Вспышка детства

«My walk's real steady and my eyes are real cold

But I feel like I'm all of 16 years old»

У входа в парк Леви снова пожалел, что поддался дурацкой затее: вокруг горки было полно народу, но это были дети. Взрослые стояли чуть поодаль, только наблюдая. Детские возгласы разносились по площади, стучали по льду ледянки – и в этом не было ни одного человека старше… лет шестнадцати. – Нас выгонят, – дёрнув Ханджи за рукав, прошипел он. – И у нас нет санок… – А вон там дают бесплатно, – отмахнулась та. – На пятнадцать минут, но я не думаю, что ты продержишься дольше. – Тебя попрут отсюда раньше, ненормальная. – Ну и ладно. Слушай, почему тебя вообще это так волнует? – она вдруг резко остановилась и обернулась к нему. – Я понимаю, что раньше у тебя была репутация и всё такое… Но сейчас что тебе мешает веселиться? Здесь ты просто одноглазый мужчина с… горячей брюнеткой, – конец фразы она прошептала, подмигнув – если можно было подмигнуть одним глазом. – Ты с ума сошла, – проигнорировав часть про её привлекательность, упорно продолжил Леви. – Я могу веселиться, но как нормальные люди. – Если тебе страшно, не стыдись. Сейчас я тебе покажу, как это делается! – Ханджи похлопала его по плечу, усмехнувшись. – Мне не… – закончить он не успел, потому что та уже сорвалась с места и со всех ног бежала к будке, где давали санки. – И это Главнокомандующая Разведкорпуса… – пробормотал он. Тем не менее, через пару секунд он всё же последовал за ней. Одна она точно ничего хорошего не устроит. Леви не любил шумные места и толпы, да и в целом чувствовал себя неловко в подобных ситуациях. Ханджи была права: репутации больше и правда не было в её привычном понимании, но дело было не совсем в этом. Конечно, выглядеть нелепо он не хотел, а детские игры и развлечения – глупая идея для кого-то, кто раньше был капитаном Разведкорпуса. Но нельзя было просто взять и забыть о людях и их мнении не только поэтому: как бы там ни было, они всё ещё были приезжими, а остальной мир считал их врагами. По крайней мере, так казалось Леви. Ненависть не исчезает по щелчку пальцев и, если Ханджи считала, что у него уже «развилась паранойя», то сам он не был согласен: никогда нельзя быть уверенным – на вражеской территории. Даже после конца войны. Так или иначе, расслабиться Аккерман не мог, и Ханджи прекрасно видела это – что же, тогда она подаст ему пример. – Первый раз покажу, а дальше – сам! – громко крикнула она, плюхаясь на позаимствованные в будке санки, а в следующую секунду уже летела вниз. Леви скривился и украдкой взглянул вокруг: никто не обернулся ни на её возглас, ни на её последующие вопли. Так же, как никто и не смотрел на его шрам. Все были заняты своим весельем и разговорами, не обращая ни малейшего внимания на окружающих. Ханджи тем временем со всего размаху влетела в сугроб и теперь поправляла съехавшие на бок очки. Она что-то кричала снизу и размахивала руками, но Леви ничего не понял и только недовольно скрестил руки на груди. – Говорю, бери санки и катись, что стоишь? – произнесла она, наконец поднявшись. Леви едва заметно усмехнулся, замечая, что она запыхалась – лестница не для слабаков. – Так уж и быть, на. Прокатись разок, – она пнула санки в его сторону, всё ещё пытаясь отдышаться, но сделать это незаметно для Аккермана: а то опять начнет над ней издеваться по поводу её физической подготовки. Леви покачал головой. – Я пришёл смотреть, как ты себе шею свернёшь, а не поддаваться идиотским затеям. Ханджи выпрямилась и в её глазах внезапно загорелся огонёк. Она произнесла насмешливо: – Ты что, боишься? – Боюсь кататься с детской горки? – повторил он, подняв бровь. – С детской? Для тебя она, может, будет высоковата… Усмешка моментально сошла с лица Леви, сменяясь ледяной сталью в глазах – вызов был принят. – Ну, если боишься, то ладно… – Ханджи потянулась к санкам. Однако