Где-то раздается приглушенный звук взрыва. Джонни вздрагивает, смаргивает то непонятное прошлое выражение лица и прячет глаза за ресницами. — Я же говорил, что я тебя приободрю. Такой подход мне нравится гораздо больше. Ну, бывай. — А куда ты? — интересуется Тим и, только уже спросив, осознает свою ошибку. Прикусывает щеку изнутри. К сожалению, ошибку осознает и сам Джонни. — Отъебись? Иди убивай там свою тыщу. — Просто вежливость. Не надо так реагировать. — Не надо было спрашивать идиотские вопросы. — Ну, ты же близко поболтал со мною, вот и я просто поддержал разговор и... — Я не болтал близко, я подговорил тебя на уб... — Нет, но это то, что делают товарищи, и... — Хэй! Хэй! — Джонни разворачивается на каблуках и щелкает пальцами перед его лицом. Тим от неожиданности вздрагивает. — Мы только что раскасили друг другу морды в мясище, — вот, что мы делаем! И всегда делали! И сделаем это завтра! — Но... — Я тебе не Берти! Я не записывался в твои новые друзья! Даже не смей! — перебив его, орет Джонни и трясет в его сторону пальцем. Тим сокращает расстояние между ними в один широкий шаг и на всякий случай перехватывает его угрожающую опасностью руку, заламывает ее за спину. — Я не хочу с тобой дружить. Я ненавижу тебя не меньше, чем войну, эту гребанную Луну с ее гребанным населением, этого Кайзера, Королеву, — успокаивающим (несмотря на действия) шепотом тараторит Тим. Торчащие в разные стороны иглы волос щекочат его щеку, рассеченную незаживающую скулу. Его нос единожды задевает чужое теплое ухо и холодное колечко пирсинга; Джонни тут же вытягивает шею и наклоняет голову к правому плечу, отстраняясь от нежелательного прикосновения или, наоборот, открывая доступ к шее получше?... Тим чувствует грудью его спину и то, как громко и опасно шумит за ней сердце. Не стучит, не отбивает ритм военного марша — а действительно гудит. Как турбина космического самолета. Какого хера?.. Что это? Что с ним вообще не так? Джонни послушно обмякает в его руках и вздыхает глубже; так же по ночам расслаблялся в его объятиях Берти. "Турбина" слышимо и даже ощутимо под пальцами замедляет ход. Когда Тим делает ошибку и ослабляет хватку, он тут же, не разворачиваясь лицом, дает ему поддых локтем и вырывается наружу. — Тогда че ты собрался идти со мной? — его голос опять раздражен. — Да не собирался я... Хотя, знаешь, можно! Спасибо, что подал новую идею, как тебя доебать. — О Боже. — Наоборот. — Тогда, господин Дьявол, скажи на милость, нахера мне тебя с собой брать? — Я... я не хочу быть один, — дрожаще улыбается Тим. Это действительно искренние слова. Расставаться с Джонни не хочется. Не сейчас, по крайней мере. Видимо, акция безграничной щедрости Джонни на эмпатичное общение закончилась несколько минут назад, потому что он окончательно входит в режим ожесточения и фыркает: — Убого. Бедный ты мальчик. Как тебя с таким отношением к жизни не расквасило на первый же день войны? — Он делает в его сторону дразнящую козу пальцами. Тим смачно сплевывает на его ладонь, и тот моментально отскакивает назад, зашипев, как кот. — Тим, ты дурак? Только не говори "наоборот", Христа вашего ради прошу. — Вашего? — Вашего? Ну, нашего, я сказал "нашего", конечно же. — Ага, ну я так и расслышал. — Больше ничего умного высрать не можешь? Ну вот и стой молчи. Тим в ответ просто закатывает глаза. Джонни тщательно и на удивление брезгливо вытирает ладонь о жилет, а потом взмахивает свободной рукой в сторону траншеи. — Ладно. Только не начинай рыдать снова. Если будешь и дальше молчать, то пойдем. Мне все равно пригодятся лишние руки. — О, так это было легко. А можно было без криков обойтись? — Мечтай, сука! Тим послушно следует за ним, когда он ныряет в какой-то туннель, и чуть не ударяется лбом о низкий вход. Приходится ссултулиться и предупредительно держать ладонь возле неровной