Красный — значит люблю

      Ги Хун никогда не был тем, кого можно назвать хорошим человеком.       Он лгал, обманывал, воровал и неизменно ставил свои интересы выше всего остального, включая собственную семью.       А затем он сыграл в Игру. Он знал, что его ждёт смерть, но всё равно сделал этот выбор и вернулся в ад на земле. Ради денег. Всё это подпитывалось страхом и жадностью.       Отчаяние — это болезнь, разрушающая мораль так же верно, как рак разрушает плоть. И Ги Хун был настолько отчаянным, что совершил поступки, которые даже не мог себе представить и которые до сих пор преследуют его в кошмарах.       Он всегда находил оправдания для себя в тёмные часы ночи, просыпаясь в поту от видений мёртвых. Остальные знали, на что шли. Это не его вина. Он никого не убивал. Ему просто… повезло.       Нет, Ги Хун не хороший человек. Но теперь он старается. Он вернулся в Игры, чтобы попытаться помочь другим.       Наивная попытка искупить вину. Шанс сыграть в героя.       Но он не чувствует себя героем. Не сейчас, когда запах крови витает в воздухе, а горечь желчи жжёт горло. Он чувствует усталость, сидя на полу туалетной кабинки с холодным металлом за спиной и коленями, прижатыми к груди. Остатки его последней трапезы исчезают в унитазе, пока он размышляет о прошедших часах.       Голосование закончилось ничьёй. Снова всё решалось одним человеком, и когда Ён Иль поднялся на платформу, Ги Хуна охватило воспоминание о той жестокой холодности в его глазах, когда он убил игрока 343 ранее в тот день.       Ги Хун почти поверил, что Ён Иль проголосует «за».       И сразу после сравнявшегося счёта на табло его охватило чувство подавляющей вины за своё недоверие. Ён Иль так ярко улыбнулся им всем — ему. И снова Ги Хуну пришлось задуматься: может быть, ужас Игр играет с его разумом и превращает лица друзей в маски демонов?       Но затем реальность ситуации настигла страшным осознанием. Пятьдесят игроков с каждой стороны, разделённых зловещим сиянием значков на полу. И целая ночь до следующего голосования.       Будет бой.       Нет, это будет не бой. Это будет резня.       И, несмотря на тошноту, подкатывающую к горлу, в голове Ги Хуна уже сложился план.       Очередная волна выворачивающего отвращения накрыла его, когда он вспомнил, как делился этим планом с другими. Их лица выражали всё: от ужасающего смирения до решительной готовности. Все лица. Все — кроме одного.       Ён Иль выглядел… разочарованным.       Это стало последней каплей. Его нервы окончательно сдали, и Ги Хун почувствовал, что его вот-вот вырвет. Почти сразу после этого он извинился и поспешил в туалетную комнату.       К счастью, там никого не было. Он даже не успел задуматься о красных лужах на полу, прежде чем ворвался в одну из кабинок и опустошил всё содержимое своего желудка в белоснежный фарфор.       Он не двигался, пока не стало нечего рвать. Его тело содрогалось от сухих спазмов, а слёзы смешивались с грязью на дне унитаза. Только когда его желудок полностью опустел и тошнота начала отступать, он обессиленно опустился спиной к стене и разразился рыданиями.       Это были болезненные, отчаянные рыдания. Крупные слёзы катились по его щекам, лёгкие едва успевали ловить воздух, пока он ломался под тяжестью принятого решения.       Он никогда никого не убивал напрямую. Но есть огромная разница между тем, чтобы просто присутствовать при чьей-то смерти, и тем, чтобы сознательно стоять в стороне, зная, что люди умрут.       