Лик воды

Элизабет тихо приподнялась на локтях. Странный сон, погружавший её в детство, так и оставался туманом перед глазами. Интересно, отчего же ей приснилось, как отец говорил с Виктором? Как папа погиб? Мать слегла? К чему бы это? Женщина медленно опустила ноги к полу, встала на них. Марго так и спала в своей крохотной колыбели, а Лизи, рассматривая трюмо, стоящее напротив окна, что во времена шторма всегда настежь раскрывалось, подошла к нему, отперев ящичек ключиком, хранящимся у Элизабет под подушкой. Уильяму всегда было глубоко плевать на жену, а уж тем более рыться в её белье он точно не желал: бабье дело — оно бабье, и нечего мужчине знать все грязные подробности. В ящике лежали свёрнутые и пожелтевшие бумаги, письма, конверты которых были вскрыты — какие-то ровно, так что линия представляла собой лишь мягкий, слегка неровный краешек, другие же были порваны, по всей видимости, в панике, незнании, гневе, оттого их содержимое тоже имело дефекты в виде откусанных уголков, благо в том месте, где отправитель лишь подписывается, посему основная часть послания оставалась цела. Лизи достала один из документов. Что тогда, когда она выходила замуж за Кернера, сподвигло её прихватить и бумаги с отцовского кабинета? Наверное, привязанность, желание хоть что-то забрать из прошлой жизни, полной радостей. Пусть отец порою и напивался, но всё же большую часть времени всегда был весел и бодр. Мать любил. Лизи любил. Именно он и предложил дражайшей супруге звать дочку именно Лизи, а не Элизабет, как величала герцогиню Кернер, а в девичестве Марьони, мать. «Видал сегодня странную рыбу. Голова и тело человечьи, а хвост точь-в-точь как у карася», — гласила одна из отцовских заметок в его книжечке, имевшей на обложке корабельные якоря: один речной, другой морской. Лизи отложила отцовскую дневниковую запись, приложив в задумчивости палец к губам, рассматривая пожелтевшие конверты, часть из которых была адресована её названному дядьке, а другая половина — отцу. Решилась. Пусть и боялась из-за дурацкого правильного воспитания читать чужую переписку. Мысль, что отец всё равно мёртв, а Виктор никогда и не сможет узнать, что она знакома с содержимым его посланий, помогла женщине побороть приступ совети. «Виктор, верь мне, врать не намерен, но будто это правда они. Да-да, те самые, которых ты отрицаешь». «Смею уверить тебя, друг мой, но в твои сказки я не верю. Пей, Джорджи, поменьше, тогда и девы с хвостами мерещаться перестанут. Али бери на борт одну из тех девиц, что у порта матросиков твоих ловит, тогда и подавно «русалок» не увидишь». Элизабет пробежалась взглядом по ещё нескольким бумагам, содержащим в себе всё то же самое — папино восхищение морскими девами, скептизм Виктора, но вскоре отложила начало их переписки. Глянула на колыбель. Тихо. Только лёгкое сопение ребёнка колыхало прелый воздух комнаты. Кернер едва не кашлянула, сдержала себя, дабы дочку не разбудить, потому и лицо её красным сделалось. Сколько она не решалась прочитать сии записи? Столько, сколько прошло со времён свадьбы. Отсчитай срок, отданный женщине на вынашивание дитя, да прибавь к нему ещё парочку месяцев, ибо без опиума, что употреблять стал Уильям на старости лет, растерявший из-за распутного образа жизни по молодости всю мужицкую силу, не мог он долгое время опосля церемонии долг супружеский выполнить. Выполнил. И снова хочет… Гад. Лизи поморщилась, стоило перед глазами всплыть его волосатой и такой противной груди. Его рук с видимыми даже в темноте спальни венами. Такие вены хороши на вымени коровы, но никак не на старческих руках, что пусть и пытались сохранить былое достоинство, но тщетно. «Выглядит это нелепо», — раз подумала Элизабет и еле скрыла от мужа улыбку. Вернулась к посланиям. Одни из последних писем были уже другие. Что-то в них поменялось. Тон? Смысл? Прямота? «Джорджи, сам подумай. Ну что ты теряешь? Я ж прикрою. Или же узнает твоя супруга про твои похождения». И подпись: В. А. Лизи напряглась. Почерк точно принадлежал Виктору. Почему же в этом письме он подписался не полностью, а решил отделаться инициалами? Судя по насыщенности чёрного цвета букв, чернил у него было в избытке. У него