в ту же секунду их перехватили: – Скачусь только чтобы не слушать твою чушь. Зое широко улыбнулась – что-то между усмешкой и искренней улыбкой – знала, что Леви уже не обернётся. Она проследила за ним взглядом: ни секунды не сомневаясь, он спустился и влетел в тот же сугроб, что и она парой минут ранее. До ужаса забавно отряхивал снег и, вероятнее всего, материл всё вокруг – она могла представить даже конкретные фразы, хоть и не слышала их издалека. Ханджи не выдержала и громко засмеялась. Даже жаль, что не сфотографировала… всё равно расскажет об этом кому-нибудь из ребят. Должны же они знать, что у капитана есть и весёлые дни, не проведённые за одной только уборкой и работой… – Довольна? Теперь отстанешь от меня? – прервал её размышления голос, полный раздражения – только если прислушаться, то оно было ненастоящим. – Только не говори, что не понравилось, – засмеялась она, окидывая его взглядом: черный когда-то плащ мог бы служить камуфляжем в стаде коров: прилипший снег белыми пятнами расползался по ткани. Снежинки красиво оседали на спутанные волосы Аккермана – Ханджи отчего-то нашла это невероятно привлекательным. Леви в ответ смерил её презрительным взглядом, давая понять, что ему совершенно не понравилось. По правде говоря, не понравился ему только сугроб, в который он врезался со всего размаху и из-за которого у него теперь вся одежда была в снегу – к остальному он был равнодушен, за исключением звонкого смеха Зое, который почему-то заставлял чувствовать растекающееся в груди тепло. – И я не отстану, – продолжила Ханджи. – Мы должны прокатиться с этой горки, – она неопределённо махнула рукой куда-то в сторону, а затем перевела взгляд куда-то за спину Леви. – И ещё вон с той. Он обернулся: она имела в виду самую высокую горку на площади, на которой катались только те, кто постарше. Маленьких детей туда не пускали, хотя некоторые родители готовы были скатиться сами, взяв малышей на колени. – Нам есть чем заняться помимо этого, – буркнул Леви, но Ханджи подхватила его под локоть и потащила за собой, не собираясь слушать возражения. – Да ладно тебе. Там и так очередь, надо поторопиться! Ханджи почти добежала до пункта назначения, совершенно не обращая внимания на Леви, который при этом вынужден был тащить санки, а в толпе людей это было непросто. У горки и правда была очередь – в основном дети лет десяти-одиннадцати, нетерпеливо переминающиеся с ноги на ноги в ожидании своего времени. Они сразу обернулись на пришедших, а затем принялись разглядывать. Какая-то девочка ткнула пальцем в сторону Аккермана, шепча что-то своей подруге; та в ответ задумчиво коснулась собственного глаза. Леви отвёл взгляд, не желая зацикливаться: будь то взрослый, он бы уставился в ответ, но дети всегда прямолинейны, и винить их за это – глупо. Ханджи, до этого весело улыбающаяся в предвкушении спуска, тем временем несколько поникла. – Что-то очередь великовата, не хочется ждать, – протянула она, вытягивая шею, чтобы увидеть всю толпу. – Так пошли на высокую, там меньше, – отозвался он, указывая в сторону самой большой горки. Благо, руки были в варежках: не пришлось привлекать ещё больше внимания. – Как-то страшно сразу на высокую. Леви на секунду замер, обдумывая сказанное, а затем будто бы невзначай переспросил: – Что? – Боязно как-то… – начала Ханджи, но в тот же момент осеклась, переводя взгляд на него. – Не смей. – Главнокомандующей Разведкорпуса страшно прокатиться с детской горки, четырёхглазая. Ты сама себя слышишь? – насмешливо произнёс Леви. – Заткнись, идиот, – она попыталась сдержать улыбку. – Ничего я не боюсь, просто… пошли, – схватив его за рукав, она отвернулась. Пробиваться сквозь толпу было непросто: гомон голосов, раскаты смеха и плач детей смешивались в один шум, способствующий головной боли Аккермана; бесконечные извинения, бросаемые всем подряд по