поверхности потолка. — Куда мы? — его слова разносятся по пещере эхом. — Тим. — Ясно. Километры и километры коридоров были выкопаны еще пару десятков лет назад, их предшественниками, отцами нынешних солдатов. Они до того узкие, что едва ли сделаешь два шага влево-вправо. Тиму с его широким разворотом плеч здесь тесновато, зато Джонни — как раз. Предположительно, они бы могли использовать транспортное средство для передвижения, но свободного лунохода у них в распоряжении нет. Не столько конкретно у них, сколько вообще. Когда подошел двадцатый год войны, ресурсы стали иссякать стремительно у обоих сторон конфликта, но никто из них не хотел заканчивать начатое уродство. К тому же, Тим не знает место назначения, может, они быстрее доберутся до точки пешком. На Луне не холодно, но без активных телодвижений и попыток друг друга убить становится немного зябко. Пронизывающий ветер не позволяет сохранять тепло. По коже бегут мурашки. Тим ловит их пальцами возле локтя и, прикрыв глаза, вдавливает пятерню в неровные отпечатки зуб. Затем опускает закатанные рукава рубашки пониже, лишь бы не видеть больше этого позорища. Джонни идет вперед не оглядываясь быстрым шагом одинокого человека, который не привык, чтобы рядом с ним ходил кто-то еще в качестве компании. Тим пару раз поскальзывается ногой на грязи, но тот даже не оборачивается на его ругательства. В конце концов он привыкает к этому темпу. Больше ничего не остается. Они сворачивают на развилке раз, потом другой, потом Джонни уходит в один рукав перекрестка, но спустя десяток шагов витиевато матерится себе под нос и заставляет их вернуться обратно к перекрестку. Постепенно направление становится очевидным: вдоль гор Архимеда. Что он там забыл? Спрашивать Тим опасается, не хватало только еще с десяток угроз получить и совсем настроение низвести до уровня дна. И без выебонов Джонни хуево. Он просто надеется, что если Джонни и идет куда-то настолько далеко от базы, то с целью таки выполнить заветную мечту их обоих. То есть благосклонно выпустить пулю Тиму в висок и похоронить труп целым. Без оказания традиционных предварительных "почестей". В прошлый раз почести были. Пару недель назад Берти бежал через поле к их убежищу. Не успел. Когда враги поджарили его облучением, товарищи по роте забрали его плоть себе на ужин, потому что добру по законам военного времени в условиях практически полного истощения пропадать нельзя, и Тим не мог так жестоко с ними поступить и отобрать у них эту возможность. Сам в "пиршесте" он не участвовал. Он не уверен, не участвовал ли в этом Д'вилль. Позже Солдатик в форме генерала Королевы Бог знает откуда принесло ему жесткие маленькие листья охрового чая. Кипятка у них в тот день не было, так что пришлось жевать всухомятку. И это было единственной едой — или хотя бы подобием на еду, — что он употребил в течение долгого времени. Да и в целом, это было единственным актом заботы, который кто-то осмелился ему подарить, пусть он и был настолько неловким и бесполезным. Все просто двинулись дальше. Тим бы и сам отнесся равнодушно, если бы, допустим, Ромашка потеряла в бою Лидию, потому что ха-ха, сюрприз, это ебаная война и вот так она работает! Ты продолжаешь относиться к бедствиям вокруг себя с этим здоровым похуизмом ровно до тех пор, пока война не догоняет тебя. Так что, думается, стоит отблагодарить Солдатика, когда они встретятся. Если они встретятся. Они идут слишком долго, чтобы это не наскучило. Чем дальше они отходят от базы, тем более слабо слышится война. Прежний гнев постепенно уходит, его вдалбливают сапогами в грунт. Монотонная быстрая ходьба вводит в сон, и на относительно открытой местности посреди ебеней небезопасно чувствовать себя разомлевшим, но, пожалуй, настолько тупой усталости и пустоты Тим не ощущал годами. Даже до смерти Берти он не был настолько