Откровение 13:10

      Типичный походный наборчик журналиста: антисептик для рук, чтобы наши новости были самыми чистыми; ручка и блокнот, чтобы изложить туда все свои несомненно блестящие идеи; обезболивающее, чтобы, конечно же, не болела светлая голова; бинты, чтобы оказать любому нуждающемуся первую помощь; диктофон, чтобы записать интервью; электрошокер, чтобы… сделать вид, что хотя бы так ты в безопасности. Коннор встаëт сильно раньше необходимого — тревожность как всегда оказывается гораздо сильнее желания выспаться перед важной встречей. Привычно проверяет все социальные сети, привычно проклинает всех политиков и знаменитостей, десять раз подряд смотрит воодушевляющий тикток с девизом «ешь богатых». Нигде никогда не уточняют, кто конкретно считается богатым. Вероятно, в сравнении с каким-нибудь бездомным, в лохмотьях сидящим у горящей бочки, и сам Коннор окажется богатым, но сегодня это едва ли его волнует. Он пьëт растворимый кофе. От нервов трясутся руки, электронные часы на левой показывают шесть сорок утра. Майя обычно просыпается в семь, умывается и делает обход всех своих животных. Если успеть точнëхонько до начала обхода, то можно случайно испортить ей весь день, но и это Коннора сегодня не волнует. Ему нужно, чтобы она ответила. Ему жизненно необходимо, чтобы Майя Хига сонно пробормотала: «Алло?».       — Возьми трубку! — Коннор бродит кругами по комнате, между делом скользит взглядом по зеркалу в коридоре. Ничего нового он там не видит. Как и ничего достойного внимания. — Майя, блять, возьми эту ебучую тру…       — Алло? — хрипловатый голосок с другого конца.       — Майя, — Коннор резко меняет тон на почти противоположный. — Привет. Я-я… м…       — Коннор? — Майя шуршит тканью, видимо, садясь на постели. — Что случилось?       — Я делаю кое-что… потенциально опасное, — нервно выпаливает. — Если я тебе завтра не позвоню, то напиши моему брату, чтобы все занятые у меня деньги он вернул тебе, ладно? — Воздух резко кончается. Приходится судорожно вдохнуть ртом. — Т-тебе они нужнее. Ты сделаешь с ними что-то гораздо более правильное, чем всë, что я или кто-то из моей семьи когда-либо могли сделать.       — Коннор, о ч… — В чужом тоне, конечно же, концентрированное беспокойство.       — Ты в целом единственная из нашей компании, кто делает что-то действительно правильное, — несмотря на попытки задать вопрос продолжает Коннор. — Не я, не Джош, не уж тем более Блэр с Людвигом. Только ты хороший человек и только ты способна принести пользу этому миру, Майя Хига. Пожалуйста, продолжай делать то, что ты делаешь. Спасибо тебе за это.       Коннор сбрасывает вызов. Руки трясутся ещё сильнее, голова кружится. Не стоило так делать, но делать как-то по-другому было бы совсем нечестно. По крайней мере, теперь все будут точно знать, что он мëртв, а не снова решил уйти отшельником в лес или что-то в этом духе. В груди болит. Коннор опускает взгляд в пол, обнимает себя руками. Слегка покачивается взад-вперёд. Дерьмовая ситуация, но это его работа. Больше никто, кроме него, ничего подобного не делает и сделать не сможет. К горлу подкатывает тошнота. Вдох. Выдох. Чтобы быть хорошим журналистом, нужно в первую очередь уметь хорошо врать самому себе. Коннор переводит телефон в режим полëта, берëт сумку со своим походным наборчиком. Электрошокер его, конечно же, не спасëт. Его даже пистолет бы не спас, но всегда лучше попытаться обмануть мозги ложным чувством безопасности, чем не пытаться делать вообще ничего. Зимнее утро заставляет даже щетину покрываться инеем. Снег, отражая солнце, почти слепит. Коннор поправляет очки, спрыгивает со ступенек. Автобусная остановка, кучка угрюмых людей, а потом поиск того самого, совсем не подозрительного офисного здания. Мелкие фирмы, брокерские конторы и подставная организация, которой в природе не существует и никогда не существовало. Зачем АГ такие офисы? Всë просто. Настолько просто, что даже зубы сводит. Никому, знаете, не нравится