делу и нет, начинали выводить из себя даже терпеливую Зое. Кое-как они пробрались к той самой заветной горке. Очередь действительно была небольшой, в отличие от подъёма на неё: лестница, ведущая наверх выглядела внушительно. Леви вздохнул, вновь жалея о том, что согласился на идиотскую идею, но Ханджи не позволила ему задуматься, легонько толкая в бок – слишком мягко, словно переживала. – Нога сильно болит? – спросила она, глядя чересчур серьёзно и чересчур заботливо. На секунду ему захотелось ответить «да», чтобы избежать нелепые развлечения, но возникшее в тот же миг раздражение от вопроса не позволило обдумать эту мысль. – Я в порядке, – сухо бросил он и, не дожидаясь, направился к лестнице. Ханджи вздохнула, но последовала за ним: упрям, как всегда. Так или иначе, пока что она не заметила за ним даже хромоты, а значит, можно было не сильно волноваться. Лестница оказалась деревянной, как и сама горка – ступени поскрипывали под ногами, а перила заледенели, отчего держаться за них было бесполезно. Ханджи даже споткнулась несколько раз и в итоге пришла к выводу, что держаться за Леви было единственным беспроигрышным вариантом. Он явно не возражал, только слегка удивлённо подняв брови. Наконец они поднялись до конца очереди и оказались между подростками, догонявшими сзади, и женатой парой спереди. Последние обернулись, заслышав шум шагов позади – женщина широко улыбнулась, словно приняла их за знакомых. – Тоже проводите выходные со своим? – спросила она. В первую секунду Леви не понял, о чём она, и собирался уточнить, не спутала ли она их с кем-то, но затем до него дошло: женщина решила, что они пришли кататься с ребенком, как… родители. Он бросил быстрый взгляд на Ханджи, чтобы понять, чувствует ли она то же, что и он – однако та, очевидно, ещё не вникла в суть вопроса. – А? – она удивлённо открыла рот, не догадываясь взглянуть на Аккермана, по которому понять вопрос было бы элементарно: желавший испариться и никогда не возвращаться в проклятое место, он делал вид, что обращались не к ним. – Тоже проводите время с детьми? – повторила женщина. – Нас с мужем вот вытащила сегодня Рита, – она погладила стоящую рядом девочку по голове, смеясь. – Никакого покоя с ней. – А… – понимающе протянула Ханджи, только секундой позже осознавая, что их приняли за родителей. Она бросила ошеломлённый взгляд на Леви, который уже открыл рот, чтобы ответить – очевидно, правду – и вдруг засмеялась. – Мы тоже, племянница попросила съехать разок, чтобы убедиться, что всё будет хорошо. Боится в первый раз… Женщина закивала. – Ох, наша такая же! В этом году разве что посмелее. Ханджи улыбнулась, но когда собеседницу отвлёк её спутник, грубоватый удар в плечо заставил Зое повернуться. – Ты что несёшь? Леви выглядел совершенно шокированным – Ханджи сомневалась, что видела его настолько удивлённым хоть раз в своей жизни. – Соврала немного, что такого? – Тебе, вроде, не было стыдно за то, что ты катаешься на детских горках в свои сорок? – прошептал он, всё же не желая быть услышанным парой. – И что значит «немного»? Какая ещё племянница? – Мне не стыдно, – попыталась защититься Ханджи, хотя смущение скрыть было слишком сложно. Женщине удалось застать её врасплох – вот она и не успела вспомнить, что не собиралась ничего придумывать. – Радуйся, что я не назвала тебя своим племянником. – Одноглазый племянник без двух пальцев, очень правдоподобно. И я не похож на ребенка… – Просто подыграй, если что, – перебила Ханджи, не слушая.  