спокоен, даже до поступления в армию в целом. Можно было бы плюнуть на Д'вилля и растереть его в грязи каблуком, а потом повернуть обратно и дойти до так называемой "безопасной" зоны, но это потребовало бы намного больше усилий, чем это бессмысленное, доведенное до автоматизма движение вперед. Так что он не смог бы заставить себя проснуться, даже если бы очень сильно захотел. Пузатая недостижимая Земля обетованная висит где-то на юге, за затылком, а перед его глазами есть только кромешная пустота, моргающие звезды и его сгорбленный угрюмый спутник. Ссутулая спина Джонни успевает ему примелькаться. Не за прошедшие часы, а вообще. Сколько Тим его знает — а это с первого же дня пребывания в этом аду — Джонни ходит, стоит, сидит именно так. Вечно перекошенные плечи, вечная сгорбленность атланта, миллиарды лет несущего на руках небо и надеющегося однажды наконец выйти на заслуженную пенсию. Это выглядит немного странно по сравнению с армейской выправкой восемнадцателетних молодцов, только-только вышедших из военных училищ. Это выглядит вычурно; как позерство; "посмотрите, какой я больной и несчастный, и все равно справляюсь лучше вас всех". Справедливости ради стоит сказать, что они со своими идеальными осанками и идеализированными мечтами о войне попадали трупами в первые же дни. Это выглядит неестественно, как будто Д'виллю однажды переломали позвоночник сразу в нескольких местах, а потом добрая докторша Айболит залезла руками в кожаных перчатках и кое-как вправила позвонки обратно, заодно перепутав некоторые местами. Тим хочется протянуть руку и подтолкнуть его легонько в лопатки, чтобы понять, как он отреагирует. Будет ли у него болеть? Ему хочется приподнять тонкую жилетку, оголить поясницу и выше; ниже?; ему хочется подсмотреть, есть у Джонни уродливые длинные шрамы после той операции вдоль по всей спине или это он уже окончательно сходит с ума? Джонн курил не переставая ни на секунду, сигарета за сигаретой. Кажется, самокрутки, потому что воняет от дыма ужасно да и настоящие сигареты с земли стоят как полноценный ящик динамита. Народ всегда предпочитает убийства великолепному, но краткому удовольствию, и Тим сомневается, что Д'вилль здесь является исключением. Тим попытался было сказать ему, что если вдруг кинутая им сигарета попадет на ловушку и подожжет неостывшим кончиком фитиль, то они вдвоем и заодно весь хребет Архимеда взлетят на воздух. Тот его послал в пешее эротическое и показательно прижег сигарету о свою шею. Кожа стеснительно покраснела. — Еще раз будешь меня учить, твоя глотка станет следующей. Тим понятливо заткнулся, впрочем, показав спине средний палец. Когда Тим от скуки начинает мычать Гимн Королевы и Империи, Джонни на него ругается и протестующе взмахивает рукой. — Фу! Еще бы за Царя и Отечество начал! — А что такого? — Ни они, ни твоя драгоценная "Родина", — он, не оборачиваясь, делает кавычки в вохдухе пальцами, — не заслужили восхлавления. Патриот, блять, нашелся. Тим вздыхает и послушно начинает мычать другую песню. — "О старом солдате"? — моментально узнав мелодию, вскидывается Джонни. Он оборачивает через плечо и смотрит прямо. — Да, наша народная, человечная. Такое же можно восхлавлять? — Едва ли в нас осталось хоть что-то человечное. В тебе, когда ты вскоре уебешь все население, точно не останется, — хохочет Джонни. — Тогда представь, что мы поем во имя человечности тех, кто нас покинул. — Да вы лирик, господин. Еще че скажешь? — Такой расклад тебя устроит? — Еще как, — замогильным тоном произнес тот. И Тим должен был, блять, предвидеть, что последует дальше, но он, видимо, как-то слишком расслабился: — У тебя же есть такой человек, не правда ли? — Уебу, — чересчур спокойно угрожает Тим. — Побереги силы для Крайзера, родной, — подмигнул ему Джонни и был таков. Он вполголоса (врагов на этой линии передовой