лишнее внимание ко второй, репрессивной, стороне геройской деятельности. ***       Мне было, кажется, лет семь, когда мама решила отвести меня на Монстр Джэм. Зимние дни в Атланте бесснежны и всегда солнечны — в тот единственный раз, когда выпало десять дюймов снега, большинству моих одноклассников пришлось ночевать в школе, потому что весь транспорт либо заглох, либо по всем остальным причинам не был способен до них добраться. Мой дом, к счастью, расположен довольно близко к школе. Я замëрз по дороге, но через сугробы героически дошëл пешком. В день же, когда мы сели в машину и поехали на Монстр Джэм, всë было как обычно. Я недавно перечитывал, на сайте Атланта Мотор Спидвэй написано: «Монстр Джэм® — это заряженное адреналином семейное развлечение с участием самых известных в мире траков…». Не знаю, с его семейностью лично я бы не согласился, но это, видимо, только я. Для всех счастливчиков, которые никогда в своей жизни не сталкивались с монстр-траками, поясню, что так называются внедорожники с мощной подвеской, не менее мощным двигателем и огромными колëсами. Они создаются для участия в специальных соревнованиях — Монстр Джэмах, включающих в себя гонки по бездорожью, автотриал, прыжки через препятствия и различные акробатические номера. Многих это веселит. Меня не очень.       Большая-большая закрытая арена, освещённая миллиардами искусственных звëзд. Зрителей от машин отделяет всего лишь тонкий заборчик с рекламными плакатами. Шумно, душно, очень много людей и много вспышек камер. Я был втиснут между матерью и каким-то огромным мужиком. Запах пота, запах земли, металла и пластика, запах машин и дыма. Мне было страшно. Где-то в отдалении звучал голос ведущего, потом заревели моторы, потом люди начали кричать. Мне стало больно — действительно больно, потому что всего этого было неоправданно много для одного маленького меня. Я впал в панику. Я рыдал, умоляя маму поехать домой, но мама отнеслась к моей истерике как к чему-то совсем неважному и незначительному. Подумаешь, ребëнок плачет, а? Дети же всегда плачут. Да и как ты себе это представляешь? Мы просто встанем, протиснемся через все трибуны и уйдëм? В общем, мне пришлось заткнуться и молча давиться слезами, чтобы не портить маме веселье. Я же люблю маму, как я могу с ней так поступить? В какой-то момент, когда я почти успокоился и смирился со своей участью, она меня сфотографировала. Эта фотография до сих пор висит в родительском доме и каждый раз, когда я натыкаюсь на неё взглядом… мне становится не по себе. Как будто мне снова семь, как будто я снова там. Как будто я снова одинокий и беспомощный, а весь этот большой и злой мир против меня. ***       Просторный офис, занимающий целый этаж. Разделëн на секции перегородками из гипсокартона. В этой конкретной части почти пустой, не считая пластикового столика, пары стульев и кожаного дивана. Коннора встречает человек в балаклаве — тот самый, ради которого он и пришëл. Пара недель переписки в закрытых чатах, попыток накопать всë необходимое, выяснить чужую личность. Коннор залез так глубоко, что у «жертвы» оставалось только два варианта на выбор: согласиться на интервью или по тихой его убрать. Сваггерсоулс вальяжно садится на диван. Коннор думал, что тот намного выше, но в итоге оказалось, что они примерно одного роста. И это самую малость забавно. Даже немного иронично. Коннор включил диктофон сразу же, как подошëл к офису. Теперь кладëт его на пластиковый столик, берëт стул и ставит напротив дивана. Никогда в жизни он на один диван с таким человеком не сядет. Сваггер поджигает косяк, курит его через едва заметную дыру в балаклаве. Затягивается, выдыхает облако дыма. Коннор осматривается с помощью периферического зрения. Выход из этой части только один, окна смотрят во двор, где нет достаточно высоких зданий, чтобы следить за ситуацией. Если кто-то за ними и шпионит, то он точно находится сейчас в этом офисе, прячется за тонкими стенами. Коннор сжимает лямку сумки. Сваггер лениво окидывает его взглядом.       — Ты чë весь трясëшься, чувак? — бросает нейтральным тоном. — В интернете был посмелее.       — Мы здесь одни? — Сваггер в ответ делает широкий жест рукой.       — А что, чего-то боишься? — Коннор пытается смотреть ему в глаза, но быстро сдаëтся.       — Хочу понять, о чëм мы можем и не можем говорить на этом интервью. — Даже если всë тело дрожит, голос всë равно дрожать не имеет права. Профессионализм превыше всех телесных реакций на стресс.       — А-а-а. — Сваггер стряхивает пепел на пол. — Не парься, здесь все свои. — Поднимает руку, стучит по стене позади себя. Раздаëтся многозначительный кашель. — Они не проболтаются, если ты не проболтаешься.       — Хорошо. — Коннор сглатывает. Поднимает палец, указывает в потолок. — А Она знает об этой встрече? — Сваггер усмехается.       — Не, «мама Тоби» не в курсе. — Показывает кавычки пальцами, снова затягивается. — Если бы знала, то не отпустила бы нас погулять, сечëшь? — Коннор кивает. — И помни, что тебе нужно сделать так, чтобы эта статья ей понравилась.       — Я понимаю. — Он теребит лямку сумки. — Я не напишу ничего лишнего.       — О, правда? — скептически протягивает Сваггер. Смотрит с лëгким прищуром. — И какие гарантии?       — Я клянусь… — Коннор кладëт ладонь на грудь. — своей жизнью, что ничего лишнего не напишу. Я могу перед публикацией отправить статью вам на одобрение. — Наклоняется чуть вперëд, опускает тон. — Могу отдать вам свои водительские права и запасные ключи от квартиры, написать счëт в банке и пароли от всех карт, назвать полный адрес своей-й семьи… и д-друзей. — Замолкает на секунду, чтобы унять дрожь. — Что угодно. Обеспечу любые гарантии. — Сваггер в ответ хмыкает.       — Ладно. Я тебе верю. — Закидывает ногу на ногу. — Пиши то, что считаешь нужным и так, как считаешь нужным. С твоей хуйнëй всë равно не мне потом разбираться. — Тушит косяк. — Только один вопрос.       — Да? — Коннор выпрямляется на стуле.       — На кой хер тебе писать статью по этой теме, если ты собираешься вырезать оттуда всë самое важное? — Одна из густых бровей едва заметно приподнимается.       — Не волнуйся, вся эта информация мне ещё пригодится, — холодно отвечает Коннор. — Просто не сейчас, понимаешь? ***       Людвиг Андерс Агрен. Мать француженка, отец швед, а сам Людвиг, конечно же, «чистокровный американец». Родился в маленьком городке, с отличием окончил Университет штата Аризона по специальности: «Английская литература и журналистика». В первую очередь он мой друг, а потом уже всë остальное. Как его задуло в СМП? Понятия не имею. Вероятно, также, как и всех нас — волей случая. Я знал почти всю его биографию ещё до момента, как мы впервые заговорили. Правильный ли это способ заводить новых друзей? Нет, разумеется неправильный. Сработало ли это? Да, но лишь потому, что Людвиг очень открытый и лëгкий в общении человек. Я довольно долго ждал подходящего момента и подходящего предлога, чтобы вступить с ним в коммуникацию. Знал, что он будет мне полезен, так же, как и я буду полезен ему, но для начала любого партнëрства неоходимо обменяться хотя бы парой слов. И однажды такой случай наконец представляется. Булькающий куллер, жужжащая кофемашина, увядающий цветок, в который все сливают остатки любых возможных жидкостей. Наша маленькая зона отдыха в редакции, второе по популярности — сразу после курилки — место для социализации. Людвиг стоит полубоком, разговаривает по телефону. Я стою с пустым стаканчиком и бесстыдно подслушиваю.       — Отдай билеты своим подругам с парнями. — Он всплëскивает рукой. — Я не знаю, что ещё сделать. Статья должна быть написана и должна быть написана очень срочно. — Пауза, чтобы послушать ответ. — Я знаю, ми-и-илая! Я хочу этого так же, как и ты, но я не могу…       — Эй, — окликаю. Людвиг не реагирует. — Эй! — Людвиг оборачивается на меня. Смотрит вопросительно. — Я напишу тебе статью.       — Блэр, подожди. — Он прикладывает телефон к плечу. — Что, прости?       — Я напишу тебе статью, — невозмутимо повторяю. Людвиг хмурит брови. Явно думает над предложением.       — Блэр, я перезвоню. — Кладëт телефон в карман пиджака. Всем видом показывает, что внимательно слушает.       — Пришли мне несколько своих статей, чтобы я смог скопировать твою манеру, и я напишу тебе статью. — Не могу долго смотреть ему в лицо, но я не вру. Правда напишу. Между нами повисает молчание.       — Цена вопроса? — Вуаля. Он у меня на крючке.       — Четверть прибыли от статьи. — Людвиг складывает руки на груди.       — В чëм подвох? — Развожу руками.       — Никакого подвоха. Мне просто нравится тема твоей статьи, но мне такую никогда не дадут. — Протягиваю ему ладонь. — Я Коннор, кстати.       — Людвиг. — Он пожимает. ***       Мисфитсы не самая популярная в широких кругах геройская группка. Коннор бы даже не назвал их героями в привычном смысле слова. Единственное, что в них есть геройского — образы, в которые их заперла АГ: Паладин, Ранги, Брасс, Миметид и Броненосец. Однако Сваггерсоулс, Фитц, Нойт, Заклз и Крими — имена, которые, вопреки всем стараниям пиарщиков, гораздо крепче приросли к своим хозяевам. Иногда создаëтся ощущение, будто их держат лишь для того, чтобы при любом случае очень удобно спускать на них всех собак. Какой-то глобальный косяк АГ — сразу виноваты Мисфитсы, сразу Фитц мелькает в телеке своей милой и невероятно грустной мордашкой, в тысячный раз публично извиняясь перед всеми за безответственность своих коллег. Единственный логичный вопрос, который приходит в голову любому здравомыслящему гражданину СМП: «Если они постоянно во всëм виноваты, то какого чëрта они до сих пор работают на АГ?» всегда остаëтся без ответа. Именно поэтому Коннор взялся найти на него ответ. Именно поэтому Коннор сейчас здесь. Именно поэтому он знает гораздо больше, чем должен знать любой здравомыслящий гражданин СМП. Ему просто нужно убедиться, что всë, что он нарыл, является правдой. Связать последние красные ниточки на доске своей длиннющей теории заговора, к которой не готовы ни Твиттер, ни Реддит, ни даже Патреон.       — Какая история у твоего прозвища? — дежурно спрашивает Коннор.       — Какого? — Сваггер чуть клонит голову к плечу.       — Паладин. — Он усмехается.       — Да такая же, как и у всех остальных: ебучие пиарщики чëта там высрали, а мы типа должны быть такие все дохуя на всë согласные. — Из-за стены слышится смешок. Коннор вздрагивает. — Я всем говорю, что это отсылка на ВОВ, но я в ВОВ не играю.       — А во что играешь? — раздаëтся мгновенно.       — В КС… — начинает Сваггер, но Коннор его прерывает:       — Ты расист? — Сваггер на секунду округляет глаза. Начинает ржать.       — Ага, естественно. Я белый и гордый, бро. — Делает размашистый жест рукой. — А так, ещё во всякие коопные игрушки люблю гонять с пацанами. Что насчëт тебя? — Коннор вздыхает. Откидывается на спинку стула.       — Соник, Марио, Покемоны, Майнкрафт, Фортнайт… — задумывается на пару мгновений. — Ещë я амбассадор Дэдлока.       — Дэдлока? — вопрос с неподдельным интересом.       — Да, типа… — Коннор отмахивается. — Всего лишь игра будущего. Этакий микс Овервотча и ЛОЛа с ахуеть какими прорывными механиками передвижения, который перевернëт всю игровую индустрию и… — Снова переводит взгляд на Сваггера. — Прости. Мне стоит заткнуться.       — Не, чел, продолжай. — Сваггер наклоняется чуть вперëд. Вслушивается. — Перевернëт весь геймдев, а?       — Да. — Коннор воодушевлëнно кивает. — В отличие от типичных шутеров от первого лица Дэдлок способен предложить свободу и разнообразие перемещения по карте. Очень высокая динамика сражений, но поскольку вид от третьего лица, это не превращается в какую-то кашу, в которой сложно ориентироваться.       — А чë там от ЛОЛа? — Чужой интерес, на удивление, не гаснет.       — Три линии: топ, бот, мид. По два игрока на каждую. В дополнение ещё механика способностей и ультов, но это, типа, для шутеров уже не новинка. — Коннор выдыхает. Заканчивает чуть смущëнно: — Короче… мне нравится.       — Круть! — Сваггер снова откидывается на спинку дивана. Пара секунд тишины.       — А что насчëт Сваггерсоулса? — разговор вдруг возращается в начальную точку.       — Отсылка на Дарк Соулс. — Пауза. — Играл?       — Я слишком казуальщик, чтобы… — начинает оправдываться Коннор.       — Ссыкло. — прерывает Сваггер. Коннор фыркает.       — Эй! — резко вскакивает со стула. Сумка падает с колен. — Чувак за стеной! Ты же Фитц, да?       — Может! А может и нет! — Фитц смеётся.       — Эй, манда, он тут не один сидит ваще-то! — встревает Заклз.       — Да! — невподад кричат Нойт и Крими.       — Пасти закрыли! — рявкает Сваггер. Все ржут только громче.       — Так что тебе, мистер ИтсПэнтс? — добродушно спрашивает Фитц.       — Откуда у тебя такое прозвище? — Коннор чувствует, что снова начинает дрожать.       — Ранги? — переспрашивает Фитц. — А ты разве сам не гуглил? Я тебя знаю! Я тебя читаю!       — Тогда ты знаешь, что мне нужно, чтобы ты сам это сказал! — Молчание. За стенкой, видимо, очень упорно думают.       — Это сокращение от Рангинуи! Отец-небо из легенд маори! — звучит несмело.       — Как это связанно с твоими способностями? — Фитц усмехается.       — Да никак! — Снова молчание.       — Это культурная апроприация! — Коннор всплëскивает рукой, садится обратно на стул. Тяжело вздыхает.       — Ага, она самая, — спокойно встревает Сваггер. — А кому не насрать?       — Мне. — Коннор уверенно заглядывает в глаза напротив.       — Почему? — Сваггер в ответ смотрит скорее с любопытством.       — Потому что хоть кому-то должно быть не насрать. — Опять молчание. ***       Офисная работа — это не для меня. Мне сложно адаптировать свою привычную рутину под какое-то навязанное свыше расписание. Мне не нравится писать статьи, темы которых мне совершенно не близки; не нравится взаимодействовать с лишними людьми; не нравится сидеть в неудобной одежде за неудобным столом и постоянно чувствовать на себе чужие взгляды. Я всегда знал, что могу работать лучше и больше только в самых подходящих условиях, не приносящих мне лишнего стресса; что я смогу быть полезным себе и миру только в случае, если буду работать на самого себя. Но, знаете, от консервативных взглядов своих родителей не так уж и легко избавиться. Для них реальная работа — это только пахать и терпеть, а потом сдохнуть. Идти по карьерной лестнице, пока не нагрянет очередной обвал фондового рынка, и ты не скатишься с неё кубарем. Семья, друзья, работа. Свои дом и машина в двадцать, первенец в двадцать два, кризис среднего возраста в тридцать пять, пост директора в сорок три. Хотел бы я не разочаровывать родителей, но хоть иногда стоит же делать выбор в пользу самого себя, а не кого-то другого, верно?       Впрочем, до этого выбора мне нужно было ещё дойти. К тому времени мы с Блэр и Людвигом уже стали друзьями. Она работала ассистенткой у одной крутой ведущей, а он планировал вслед за ней перебраться на телевидение. Я со страхом ждал того дня, когда он наконец переведëтся из нашей редакции. Знал, что без него в офисе мне станет совсем невыносимо, но стоически молчал. Я в общем-то по-дружески был за него рад, потому что Людвига действительно любит камера, да и говорить у него всегда получается гораздо лучше, чем писать. Однажды я пришëл на работу и меня за порогом встретила единственная мысль: «Всë. Я больше так не могу». Но даже после этого судьбоносный выбор я отложил — не уволился сразу же, а только взял неоплачиваемый отпуск. Никому ничего не сказал, закрылся у себя в квартире и во всех возможных смыслах ходил кругами, пытаясь хоть что-то для себя решить. Когда я учился в школе, я существовал в такой среде, где мне казалось, что абсолютное большинство людей консервативны. Ну, думаю, вы и сами представляете эти католические школы в красных штатах. В университете же, на контрасте, всë было невероятно либеральным: и однокурсники, и преподаватели, и сама тема журналистики казалась такой… романтичной. Потом перестала. Всë со временем перестаëт казаться романтичным.       — Боже, Коннор! — Блэр стоит на моëм пороге. Только с работы, видимо. — Что у тебя с телефоном? Почему ты не отвечаешь на звонки?       — Разрядился. — Я пожимаю плечами. — Лень зарядить.       — Пустишь? — Мягкий-мягкий тон. Я делаю шаг назад. Блэр заходит, осматривается. Встаëт посреди комнаты, упирает руки в бока. — Мы вместе здесь уберëмся, да?       — Хорошо. — И мы убираемся. Молча в основном. Иногда перекидываемся парой слов, пока она не задаëт самый важный вопрос, а я не отвечаю на него: — Они все меня ненавидят. — Блэр замирает полусогнувшись, смотрит на меня. Я на неё не смотрю. Продолжаю собирать вещи.       — За что они тебя ненавидят? — Снова мягкий-мягкий тон. Задумываюсь.       — За то, какой я тормознутый, — начинаю перечислять спокойным голосом. — За то, что я говорю странно о странных вещах, которые они не понимают. З-за… — Замираю. Вздыхаю. — Д-да за всë, наверное. — Стою, смотрю на расплывающуюся футболку в своих руках. Это всë так грустно. Это всë так глупо. — Прост-ти. Я не должен быть т-таким.       — А каким должен быть? — Блэр всë ещё смотрит на меня. Я кожей чувствую её взгляд, но не могу посмотреть в ответ.       — Не знаю. — Сжимаю футболку. — Каким-то другим, наверное, но никто не хочет прямо сказать, каким я должен быть. — Опускаю руки. — М-может… тог-гда я бы и с… стал таким, как нуж-жно. Ну… — Я наконец нахожу в себе силы посмотреть на неё. — Нормальным? — Блэр подходит парой лëгких шагов. Обнимает.       — Понимаю тебя, — шепчет. — Я так чертовски тебя пон-нимаю… ***       — Так, значит, вы правда этим занимаетесь? — Коннор перелистывает блокнот, сверяется со списком интересующих вопросов.       — Чем «этим»? — чуть игриво бросает Сваггер. Коннор поднимает на него взгляд. Молча смотрит, пытаясь прожечь в нëм дыру. Сваггер фыркает и закатывает глаза. — Да. Да, мы этим занимаемся, чувак.       — Скольких вы пытали? — Коннор щëлкает ручкой. — Скольких убили?       — Никто не считает, — отвечает Фитц. Он появляется в их пространстве почти бесшумно, но Коннор даже не вздрагивает. Он этого ждал. В конце концов, именно Фитц в их компании говорящая голова. — Нам отдают приказ — мы выполняем приказ.       — Чисто гипотетически: я могу попасть в ваш приказ? — Фитц садится рядом со Сваггером. Вот он именно настолько высокий, насколько его представлял Коннор. Они со Сваггером максимум ему в грудь дышат.       — Ну-у-у. — Задумывается. — На данный момент — нет, но если пойдëшь и дальше заигрывать с Директорами — тебе пиздец. — Сваггер молча кивает.       — Какие планы у Директоров на грядущую революцию? — Ручка от напряжения рвëт бумагу. Фитц цокает.       — Неа. — Лëгкий тон. — Ради твоей безопасности я не буду отвечать на этот вопрос, Коннор.       — Хорошо. — Коннор кивает. Руки снова трясутся так сильно, что вряд ли получится записать хоть что-то. — А на все остальные ответите?       И они отвечают. На всë по порядку. Про то самое прогремевшее убийство супергероя, заснятое на камеру — пусть у них и не очень много информации, пару интересных деталей в историю про этого страшного-страшного злодея Безликого они всë-таки привносят. Впрочем, ни для кого, кроме Коннора, эти детали интересными не покажутся. Зато последующая за этим убийством история Смита и Рэдклиффа — тайна уже многих лет. Загадочное исчезновение политика и бизнесмена, открыто выступавших против регистрации людей со способностями и за большую прозрачность в делах Пандоры. На предполагаемом месте их похищения нашли только осколки автомобильных стëкл и кровь похищенных. Была сочинена тысяча и одна теория заговора, но всë оказалось довольно прозаично: их убили. Машина на свалке, трупы сожжены. Коннору приходится делать паузы в записи, чтобы не рвать бумагу. По крайней мере, диктофон, к счастью, до сих пор работает. Истории про массовые драки