Леви собирался возразить, но женщина снова повернулась к ним, дружелюбно улыбаясь, и он решил промолчать. Кажется, она собиралась что-то сказать, но очередь продвинулась и пришел их черед катиться – он надеялся, что они никогда в жизни больше не пересекутся. Так или иначе, пришла и их очередь – когда-то обладавшие высокими званиями в вооружённых силах устроились вдвоём на одних санках. Леви с трудом отогнал мысль о том, что это было какое-то откровенное унижение, Ханджи же вцепилась в поручни. Спуск оказался стремительным: Ханджи не успела полностью прочувствовать, Леви счёл ожидание в очереди не стоящим того. Поднявшись, он сразу схватил санки и саму Зое: их едва не сбили с ног несущиеся следом подростки. – Быстрее, – пробормотал он, отталкивая Ханджи ещё дальше от ледяной дорожки. Та совершенно не обращала внимания ни на людей, ни на Леви: горящие глаза и широкая улыбка говорили о том, что она была совершенно довольна развлечением. – Ух, почти как на УПМ, скажи! – воскликнула она, наконец поворачиваясь к Аккерману, угрюмо держащему санки и оглядываясь вокруг. – УПМ хотя бы управляется, а это корыто... – В этом и есть всё веселье! – перебила она. – Пошли ещё скатимся, – не дожидаясь ответа, Ханджи потащила спутника за собой. – Если я скажу, что не хочу, ты меня отпустишь? – произнёс тот, уже зная, что обречён. – Ты просто не распробовал. Ещё пару раз и сам будешь меня тащить! Леви вздохнул, но ничего не ответил: иногда проще было не спорить и сохранить и без того расшатанную нервную систему в относительном порядке. Тем не менее, несмотря на внешнее сопротивление, Леви не был совершенно недоволен. Да, Ханджи раздражала тем, что бежала совершенно не глядя под ноги, хватала его за всё, что попадалось под руку – будь то шарф, плечо или рука – и неслась дальше, орала ему в ухо. Но даже если он не готов был этого признать ей, сам он понимал, что она была права: может, ему даже немного нравилось. Немного! Но всё же... ему никогда не было позволено быть ребенком; он не считал этот этап чем-то нужным в жизни. Возможно, он ошибался, потому что катясь с отвратительным грохотом металлических полозьев по льду под крики и суматоху толпы он чувствовал себя... не счастливым, но это определенно было что-то положительное. Что-то, чего он не помнил в жизни до этого – если когда-то и испытывал. Ханджи, казалось, этого не замечала, занятая своими мыслями и эмоциями. Она ни на секунду не останавливалась и даже не замедлялась, ветер шумел в ушах вместе с гулом голосов – она смеялась и следила лишь за двумя вещами: тем, чтобы на месте были санки и Аккерман. Впрочем, без первого можно было и обойтись: некоторые подростки катались на ногах, без санок. За вторым же можно было не следить: Аккерман не выпускал её из виду ни на секунду, вероятно боясь потерять в толпе или расслабиться хоть на минуту... Ханджи этого не замечала, считая нужным схватить его покрепче – может, даже до синяков на руке – и помчаться вперёд, зная, что если её рука что-то держит, значит она не одна. Спуски один за другим становились всё менее захватывающими: ощущения притуплялись от их одинаковости. И несмотря на это, Ханджи по-прежнему веселилась. Она не хотела, чтобы кто-то другой знал, но Аккерман рядом удивительно хорошо влиял на её настроение: его язвительные комментарии невероятно смешили, серьёзный вид выбивался из общей атмосферы настолько, что она уже начинала находить это милым – возможно, она просто сходила с ума. Даже если так, ей было откровенно плевать: ей было хорошо. После долгих бессонных ночей, составления планов, встреч, докладов и изнурительных сражений то, что было у неё в это конкретное мгновение – это было самым важным. А вечно ворчащий и даже уголком губ не улыбнувшийся Аккерман... невероятно, просто невероятно родной. Родной безумно – настолько, что ближе уже никого было бы не найти, да и она не хотела. Их уже путали с родителями. Будь их жизнь чуть проще, она бы обязательно обсудила с ним эту тему, и плевать на его "Мне сопляков из 104-ого хватило"... Но даже с их жизнью – всё равно ближе никого не было и быть не могло. У них ведь даже шрамы были "парными": её правый глаз с его левым. Ужасная романтика, если этим словом можно было назвать что-то