не должно быть, но мало ли. не хотелось бы с ними встречаться сейчас) запевает Балладу старого солдата. Тим вслушивается в его низкий прокуренный голос, от которого почему-то вдруг захотелось заплакать, на первом куплете. На втором — присоединяется. К моменту начала припева они уже немножко сработались, пообтерли друг о друга острые углы голосов и вошли в гармонию. Эти горы впервые за многие года слышат песню. Красные отсветы — нет, далеко не заката; фейерверка снарядов — озаряют их тупоконечные верхушки, и это красиво. Умиротворяюще. Вот бы показать это Берти! Вот бы услышать его нежный восторг еще хотя бы раз (даже не поговорить с ним, нет, мечтать об этом было бы уж совсем непозволительной роскошью. просто... услышать). Вот бы иметь возможность прожить жизнь заново, но правильнее, разумнее и ласковее. Дольше. Когда баллада заканчивается, они не идут на второй круг и не начинают новую. Они просто в неожиданном молчаливом единении продолжают путь час, два, три, до тех пор, пока горы не отходят в сторону и на задний план, а дорога не приводит их к Болоту Гниения. У подножья его восседает большое неуклюжее здание. — Госпиталь? Я думал, тут только кладбище. Горло, непривыкшее на войне к длительному спокойствию, немножко хрипит. Джонни на его недоумение дергает перекошенным плечом. — Одно и то же. Если ты вдруг еще не понял. — А что ты здесь хочешь?.. — Тим вглядывается повнимательнее в таблички на стенах корпусов и восклицает: — Подожди, детское крыло?.. Стой! Господи, только не говори мне, что ты... — Что я пришел устраивать резню среди детей? Он разворачивается на каблуках и — о, конечно, — у него между зубов зажата откуда-то незаметно взявшаяся новая самокрутка. Он щелкает колесиком старенькой ртутной зажигалки, ладонью прикрывая ее от лунного ветра. Тим отрешенно скользит взглядом по ней и впервые замечает, что ногти Джонни немного аляписто, но тщательно покрыты красным и черным лаком поочередно. Это немного удивляет. Но, пожалуй, это вполне в стиле Джонни. Без цветных ногтей его образ, состоящий целиком из выебонов и еще раз из выебонов, не был бы завершен до победного конца. Зажигалка отказывается поддаваться, так что Тим раздраженно вздыхает и отбирает ее из несопротивляющихся пальцев. Он постоянно дает огоньку всем подряд в своей роте, особенно часто просил Томми. Бедного мужика пронзили лазером в сердце уже полгода назад. Тим скорбил по нему ровно две минуты. — Можно бороду тебе поджечь? — в порыве внезапного веселья спрашивает Тим. Он щелкает колесиком и позволяет Джонни склониться над рукой. Этим взглядом в свете розового ртутного огонька можно было бы убивать не хуже всякого лазера. Сигарета танцует на его нижней губе, пока он нечетко произносит: — Я тебе косу спалю. Только попробуй сегодня ночью уснуть где-то поблизости со мной. Тим улыбается тихо и искренно. — А ты все обещаешь. Они продолжают движение, но уже гораздо аккуратнее. Тим замечает, что Джонни намеренно избегает света фонарей и глаз видеокамер, выжидает, пока те отвернутся в сторону, и перебегает. Тим закатывает глаза, но старается не отставать. Можно предположить, что они здесь находятся не вполне легально и... Что ж, идти сдавать Джонни уже бесполезно. Тим уже сам в это дерьмо вляпался, так что не стоит подставлять себя и показываться кому-то на глаза. — Джонни, детей убивать — это ебалистика. Тем более в больнице, — зло шепчет Тим, когда Джонни останавливается около какого-то окна и, подпрыгнув, отворяет вовнутрь створки. — Я на это не подписывался. Я сейчас уйду. — Подсади-ка, а? Тим послушно налоняется и делает ему лестничную ступеньку из ладоней. Его солдатский сапог наступает на перебинтованную правую, пачкает тряпку, нажимает на раны. Тим стонет от боли и чуть не роняет его. К счастью, тот успевает залезть в помещение. — Ты что стонешь? Ты там кирпичи