всё в избытке. Деньги берёт, словно из воздуха. Дома строит. Только не для культуры. Хотя тут с какой стороны посмотреть. Простому народу не до великих опер и балетов, им бы что попроще лицезреть, да хотя бы на странствующую по Венеции труппу, поржать с человека, изуродованного под вечного весельчака. Элизабет это понимала, но отказывалась верить, что не все любят изыски. Проснулась Лизи от плача ребёнка, разносящегося по всей её комнатушке. Марго рыдала навзрыд, а заставило младенца открыть глазки не естественная для детишек в её возрасте причина, а крики из коридора. — Вышел! Пошёл! — протягивался глухой бас Уильяма, который то и дело терял свой тембр, снижаясь до таких низких частот, что, казалось, будто герцог вот-вот склонится к полу, упираясь руками о колени, дабы откашляться. Голос Кернера оповестил его жену о том, что муж был сильно пьян. И когда же он успел напиться так, что уже в столь ранний час гонял бедную прислугу по всему дому, заставляя женщин драить и без того чистые полы по десять раз? Элизабет подошла к кроватке, взяла на руки ребёнка и начала её укачивать, шепча под нос колыбельную, кою мать в своё время пела ей и её младшему брату, умершему в раннем детстве от лёгочной болезни. — Давай! — рявкал Уильям, скорее всего, размахивая руками. — Давай! — и удар по спине тяжёлой ладонью оглушил на мгновение Лизи, что в страхе, медленно и на цыпочках подкралась к двери, жаждя узнать, кого же из слуг муж сегодня избивает. Приоткрыла дверь, высунув голову в щёлочку. Марго так и была у неё на руках. Успокоилась девочка. Не кричала. — Пошла, да чтобы отражение своё я видел! — схватил Уильям за волосы одну из девушек, стоящих на коленях с тряпкой в руках. — Уильям, — решилась супруга покинуть комнату и встать на защиту девицы. — Отстань, — и ладонь едва ли не приподнялась в замахе, только сдержало Уильяма от удара супруги по щекам то, что стояла она пред ним в одной ночной рубашке да с младенцем на руках. — Одевайся — прошипел он сквозь зубы, вынудив Лизи сделать шаг назад в комнату, уложить Марго в колыбель и пойти за ширму. А служанка, стоило Кернеру удалиться к себе в кабинет после его очередной ссоры с супругой, выдохнула горячий воздух из лёгких, но мыть полы, словно провинившийся матрос на корабле, коего заставили до блеска драить палубу, продолжила. Подобные сцены случались довольно-таки часто в доме Кернеров. Разве что от прошлых отличало сегодняшнюю лишь то, что скандал, если перепалку из двух слов, брошенных супругами в адрес друг друга, можно было так назвать, приходился на утренний час, когда ещё всякий уважающий себя господин только кофий попивал, а уж про виски да ликёр и думать не собирался. Сии напитки к обеду хороши, но никак не за завтраком. Элизабет надела домашнее платье, приказала одной из служанок, кою она лично выбрала в няни к Марго, присмотреть за ребёнком, пока она сходит к мужу, проверить его. Уже немолодая женщина уселась подле колыбели и давай сказки всякие рассказывать девочке. Стук в дверь. Нет ответа. Ещё. Снова тишина в ответ. В груди у Лизи уже было кольнула надежда, что муж помер после вчерашнего, но католическая церковь возбраняла желание смерти ближнему, пусть мужа Элизабет откровенно не любила, да даже больше. Ненавидела. — Пошли вон! — сонно протягивал Кернер на очередной стук в дверь и вновь опускал жирный подбородок на грудь, сокрытую камзолом, измазанным грязью с улицы не только ниже пояса, но и выше. Поскользнулся на размытой дороге. Не иначе. — Я что сказал? — едва ли не подпрыгнул он в кресле, когда некто так и продолжал бить в дверь, создавая у Уильяма ощущение, что колотят ему по голове. — Пошл… Мужчина замер с открытым ртом, стоило на пороге увидеть жену. И где ж это видано, что она так легко, а Уильям даже не предполагал, каких усилий стоило Лизи переступить через себя, и впервые без явного одобрения с его стороны, оказаться в кабинете герцога, предстала пред ним. — Пошл… — не успел он крякнуть это слово, зажмурившись и вскинув правую руку вверх, как Элизабет, не боясь, хотя холодный пот выступил на лбу женщины, сделала шаг навстречу мужу. — Я сказал, — с паузами рычал Уильям, чувствуя, что теряет рычаги над этой