подобное, но ведь всё у них уже давно стало общим. Кроме их самих – ибо он принадлежал ей, а она – ему. Ханджи резко выбило из водоворота мыслей, когда её внезапно потянуло вниз. Она едва сумела удержаться на ногах, неловко расставляя руки и, кажется, ударяя кого-то со всего размаху. Она даже не подумала извиниться, когда увидела Леви сидящим на льду. В общем гомоне было не разобрать, что он говорил, но Зое и так прекрасно знала, что он материл всё, что движется – и не движется тоже. – Упал? – она потянула его на себя: всё ещё держала его руку – именно из-за этого её так резко потянуло вниз пару секунд назад. – Нет, блять, присел отдохнуть, – бросил он, поднимаясь и сразу начиная отряхивать плащ. Несмотря на грубость в его ответе не было злости на неё – скорее просто раздражение от ситуации. Ханджи хотелось спросить, не ушибся ли он, но она быстро закрыла рот, поняв, что нарвётся на очередную саркастическую атаку: и дураку ясно, что ушибся – лёд бил больнее земли или снега. Поэтому она просто приобняла его за плечи, тем самым заставляя остановить тщетные попытки стряхнуть с плаща снег, который уже падал хлопьями буквально с неба, и направилась к небольшому просвету в толпе. Леви следовал за ней, сердито глядя на всех, кто смотрел в их сторону. Выйдя на более-менее свободный участок, она осмотрела его: он выглядел как обычно, за исключением спутанных волос и лёгкого румянца на щеках. В остальном Аккерман оставался собой: сердитый взгляд, завеса равнодушия и недовольная поза... удивительно привлекательно. – Ещё будешь кататься или домой уже? – спросил он, замечая, что она его разглядывает. Судя по всему, последствий от падения не было. Значит, можно было остаться ещё ненадолго. Ханджи не хотела уходить: дома так или иначе ждало прошлое. Здесь же оно было за спиной: от него не избавиться, но она его видела. – Пару раз скатимся, – улыбнулась она, и Леви покачал головой. Но не возразил. Однако следующий спуск оказался роковым. Леви сам не заметил, как это случилось, не отдал себе отчёта в происходящем. В какой-то момент он просто понял, что уже сам тащит Ханджи на очередной спуск, совершенно не заботясь о том, что в них, кажется, тычут пальцами – он просто проигнорировал неприятное чувство, отбрасывая его на потом. Оно и не продлилось долго, исчезая через пару секунд, ведь на его замену пришло странное ощущение принадлежности к чему-то… простому. Не грандиозному, не важному, не сложному – моменту, который хотелось прожить. Глупая, неимоверно глупая радость от ещё более глупой идеи – а было ли что-то в эту минуту лучше? Во всей грёбаной вселенной – он не был уверен, но, кажется, не было. Как это произошло, когда это случилось? Он не знал. Знал только, что волок ненормальную авторку идиотской идеи за собой, а не она его. Зато Ханджи знала. Не могла не заметить момент, когда его глаза стали капельку живее, движения – раскованнее, а сам он перестал искать взглядом чего-то вокруг. Его грубый захват на её запястье – а ей плевать, ведь она смотрела на едва заметный блеск в глазах, появившийся словно по волшебству. Её радость оказалась заразительна, но какой же заразительной оказалась его жизнь… На секунду Ханджи показалось, что она никогда не была главнокомандующей, а он – капитаном; им по девять, и они всего лишь дети, которым никогда не пришлось видеть ни войны, ни лишений. Лишь на секунду. Но даже за это время она успела почувствовать слишком много – в сердце целая вселенная. Почти та же, что и в его глазах. Она помнила, как было хорошо, когда она хватала Леви и тащила за собой сквозь толпу. Но когда он вёл её вперёд... Она обязательно найдет способ сделать так, чтобы это происходило чаще. Она знала Аккермана, знала её Леви – но сейчас это, кажется, был какой-то ребенок, желавший прожить данные ему пять минут на горке так, чтобы запомнить на всю оставшуюся жизнь. Это