ебешь? — удивленно бурчит он и, даже не пытаясь скрыть интереса, свисает из окна по пояс, грозясь вывалиться обратно наружу. -— Ты потревожил мои раны! — Ой, принцесса какая нашлась. — Он протягивает вниз ладонь. — Давай сюда, Снежка. Я тебя втащу. — Это я тебе сейчас втащу, если ты реально пришел резать детей, — подрубив в голос суровости, отчеканивает он. — Да за кого ты меня принимаешь! — преувеличенно задетый Д'вилль прижимает ладонь к сердцу, а потом резко опускает ее снова вниз. — Я убиваю раздражительных, а не всех подряд. Тут — другое. Давай же, кому говорят? Тушу Тима они совместными усилиями кое-как поднимают наверх. Кажется, они проходили вдоль гор целый световой день, потому что свет в госструктурах перешел на ночной режим. В земной системе исчисления сейчас должен быть примерно двадцать шестой час. Тим не уверен, что он чувствует по поводу того, что он потратил вничто по сути сутки, но, вообще, на Луне не особо есть чем заняться, если исключить всю эту неразбериху с войнушкой. Так что он не против. Могло быть и хуже. Джонни щелкает зажигалкой и с этим слабым, но вполне действенным розовым огоньком они продвигаются глубже в здание. В госпитале пахнет гниением и сухим молчаливым горем. Они открывают несколько дверей, пару раз сворачивают направо и налево, случайно находят небинарный туалет. К счастью, их никто не находит, хотя шансы были очень даже велики: два слепых долбаеба шаркают по коридорам туда-сюда в поисках того, Тим даже не знает чего. Джонни кашляет и скомканно бросает позади себя: — Никогда не хотел этого не говорил, да и за три года мне твое пение осточертело, но на самом деле у тебя довольно приятный тенор. Он кашляет снова. От неловкости, что ли? Вау, Д'вилль что, действительно может быть смущенным? Впрочем, и сам Тим не особо лучше. Он недоверительно косится на него, но, не расслышав никакого намека на подвох, хмыкает польщенно. — О? Спасибо? Уж не думал, что ты ценитель прекрасного. Джонни мычит. Трет беспокойным пальцем усы, а потом тихим и очень, очень ровным голосом произносит: — Не обольщайся, это не комплимент, ты просто вызвал что-то вроде ностальгии. У моей... так называемой матери был похожий голос, так что. Боясь спугнуть, Тим даже затаивает дыхание. — Так называемой? — Долгая история, — отмахивается Джонни. Тим не дает ему уйти. Ловит в воздухе его руку, сжимает крепко запястье с желтыми венами, но без линий, натертых жестким браслетом. В почти полной темноте видно плохо, но Тим на самом деле готов покляться, что отметин на коже уже нет. Джонни на удивление не пытается вырваться и даже не оглядывается, просто прет дальше по коридорам и тащит его на буксире. Так что Тим вдруг впервые понимает (может, понимал и раньше, но боялся об этом думать?), что его интерес Д'виллем вышел за пределы обычной вежливости. Причем не сегодня, а давным-давно. Ему становится так страшно, как, может, никогда не было в боевых действиях. Но он давит, давит, давит страх в сердце и давит, давит, давит пальцами поверх браслета на точку чужого пульса. Не стучит. Ничего нет. И это почему-то иррационально успокаивает. — Эй, Тим, мягче! — требовательно шипит на него Джонни, когда он в полузабытии совсем больно зажимает запястье. — Хорошо, прости.... Так. Так как она умерла? — спрашивает Тим, когда наконец справляется с бурей внутри. — Убита. Свет зажигалки выхватывает в темноте его сияющую улыбку. — Ты не выглядишь особо расстроенным. — Прелестно. Никогда и не планировал. Когда они резко поворачивают за угол, его пальцы соскальзывают чуть ниже и немножко пролезают уже под браслет. Проволока туго натягивается. Джонни пользуется шансом и не глядя, но безошибочно точно сдирает ногтем пленочку кутикулы. Тим скорее чувствует, чем видит, как из раны начинает сочиться кровь. — Блять, больно! — Это была месть. Не извиняюсь. И тут