Это не случайность. Это осознанный выбор. Прятаться и ждать. Слушать предсмертные крики тех, кому он мог бы помочь, и осознавать, что мог изменить их судьбу.       «Пожертвовать немногими ради спасения большинства».       Слова Ён Иля прозвучали ровно и спокойно. Но для Ги Хуна они были обвинением. Упрёком. Жестокой насмешкой.       Он пришёл в Игры именно для того, чтобы бороться с подобным мышлением. Каждая жизнь имеет значение. Никто не должен быть отправлен на заклание ради блага остальных.       Эта мысль тяжёлым грузом лежала у Ги Хуна на сердце даже тогда, когда слёзы наконец высохли и наступила болезненная тишина.       Он ничем не лучше тех людей, которые управляют Играми.       Его глаза горели от усталости и боли, но больше плакать он не мог. Игрок 456 был выжат до последней капли.       Он просто хотел домой.       Скрип открывающейся двери заставил Ги Хуна вздрогнуть. Он едва заметно дёрнулся всем телом. Приходить сюда одному было глупо — особенно в их нынешнем положении — но слабый, ноющий голос внутри него даже не заботился об этом. Если это кто-то пришёл убить его… ну что ж, хотя бы Ги Хуну не придётся воплощать свой план в жизнь.       Маленькое облегчение перед лицом возможной смерти.       Шаги звучали липко — кровь на полу цеплялась за подошвы обуви. Они прекратились прямо перед дверью его кабинки. Холодный инстинктивный страх пробежал по спине.       — Ги Хун? — знакомый голос Ён Иля эхом разнёсся за дверью.       Голос был осторожным, почти нерешительным, и это заставило сердце Ги Хуна болезненно сжаться в груди. Он прикусил губу и уткнулся лицом в руки, стараясь приглушить своё дыхание.       Несколько мгновений тишины сменились новым вопросом:       — Ты там? — Ён Иль снова заговорил, а затем послышались шаги: сначала они удалились от двери кабинки Ги Хуна, а затем вернулись обратно.       — Ги Хун, — на этот раз голос Ён Иля звучал твёрдо и серьёзно. В нём больше не было ни намёка на нерешительность. — Открой дверь.       Этот командный тон снова пробудил что-то внутри Ги Хуна — какую-то странную смесь раздражения и облегчения. Голос Ён Иля будто царапал его воспалённое сознание и ненадолго отвлекал от горечи в сердце.       Он колеблется всего на мгновение, а затем поднимает руку и отодвигает замок. Тот с громким щелчком открывается, разрывая тишину, и Ги Хун снова сжимается, не в силах встретиться взглядом с Ён Илем, когда дверь кабинки медленно отворяется.       Он прислушивается. Слушает внимательно, пока чувство стыда накрывает его волной, когда он думает о том, как должно выглядеть это зрелище для другого мужчины. Свернувшийся в туалетной кабинке, с несмываемыми следами слёз на щеках. Игрок 456 слышит глубокий вздох и липкие шаги, когда Ён Иль заходит внутрь небольшой кабинки.       Взгляд Ги Хуна падает на его обувь — некогда белоснежную, теперь испачканную розовыми и красными пятнами. У него самого обувь выглядела так же. Затем Ён Иль опускается на колени рядом с ним. Красные пятна впитываются в зелёную ткань его брюк, превращаясь в грязно-коричневые разводы.       — Не стоило тебе приходить сюда одному, — в его голосе слышится раздражение. Беспокойство. Они скрыты за словами, но Ги Хун улавливает их и чувствует себя ещё хуже. — Почему ты не попросил меня пойти с тобой? — Ён Иль продолжает, его голос звучит почти… обиженно.       Ги Хун пытается ответить. Он действительно пытается. Но слова застревают в горле, подавленные комком сложных эмоций. Он не хотел ранить Ён Иля и не собирался заставлять его волноваться. Просто он больше не мог выносить этот взгляд разочарования на его лице. Именно поэтому голова такая неподъёмная сейчас — парализованная страхом увидеть это снова на красивых чертах Ён Иля.       — Ги Хун, посмотри на меня, — это просьба, а не приказ.       Слова Ён Иля мягкие, но его кожа шероховата, когда он осторожно касается лица Ги Хуна ладонью. Большой палец проводит по щеке, и от этого простого прикосновения у Ги Хуна снова наворачиваются слёзы и вырывается дрожащий вздох.       Его голова всё ещё тяжёлая, но её легче поднять с направляющими пальцами Ён Иля под подбородком. Наконец он открывает глаза и встречается с ним взглядом.       И это больно.       Ён Иль прекрасен даже тогда, когда его лицо омрачено тревогой, а глаза полны чего-то болезненно похожего на жалость. Он выглядит как ангел, посланный свыше благословить грешную и измученную душу Ги Хуна.       Это такой дикий контраст с тем человеком, которого он видел всего несколько часов назад. Тем самым человеком, который безжалостно свернул шею другому игроку в один момент и тут же предъявил свои права на Ги Хуна в следующий.       Ён Иль дарит ему слабую улыбку — и это ломает окончательно. Слёзы, которые он думал, уже иссякли, снова катятся по щекам, и Ги Хун рушится. Это уже не глубокие рыдания; это тихое отчаяние проникает в самую глубину его существа.       Он падает вперёд в надёжные объятия Ён Иля и плачет. Слёзы впитываются в тонкую ткань рубашки там, где его лицо прижато к твёрдой груди Ён Иля. Сильные руки обнимают его; одна из них нежно гладит волосы Ги Хуна — каждое маленькое действие вызывает новую волну слёз.       Он не знает, сколько времени прошло, прежде чем это прекратилось. Его успокаивают до тихих всхлипов рукой в волосах и ровным биением сердца под грудью Ён Иля. Это приятно и тепло. Запах каких-то пряностей заполняет нос Ги Хуна вместо металлического привкуса крови.       — Ты когда-нибудь… — его голос срывается, охрипший от слёз, которые иссушили горло. — Ты когда-нибудь хотел встретить кого-то в другой жизни? — Ги Хун пытается снова, едва выдавливая шёпот, утонув в груди Ён Иля.       Он чувствует себя дураком, стыд и сожаление накрывают сразу же, как только слова срываются с губ. Смысл этих слов невозможно скрыть. Не тогда, когда Ги Хун буквально лежит на теле Ён Иля, дрожа в его объятиях.       «Я бы хотел встретить тебя раньше».       «Я хочу больше времени, чтобы узнать тебя».       «Я не хочу терять то, что есть между нами».       Тишина, которая следует за этим признанием, кажется невыносимо тяжёлой. Каждая секунда ожидания становится пыткой. И наконец Ён Иль отвечает тихим:       — Да.       Его голос звучит ровно, без эмоций, но это короткое слово приносит Ги Хуну крошечное облегчение. Тяжёлый вдох прорывается в напряжённую грудь, а затем накрывает волна утешения и покоя, и он расслабляется в тугих объятиях. Они сидят так ещё минуту или две, пока несказанные слова растворяются в воздухе.       Спустя какое-то время Ги Хун снова заговорил, выпалив первое, что пришло ему в голову:       — Мы, наверное, умрём, ты ведь понимаешь, — его взгляд устремлён в пустоту стены рядом с ними. — И это будет моя вина.       Тишина затягивается ещё на мгновение. А затем он слышит тихий смешок и чувствует, как грудь Ён Иля под ним содрогается от смеха. Ги Хун поднимает взгляд, ошеломлённый, и его усталая покорность тут же сменяется негодованием. Потому что вот он — изливает свои душевные муки этому человеку — а Ён Иль потешается над ним. Тихий смех с лёгкой улыбкой на лице.       — Что смешного? — возмущённо спрашивает он, отстраняясь и хмурясь. — Ты думаешь, смерть — это повод для смеха?       — Дело не в этом, — Ён Иль легко гасит свой смех, но улыбка остаётся.       Теперь в его глазах появляется что-то другое. Тьма. Она приглушённая, но определённо присутствует, пока он тянется рукой между ними и берёт ладонь Ги Хуна.       — Неужели ты недостаточно мне доверяешь? — спрашивает Ён Иль, поднося чужую руку к своим губам, чтобы оставить мягкий поцелуй на костяшках пальцев. Это движение выглядит невинным… но взгляд Ён Иля говорит об обратном. — Мне напомнить тебе снова, Ги Хун?       Другая его рука скользит вперёд и ложится на бедро Ги Хуна. Кончики пальцев впиваются в кожу через ткань одежды и притягивают его ближе до тех пор, пока он не оказывается верхом на мощной ноге Ён Иля.       — Я никому не позволю убить тебя, — эти слова звучат как яростный шёпот: обещание и угроза одновременно. Они заставляют сердце Ги Хуна биться быстрее от внезапной страсти в голосе Ён Иля. — Ни охранникам, ни другим игрокам, ни даже тебе самому.       Воздух вырывается из лёгких Ги Хуна резким выдохом; горячий румянец заливает его лицо от этой пылкой реплики и от положения, в котором он оказался: его бёдра разведены в стороны, а пах плотно прижат к мускулистой ноге Ён Иля.       Это явно не тот контекст, в котором он представлял себе этот момент. Но теперь Ги Хун здесь: под пристальным взглядом полуприкрытых глаз Ён Иля… и он не возражает.       «Что угодно», лишь бы скрыться от чувства вины и стыда. К тому же эта «отвлекающая тактика» обещает быть весьма приятной — если судить по предыдущему опыту с этим человеком.       — Как ты собираешься это сделать? — спрашивает он тихо и прерывисто. Нотка возбуждения пробивается сквозь глубокую усталость в его голосе. — Как ты собираешься остановить их всех?       Слова игрока 456 звучат как вызов: слишком заманчивый, чтобы не бросить… и, кажется, что это работает именно так, как он задумал.       Улыбка Ён Иля становится шире: в его глазах вспыхивает отблеск той самой опасной безуминки — того самого чувства угрозы. Его хватка на чужом бедре становится крепче. А затем другая рука тянется к затылку Ги Хуна и притягивает его ближе для поцелуя.       Это было целомудренно, просто — лишь губы касались губ, глаза широко раскрыты. Это длилось всего пару секунд, но когда они отстранились, безумное удовлетворение на лице Ён Иля отозвалось разрядом прямо в паху Ги Хуна.       — Ты что, всерьёз считал, что я так просто расскажу, на что готов пойти, чтобы защитить тебя? Думал, сможешь мной помыкать? — прорычал Ён Иль, его голос хрипло и недоверчиво скользил по губам Ги Хуна.       Игрок 001 притянул нижнюю губу зубами и слегка прикусил, не до крови, но достаточно, чтобы из горла Ги Хуна вырвался слабый стон.       — Всё так просто, Ги Хун. Просто спроси. Спроси, что я сделаю, спроси прямо сейчас. — Слова Ён Иля — тихая издёвка. — Ну же, — требует он, рукой крепко обхватывая шею Ги Хуна, слегка надавливая на неё и запрокидывая голову, — спроси.       Ги Хун задыхался. И дело было не в руке на его шее — Ён Иль почти не сжимал. Дело было в самой мысли об этом. В угрозе. В осознании, что тот мог бы, если захотел, задушить. Ги Хун чувствовал, как напрягается член, прижатый к бедру Ён Иля, и по тому, как слегка расширились тёмные глаза напротив, он понял, что тот тоже это заметил.       — Ладно, — выдавил он, слабый и дрожащий, не от страха, а от пьянящего наваждения, от какого-то странного, болезненного возбуждения. — Скажи мне, Ён Иль, — руки ухватились за плечи мужчины, когда Ги Хун пересаживался, чтобы полностью усесться на ноге Ён Иля, — что именно ты бы сделал, если бы кто-то попытался меня тронуть? — спустя секунду Ги Хун недвусмысленно подался бёдрами вниз и добавил дрожащее: — Пожалуйста?       — Это зависит от обстоятельств, — протянул Ён Иль, с притворной небрежностью наклонив голову, — смотря сколько у меня будет времени.       Ги Хун видел насквозь эту показную беспечность, он заметил, как часто глотает Ён Иль и как горит диким огнём его взгляд. И он знал, что если бы хоть немного сдвинул ногу, то почувствовал бы возбуждение Ён Иля так же ясно, как собственное.       — Сколько захочешь, — ответил Ги Хун, и снова качнулся бёдрами так, что Ён Иль невольно дёрнул глазом.       — Превосходно, — начал игрок 001, пальцами глубже впиваясь в бедро Ги Хуна. — Если бы времени было в обрез, то пуля в лоб или сердце — самое то. Или я мог бы просто свернуть шею. — Рука на горле Ги Хуна на миг сжалась сильнее, и он бы испугался, если бы не вторая рука, которая заставляла его бёдра двигаться в медленном, повторяющемся движении по бедру Ён Иля. Оттого он мог думать только об одном — о плавном, приятном трении между ног.       — С другой стороны, если бы у меня было больше времени… — он умолк и заскользил взглядом по телу Ги Хуна. Словно представляя всё то, что мог бы с ним сделать. Под кожей пробежал трепет страха, лишь сильнее разжигая возбуждение игрока 456, и это заметил Ён Иль. — Полагаю, ты ничего не слышал о «линчи»?       Ги Хун покачал головой, и Ён Иль кивнул в ответ.       — Линчи — это древняя китайская пытка, которую применяли в качестве наказания за особо тяжкие преступления, — его слова звучали медленно и чётко, словно он читал лекцию, пока бёдра Ги Хуна продолжали двигаться в том же ритме.       Пытка. Вполне подходит под общий настрой, но так выводит из себя… Ён Иль хочет разбить маску этого скучного слова. И знает как.       — Чаще это называли «смерть от тысячи порезов». И, как следует из названия, провинившегося привязывали к столбу и резали. Порез за порезом, — слова Ён Иля прервались на тихий стон, его веки затрепетали, когда колено Ги Хуна скользнуло прямо на его член, недвусмысленно твердый.       — Ты что-то говорил? — вопрос Ги Хуна звучал как вызов, и Ён Иль принял его, лишь сверкнув зубами.       — Если бы у меня было больше времени, — продолжил Ён Иль, уже куда менее спокойным и собранным голосом, — то я бы выбрал именно этот способ. — Каждое движение бёдрами Ги Хуна заставляло его колено скользить между ног. Затем Ён Иль убрал руку с шеи Ги Хуна и с силой провел ногтем по его щеке. — Я бы часами, днями медленно и методично наносил порезы. Сначала совсем маленькие, в самых уязвимых местах тела, — его пальцы скользили по одежде Ги Хуна, оставляя еле заметные полосы, впиваясь в кожу. — Потом всё больше и больше, пока я, наконец, не насытился бы, и тогда я покончил бы с мучениями… Именно так, — он ткнул пальцем в место прямо над быстро бьющимся сердцем Ги Хуна.       Когда Ён Иль закончил говорить, его глаза были безумны, его рука впивалась в кожу Ги Хуна, а бёдра невольно двигались навстречу давлению колена, раскачивающегося между его ног. Он выглядел чертовски голодным. Эта маленькая история, очевидно, задела его даже больше, чем самого Ги Хуна, игрок 001 казался готовым разлететься на части.       