стервой, и оседая в кресле вниз, как провинившийся мальчишка уходит с головой под парту. — Где ты пропадал? — с напором, теряющимся в сиплости голоска молодой женщины, спросила Элизабет, продолжая стоять ровно, не боясь. Во всяком случае внешне. — Не твоё дело, баба, — отмахивался от жены Кернер, как корова отмахивается хвостом от назойливых мух. — Чего тебе надо? — уже более мягко, со снисхождением говорил он, чувствуя, как глотка срочно требовала хлебнуть чего-то да попрохладнее. — Узнать, — неожиданно для самой себя твёрдо и даже без заиканий поставила ультиматум Лизи. — Где был ты прошлой ночью? Отчего народ будишь? Ребёнка… — Ребёнка?! — парировал мгновенно Уильям, тут же рассмеявшись прокуренным голосом. Голова его запрокинулась назад настолько резко, что Лизи было подумала (опять веру свою предавала такими кощунственными мыслями, а матушка привила ей её, говоря дочери, что без мяса прожить можно, но Пасха требует баранины, да другие аристократические черты), что Уильям свернёт себе шею. — Да разве толк от этого ребёнка? — уже с искрой азарта да какого-то личного интереса начал он, сверкая на жену блестящими глазами. — Выйдет за этого торгаша рыбой. А нам-то что? — развёл Уильям руками, впервые за всю семейную жизнь включив в свой круг и супругу, ибо это «нам-то» услыхала Лизи от него только сегодня. — А как же твоя фирма? — вдруг поинтересовалась Элизабет, прикинув в голове, что вполне себе сделка может и выгодная выйти: Виктор рыбу поставляет, Уильям перерабатывает. — Фирма? — уже хрипло, помявшись в кресле, заговорил Кернер. — Ай, эта фирма, — отвернулся он от жены, чуть ли не махнув рукой. Но так и продолжал держать ладонь на колене. — Знаешь ли… — он не договорил. Прервал сам себя на полуслове, уловив задним умом, что опускаться до сантиментов пред бабой, не соответствует его статусу. — Иди к дочери, Лизи, — отпустил он поражённую внезапным открытием мужа с оборотной стороны, кою Элизабет даже не думала хотя бы краем глаза заметить, жену. Некоторое время спустя после инцидента, произошедшего дня этак три назад, Кернер решил пройтись по улице. Нацепил шляпу, почистил камзол да направился к своей фирме, что когда-то величаво стояла близ порта, дабы рыбка не протухла, пока матросы не спеша, а спешка в сим деле как доставка свежей рыбы к фабрике была необходима, ибо под палящим солнцем любая животинка даже морская теряла свой блеск, перетаскивали деревянные ящики с уловом к дверям «Кернер-фиш». Здание было не то чтобы в плохом состоянии. Оно скорее требовало снесения и возведения заново. Одна из трёх труб разрушена, другая вот-вот упадёт на голову нерадивому бедняку, решившему найти в развалинах фабрики место для ночлега. Всё же кое-где крыша сохранилась, но как ни крути большая часть бывшего здания фирмы пропускала солнечные лучи, а вместе с ними и другие небесные явления, попеременно со светилом царствующие над Венецией. Уильям перемял во рту травинку, что он сунул между губ. Снова нахмурился. Только уже в думах, а не в гневе. Отчего-то народ перестал жаловать его рыбу, которую в своё время сметали с прилавков за считанные секунды. Теперь же довольствовались засолкой конкурента. Виктора Анвари. Не мог этот хмырь лучше Уильяма, который по старинному семейному рецепту перерабатывал улов, дабы увозить продукцию и в соседние города, и сёла, готовить рыбу. Может, дело в том, какую именно рыбу обрабатывает Анвари? А обрабатывает ли он её вообще? Эта мысль очень уж нежданно-негаданно посетила ум Кернера. Мужчина ещё сильнее свёл брови к переносице, размышляя про дело всей своей жизни. Понятно даже бабе — Виктор имеет связи, знает, где найти рыбу да повкуснее, эксклюзивом торгует. Втридорога продаёт хвосты какого-то, как сам корабельщик говорит, редкого вида, особей которого целиком никогда поймать не удавалось. Что же это за рыба такая, коя только хвост удильщику отдаёт? Уильям развернулся. Хотел было снова пойти выпить, забывшись о картинке развалин некогда работающего здания, но сдержало его что-то. И дело было отнюдь не в утреннем часе. Решил он на трезвую голову подумать про предложение Виктора. Суть сделки явно не только в долге. Тут что-то другое. Более интересное.