до Тима доходит ужасающая, но вполне очевидная правда: — А! Ты ее убил! — Не надо так орать, мы не на улице. — Ты убил свою собственную мать! — Ну, — Джонни перестает ухмыляться и кривится, — технически мы все убили. — Мы? — Тоже долгая история. Со временем разберёшься. — Чт... — Тим, ты умеешь на чем-нибудь играть? От внезапной смены темы Тим теряется и отпускает запястье. На пальцах остается тепло от его кожи. Джонни тут же сует руку в карман черных широких штанов. — Мы будем здесь концерты устраивать? — Мы тут по-твоему для гребаной громкой музыки на цыпочках передвигаемся? Просто небольшое музыкальное сопровождение не помешает. Я тебя зачем еще сюда тащил-то? — Э. Предположим, могу. — По два слова в минуту из тебя вытаскивать. На чем, блять? Тим недоуменно поднимает брови, но под тяжелым взглядом быстро сдается. — Скрипка. Мы с Берти ходили в музыкалку на Земле. — Ну конечно же он ходил в музыкалку с Берти, — Джонни закатывает глаза с, кажется, слышимым треском внутри черепушки. — Слишком вычурно для нашей обстановки... Черт, Солдатика с его банджо не хватает. — Солдатика?.. А оно здесь причем? Оно сюда с тобой ходит? — Ходило, пока не стало барабанщиком под Кайзером. Предатель. Шестым чувством, уже несколько наловчившись, Тим понимает, что предательство Солдатика относится не столько к "Родине" сколько к одному конкретному человеку. Стоило бы посочувствовать, но Тим ощущает в груди только щекотное злорадство: ага, Д'вилль тоже кого-то потерял. Пусть... и не так невозвратно, как он сам. — Так. А гитара пойдет, ваше Охуейшество? — Спасибо за комплимент, — Джонни салютует ему незаженной сигаретой. — Нормально. Сопрешь у малой, самая левая койка. О! Он мало того, что решил навестить детей, так он их еще и знает? Тим хочет удивиться вслух и почти стопроцентно схлопатать по еблу, но тут Джонни стопорится возле рандомного прохода и толчком ноги выбивает закрытую дверь. — Это ограбление, всем встать! И тут поднимается такой вой! Комнатка небольшая, всего шесть кроватей в два ряда, но зато какие тут постояльцы! Дети верещат, кажется, от восторга, хотя Тим не стал бы клясться об этом в суде. Джонни бросается к ближайшей койке, на которой лежит девочка с кровавыми ошметками вместо ног, и накрывает ее орущий рот ладонью. — Молчать всем, пристрелю! — рычит он на всю комнату, и Тим совершенно теряется. Он так и остается стоять в дверях как очень высокий, но не очень выразительный столб. Толпа тут же затихает, но испуганными они совсем не выглядят. Многие повскакивали с кроватей и вытянулись в струнку смирно, а кто встать по той или иной причине не смог, вскидывает голову или хотя бы глаза. — Мы же не хотим, чтобы злые медсестры нас нашли, верно? — Здесь никого нет, ты сам знаешь, что мы брошенные, — подает серьезный голос подросток. Он сидит на подоконнике, долговязый и бледный как сама Луна. В его больших очках одна линза отсутствует, а вторая — вся покоцанная. — Но это не означает, что тебе и твоему... спутнику можно здесь находиться. Джонни с самым равнодушным лицом вынимает из сапога револьер — револьер, блять, Тима — и не глядя стреляет в сторону подоконника. Дети вскрикивают и накрываются одеялами с головой. Лазер пролетает возле самого уха подростка. В стекле окна остается аккуратная сквозная дырочка, какая бы осталась в чужом детском черепе, если бы прицел был чуть точнее. — В следующий раз не промахнусь. Понял, умник? Бедный парнишка не кивает, просто соскальзывает на пол и жмется спиной к холодной батарее. Джонни замечает тяжелый взгляд Тима и всплескивает руками. — Что?.. — Ты обещал не устраивать резню. — Обещал я? А, ну тогда это все меняет, — он улыбается Тиму саркастичной зубастой улыбкой. Резко провозглашает: — Знакомьтесь, дети, это мой... надзиратель. Или камердинер. — Кто-о? — Прислуга, дети. — А-а! — Серьезно? Пошел