Ги Хун, в глубине своего помутневшего от похоти сознания, решил, что ему стоит пересмотреть свои предыдущие мысли о том, что Ён Иль — ангел или дьявол. Он не был ни тем, ни другим, или, возможно, каким-то диким слиянием обоих. Дьявол с нежным прикосновением, или ангел с греховным языком. Но всё это..? Разваливаться от прикосновения — это было абсолютно по-человечески.       Ангел, дьявол или человек, он был тёплым и твердым, и это ощущение тела, прижатого к Ги Хуну, было одурманивающим блаженством, и он хотел ещё, ещё, ещё.       — Ён Иль, — это слово сорвалось с губ как выдох, как мольба, как просьба о… чём угодно. О чём угодно, что другой человек мог дать, а Ги Хун с радостью принял бы.       И Ён Иль дал, притянув Ги Хуна в свои объятия, пока их напряжённые от волнения груди не коснулись друг друга. Сильные руки легли на бёдра, и пальцы Ги Хуна запутались в тёмных волосах.       — Если бы у нас было больше времени, — почти прорычал игрок 001, губы дрожали на коже Ги Хуна, и каждое слово звучало будто больнее предыдущего, — я бы разобрал тебя на части, кусочек за кусочком. Пальцами, языком. По всему твоему телу, везде, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Пока ты не станешь жаждать одного — меня.       И он кусает, резко и жадно, пронзая кожу Ги Хуна прямо на плече, у основания шеи. Ги Хун кричит от боли и неожиданного удовольствия, но звук резко обрывается чужой ладонью, прижавшейся к его рту, пока зубы вонзаются ещё сильнее. Его тело замирает, шокированное и онемевшее, не способное оттолкнуть игрока 001. Боль пронзает, и ярость готова вырваться наружу, но горячий стон Ён Иля, прижавшийся к его коже, всё меняет. Этот стон — отчаянный, глубокий, тягучий, полный дрожи. Пальцы впиваются в плоть, бёдра трясутся, пока он, забыв обо всём, трётся о ногу Ги Хуна, отдаваясь животному желанию. В голове Ги Хуна нет слов, чтобы описать это чувство. Этот пугающий, непостижимо опасный, непредсказуемый мужчина словно потерял себя, сломленный у его ног. Его безупречный контроль рассыпался в пыль от одного только простого укуса.       Если бы боль не охладила этот адский жар под кожей, Ги Хун бы уже давно кончил себе в штаны, потому что огонь желания охватывает его, как удар, и он почти сгибается от дрожащего взрыва возбуждения. Ги Хун летит, падает, разбиваясь на тысячу осколков, разрываясь между желанием, болью и блаженной агонией; и руки Ён Иля на его теле, и нога, впивающаяся в него, и язык, ласкающий укус на его коже. Всё это становится слишком, игрок 456 чувствует, как рассыпается на этом кровавом полу, и его удерживают только лишь сильные руки, оставляющие синяки на бёдрах. Не проходит и минуты, как Ги Хун сдаётся. Беззвучный крик вырывается из рта, когда он, униженный, кончает в свои штаны. И ему не становится легче, когда вскоре после этого Ён Иль делает то же самое.       Игрок 001 замирает, с болезненной медлительностью, как будто вырываясь из оцепенения. Он отпускает шею Ги Хуна, и… чёрт, его губы в крови, крови Ги Хуна. Разум затуманивается, уступая место послевкусию оргазма, — и единственная мысль, что пронзает Ги Хуна, — это ощущение запретного, безумного наслаждения.       — Я такой конченый, — выдыхает игрок 456, стыд и услада переплетаются в этом шёпоте.       Ён Иль улыбается нежно и кивает:       — Я тоже.       Затем он наклоняется, прижимая Ги Хуна к себе в поцелуе. Поцелуй долгий, глубокий, сполна удовлетворяющий, но в нём — грусть, тоска по чему-то недостижимому и странная, жгучая боль утраты. Это почти прощание, и, тая в объятьях мужчины напротив, Ги Хун молится, чтобы это было не так.