Аккерман? Он перестал быть ребенком, когда санки остановились, и он впервые обратил внимание на удивление на лице Ханджи. Она смотрела неотрывно, словно это был не он, а какой-то... титан. Только их она так удивлённо разглядывала. – Что? – ничего саркастичного не шло в голову, и он просто спросил, как есть. Магия момента закончилась так же резко, как и началась. Но он не мог перестать думать о том, что она невероятно... – Ты красивый, – почему-то сказала Ханджи. Это совсем не отвечало на вопрос о том, почему она на него уставилась – ведь уставилась-то она на него не поэтому. В то же время он почему-то не придрался к ответу. Горки плохо на него влияли: он обязательно это запомнит, напишет об этом в каком-нибудь отчёте... Слабости: детские развлечения и четырехглазая ненормальная. Но здесь и сейчас он об этом уже не мог вспомнить: по щекам разлился румянец от комплимента – он стал самым настоящим гребаным подростком, который в следующую секунду поцелует свою первую любовь... Так и было. Леви не думал, когда накрыл её губы своими. Не думал, когда его язык скользнул в её рот. Попытался подумать, когда она ответила, но не смог. И если пару минут назад он был ребенком, то сейчас... точно подростком. Подростком, который впервые целовался на людях. Должно быть неловко, но он совершенно не чувствовал того, что должен. Только тепло её губ и пьянящее чувство удовлетворения – сам не понял, от чего. – Какой-то бред, Ханджи, – с трудом отстранившись, пробормотал он. Его взгляд метался от её глаз к губам, словно он так и не определился, на что смотреть. – Какой-то бред, – повторила она, широко улыбаясь, а затем снова подалась вперёд, целуя. Внутренний голос, возможно, кричал о том, насколько это неподобающе, проклинал Леви за не присущую ему обычно безрассудность и совершенно не характерную импульсивность. Сам Леви плевал. Отчего-то он перестал слышать этот самый внутренний голос вообще – будто его и не было никогда. Он не думал о том, что на них могли смотреть другие люди и могли даже что-то про них думать. А если бы думал, то всё равно знал бы одно: с Ханджи они разделят это осуждение на двоих, а значит... наплевать. Позже Леви благодарил себя за то, что прислушался, хоть в то же время в глубине души и проклинал – ведь мог бы остаться подростком дольше – тихий голос заставил его напрячься. А затем и вовсе прийти в себя: они ведь в парке, на детской горке, он – капитан разведотряда, она... а она просто больная на голову, поэтому ориентироваться на неё – бесполезно. Леви открыл глаза, оттолкнул Ханджи и поднял взгляд на говорившего. Он не ошибся: обращались к ним. – Извините, – повторил мальчик. Леви сразу обратил внимание на то, что он был слегка странным: какой-то отсутствующий взгляд и заторможенность движений. – Вы не могли бы помочь? Леви резко поднялся на ноги. Санки, которые тащил ребенок, были больше него самого раза в два – он сразу понял, о чем тот просил. Он молча протянул руку, а мальчик указал куда-то в направлении одной из горок. – Вон на ту. Леви не почувствовал, но почувствовала Ханджи: былое безумие словно испарилось, Аккерман снова стал прежним: не ребенком или подростком, а просто мужчиной. Которым всегда был. Стало даже немного горько. Однако она никогда раньше не видела Леви таким, и это было немного... странно. Не пугало, но и вряд ли она бы смогла выдержать долго. Может, ей стоит реже ругать его за его ворчливость, хмурость и осторожность – без них она поняла, что эти черты в нем ей определенно нравились. Впрочем, нельзя было сказать, что Леви без них был хуже. Скорее, просто с ними был привычнее. Ей протянули руку: Аккерман предлагал подняться на ноги. Она приняла помощь, а затем потянулась к санкам, но он схватил и их – теперь обе его руки были заняты, и Ханджи сумела только вцепиться в рукав, чтобы не потерять в толпе. Она взглянула на него. Леви