нахуй, Джонни. — Тише, тут же дети, — с укором шипит на него Джонни, а затем обращается к безногой девочке. — Чертова гитара где? — Чертова гитара на месте, — деловито отвечает ему маленькая солдатка и показывает большим пальцем позади себя. Джонни резким толчком отодвигает ее койку (она взвизгивает смехом от тряски) и из-за спинки достает инструмент. — Ого... Вы как здесь такое чудо сумели достать? — восхищенно вздыхает Тим. Он не слышал музыку с тех пор, как Берти умудрился потерять в сражении при Море Вечности свою гармошку на первых неделях пребывания здесь. Перед гитарой хочется застыть тырчком и хотя бы издали просто молча любоваться ею, не то чтобы прикоснуться к ней и уж тем более заиграть. Музыка — это всегда нечто сакральное. Это что-то, что принадлежит живым, счастливым и влюбленным, а не им — обреченным мертвецам идиотской войны. (Джонни бережно славливает его восторг в ладонь, комкает в пальцах, запихивает в свою кобуру, чтобы периодически вынимать его на свет Божий и любоваться) — Технически это даже не ее, — поясняет он с довольным видом. Девочка кивает в подтверждение. — Ей уже лет пятнадцать или около того, не помню. — Когда я умру, она перейдет по Сэмиэлю! — звонко провозглашает она, дети вокруг одобрительно, но тихо гудят. Смуглый мальчик с противоположной койки (видимо, как раз Сэмиэль) откладывает потрепанную книжку - кажется, азбуку ацтеков - и показывает ей большой палец вверх. Других пальцев на руке у него, впрочем, и нет. Тим забирает у него гитару, не очень ловко взявшись за гриф. Джонни накрывает его ладонь своей, небольшой и такой же мертвецки сухой, как могильник за окнами госпиталя, и шепчет на ухо: — Если ты ее сломаешь и огорчишь детей, я тебя убью, ясно? — Пасмурно, — огрызается Тим. Его вздох касается чужой щеки, толкается комком. Берти бы такая близость смутила до румяных щек, но Берти здесь нет. Чужие редкие ресницы, опущенные книзу, лишь легонько вздрагивают. — Я понимаю, какое значение она для них имеет, я не идиот. — А очень часто таким кажешься. — Хватит меня дразнить. Джонни вскидывает на него серьезные светлые глаза, пялится. У него на усах под левой ноздрей все еще видна аккуратная засохшая багровая корочка после утренней драки, но все остальное лицо успешно и без следа зажило. Как на собаке, и взаправду. Как на суке, которая лезет всюду, куда не надо, и которая беспардонно лжет о чем-то очень важном. — Прости. Но нет, не хватит, — говорит он и мягко ступает назад. Он стряхивает с себя остатки близости с Тимом, видимо становится жестче. Отдает зажигалку кому-то из детей, приказывая им создавать освещение. Делает пару твердых шагов в центр комнаты и разводит руками в стороны. Уже было заскучавшие и отвлекшиеся друг на друга, детенки снова обращают взгляды к нему. — Какую страшилку рассказать вам сегодня, друзья мои? — Самую страшную! — Про чудовище! — Про зубы! — Про отца-маньяка! — кричит громче всех Сэмиэль, и его голос в отличие ото всех остальных не тонет в гуле толпы. Вместо этого его хором поддерживают. — Да, да, про отца! — Я же рассказывал ее в прошлый раз? Уверены? — Это было давно. Мы успели по вам соскучиться, сэр, — хнычет совсем маленькая девочка с перебинтованной головой. Кажется, она самая младшая в этой комнате, лет пяти, — и уже на войне? Человечество обречено, хмыкает про себя Тим, перекидывая иссохшийся ремень гитары через голову. — Прелестно. Ну, что ж... — А мне что надо будет делать, капитан? — говорит Тим, язвительно выделив последнее слово, ведь чисто технически Джонни ниже его по рангу. Джонни принимает его напыщенное подчинение с достоинством, якобы не замечая в его голосе сарказма. — Туши свет, только гранату не бросай. — А если серьезно и без выебонов? — Садись где-нить, а дальше подстроишься. Тим присаживается возле младшей девочки, она подползает ближе и укладывает крошечную, пахнущую бесполезными токсичными лекарствами голову на его плечо. — Сэр, у вас тут на шее кровь. — Я знаю, солнышко. Прости, — шепчет Тим и наощупь кое-как отковыривает ногтем шершавые пятна. Дети шебуршат в постелях тонкими серыми одеялками, поуютнее устраиваясь в постелях и безуспешно пытаясь поймать последние остатки тепла в преддверии холодной ночи. Кто-то подъезжает поближе на старой инвалидной коляске; визжат колесики. Стоящий в центре Джонни игнорирует шум. Прижимает подбородок к груди, делая свою и так неровную осанку еще хуже. Задумчиво разминает левую руку. Морщится, когда неудачно выворачивает пальцы (после их драки, конечно, уже сросшиеся, но наверняка сросшиеся неправильно и болезненно). Тим замечает его изменившееся выражение лица, выражение боли, выражение побежденного, и ухмыляется. Зло. Собственнически: видали, дети? это я сделал. это я с ним сделал! видали, это мое. А когда Д'вилль открывает рот, его голос звучит почти что неузнаваемо: ласково и мягко. Все затихает. Его голос разносится по комнате ровно, несмотря на шум, прямо поверх детских воплей, которые спустя пару секунд как по генеральской команде обрываются; это срабатывает его естественная способность заставлять других людей прислушиваться к себе. Дурацкий он актер погорелого театра. Тим прячет ладонью внезапную в том числе и для себя улыбку. — Ее отец был убийцей... — Блять, чувак, конечно, он был! — кричит в только-только установившуюся тишину с подоконника (и зачем опять залез? вот ведь неубиваемый) бледный очкарик, и всю комнату сотрясает от смеха (а в кои-то веки не от взрыва). — Джей! Заткнись! — выпав из образа и смеясь вместе со всеми, кричит в сторону окна Джонни. Его смех звучит не маникально, а... обычно. Такое бывает очень редко — Тим пытался как-то считать, но забывался. У его рта залегают глубокие линии морщин, когда он растягивает губы в улыбке. Увидь его Тим впервые только сейчас, может, и не поверил бы, что он укладывает людей десятками в сутки. Может, он бы даже влюбился. Как хорошо, что это все-таки не их первая встреча и он от такой катастрофы однозначно защищен. Как донельзя удачно. — Так, о чем я? Сбили, нахуй! А, он был убийцей, прямо как вы и ваши собственные родители. Знакомо, верно? Доказательства, предоставленные ей полицией Земли, были неопровержимыми, да и сама она видела его сарай... Тим?.. Тим смаргивает с глаз пелену и покладисто следует за ним и его голосом. Нежно трогает перебинтованными пальцами острые лезвия струн, как тронул бы тело дражайшего любовника. Он забывается в мелодичном перекате струн на подушечках пальцев и мелодичном чужом голосе. Он падает глубоко в себя, задумывается о своем будущем и осторожно допускает опасную мысль: раньше Берти просто был и был рядом, но теперь, когда его не стало, вся траектория его жизни пойдет по совершенно другому пути. Под откос. Возможно, Джонни был прав: он вовсе не погибает. Призрак дорогого друга навечно завис над его правым плечом, он никогда от этого не избавится, но ему и не следует. Возможно, смерть Берти оказала на него такое сильное влияние, какое он никогда бы не смог оказать на Тима, пока был жив, даже если бы и захотел. И это не нехорошо. Это просто есть. Было. Было — у Берти открытое веснушчатое лицо, обрамленное рыжими спутанными кудрями. У него была нервная привычка грызть ногти. Он любил хорошенько напиться и ходить на голове (порой, даже буквально), но на дух не переносил вонищи от сигарет. И он смеялся так звонко, что заменял Тиму пение земных церковных колоколов. Тим любил Берти больше жизни. Он скучает по нему, и он будет мстить за него, и видит Бог, если он не доберется через гору трупов до самого Кайзера, то он ничего не стоит как человек. Но это завтра. А прямо сейчас — у него есть дюжина грустных, голодных до сказок детей и Джонни, мать его, Д'вилль.