выглядел... как обычно. Безразличным. Но от Ханджи не ускользнуло то, что он пытался скрыть – смущение, о котором он точно не захочет говорить. Она промолчала. Может, потом отпустит пару шуток на эту тему. Но сейчас почему-то не хотелось. Они молча поднялись наверх. Ничего очень удивительного в молчании не было: из-за шума в толпе практически ничего не было слышно, и приходилось кричать, что было утомительно. Однако Леви все равно почувствовал, что она задумалась. Но ничего не сказал. Ребенок указал на какую-то девочку в толпе. – Это моя сестра, – зачем-то объявил он. – Но у нее нет санок. Ханджи хотела предложить ему зайти в лавку, где они сами взяли свои – кстати, бесплатные пятнадцать минут уже наверняка прошли – или попросить у кого-нибудь, но Леви её опередил. Он опустил их арендованные санки на снег и толкнул к мальчику. – Возьми эти. Ребенок сдержанно поблагодарил, словно именно этого жеста и ожидал, произнося жалобу о сестре. Ханджи хотела возразить, но мальчик уже схватил пару санок и помчался к названной сестре. Она взглянула на Леви. По его взгляду было ясно: не смог отказать бы, да и не хотел. Почувствовав, что она смотрит, он повернулся. – Пошли отсюда. Они вышли из парка на пустынную аллею, и тишина окутала их, постепенно заглушая голоса, оставшиеся позади. Тихий хруст снега под ногами и шум ветра в ушах оказался глотком свежего воздуха, и, хотя головная боль Леви всё ещё не прошла, она уже начала спадать. Он хотел что-то сказать, но не знал, что. Казалось, и так уже сказал слишком много – взглядом, мыслями, действиями. Возникло чувство, что поделился чем-то невероятно личным, а он даже не понял, как так вышло. Случайно, само собой. Ему была важна репутация, но в глазах Ханджи у него она вряд ли была. И всё же, почему-то теперь казалось почти неправильным то, что он позволил ей увидеть себя другим. Таким, каким он сам себя видел впервые... Почти неправильно. Почти. Ханджи шла рядом, молчаливо разглядывая покачивающиеся деревья. Ей удивительно нечего было сказать. Кроме того, что покатались они прекрасно, но радости ей это принесло явно меньше, чем кое-кому другому. И этот кое-кто упорно делал вид, что ничего подобного не было. Или ей и впрямь показалось? Леви сунул руки в карманы. – Такое чувство, что я только что с тобой переспал. Ханджи перевела взгляд с однообразных и скучных верхушек деревьев на внезапно ставшего ещё интересней человека рядом. – Хочешь проспать двенадцать часов? – пошутила она в ответ, чувствуя его напряжение. Она понимала, о чём он. Но не обязательно было говорить это вслух – он и сам наверняка знал. – Переспал, четырехглазая, – повторил он. – Ещё и на людях. Он поднял взгляд, до этого устремлённый вперёд, и Ханджи заметила иронию в нем. И намек на смущение, которое уже не разливалось румянцем по щекам и не чувствовалось в его движениях. Осталось лишь намеком в единственном живом глазу. Она с трудом сдержала усмешку, но Леви заметил: она собиралась засмеяться. Может, сравнение вышло глупым. Может, у него вид был смешной? – Не смей никому рассказывать. И не шути об этом, ясно? – хмуро произнёс он. Ожидаемого смеха не последовало, но её внимательный взгляд почему-то отозвался тупой болью в сердце. Изучала его. – Я куплю тебе санки, коротышка. Раз тебе так понравилось. Он не понял, шутит она или нет, и просто отвернулся, пробормотав что-то – Ханджи хмыкнула и обняла его за плечи. Он сопротивлялся жесту больше обычного: оба знали, что это была его попытка восстановиться в своей холодности. Допуская мягкость, он всегда должен был помнить о том, что её нужно наверстать жёсткостью. Он делал это каждый раз. Ханджи не указывала ему на это. Они вернулись домой под вечер, когда тьма начала сгущаться над городом. Фонари ещё не включили, и только снег отражал печальный лунный свет, смешавшийся с уходящими лучами закатного солнца.