на митингах, спровоцированные способностями Фитца; истории о том, как Заклз среди бела дня травил слишком любопытных граждан; истории о том, как Сваггер успокаивает слишком буйных заключëнных в Пандоре; истории о том, как Нойт стирает записи камер, меняет звуковые дорожки, удаляет неудаляемые файлы. На этом моменте Коннор поднимает взгляд на Фитца. Фитц говорит: «Не парься, ты нам нравишься. Всë останется при тебе. Теперь это только твоя ответственность». ***       Да, я прожил четыре месяца в лесу. Никто меня не заставлял, моей жизни не угрожала опасность и в целом это… неинтересная история. Написал про запас кучу статей, которые публиковались во время моего отсутствия. Позвонил друзьям и сказал, что поеду к родителям. Позвонил родителям и сказал, что у меня очень важное расследование и меня ни в коем случае нельзя беспокоить. Купил палатку, несколько ручек и несколько блокнотов, котелок, аптечку, провизию и просто ушëл жить в лес. Нет, я не был полностью оторван от цивилизации — я спокойно выходил к людям, когда у меня кончались расходники или еда. Мылся в реке, стирал вещи в реке, готовил на открытом огне, вëл дневник, записывая туда свои мысли, чувства и идеи. Боролся с насекомыми, боялся диких животных, пытался голыми руками ловить рыбу. Не знаю. Наверное, я просто от всего устал. От работы, от людей, от своей квартиры, от этого душного города, от этого большого злого мира. В лесу был только я, и всë, что я должен был сделать — банально выжить. Не умереть от голода, не умереть от жажды, не умереть любым другим дурацким способом. Никакой ответственности и никакого будущего, о котором стоило бы волноваться.       А знаете, какое красивое там небо? А знаете, какая предрассветная тишина оглушающая? А знаете, как клëво поют птицы и как круто пробежаться через траву и насквозь промокнуть из-за росы? Если честно, я не хотел возращаться домой после всего этого. Временами в лесу было тяжело, но там всегда было спокойно. Я ещё недели две не мог спать на кровати — слишком мягкая. Спал в спальнике на полу. Обзвонил семью и друзей — кому-то рассказал, а кому-то не стал рассказывать, зато насладился всеми новостями, пропущенными за четыре долгих месяца. В Твиттере всë было как обычно мелочно. СМИ как всегда трубили о каких-то совершенно неважных вещах. Я сел и перечитал все свои дневники, написал статью, которая никогда не увидит свет. И отпустил это. Я больше никогда не вернусь в лес, так навсегда и останусь рабом душного города. Рабом плиты, холодильника, душа и стиральной машины. Рабом шума двигателей и пищания микроволновки. Потому что я журналист, а профессия журналиста без цивилизации существовать, увы, не может. Все дешëвые драмы имеют смысл лишь для сытых и ленивых людей. По-настоящему живы только голодные и злые. ***       Целый день интервью. Материала столько, что хватит на целую жизнь. Правда, лишь в случае, если Коннор вообще доживëт до завтра. Тошнит. Двадцать пропущенных от Майи. Такси, дорога до верхних дистриктов. Домой сегодня Коннор уж точно не поедет. Элитная недвижимость, вежливые кивки с консьержем, тринадцатый этаж. Джош переехал сюда сразу же, как его идиотский телевизионный образ начал приносить хоть какую-то прибыль. Некоторые люди в интернете считают его сумасшедшим и, ну, что ж… психам действительно неплохо платят. Получение степени магистра истории сводит людей с ума, а отсутствие спроса на рынке труда и вовсе заставляет превращаться в монстров с агитационных плакатов. И Джош по-настоящему хорош в том, что он делает. Так же, как хороши и Блэр с Людвигом. Как хороши все и каждый, кто до сих пор тащит на себе эту заржавевшую и буквально на глазах обращающуюся в прах систему. Мало кто из них знает правду, но им же лучше. Коннор, вот, сегодня точно не уснëт. Поэтому он стучится в дверь к своему другу Джошу. Поэтому они открывают виски и болтают ни о чëм, пока терпение наконец не иссякает.       — Так… — Джош делает неуверенное движение рукой. — По какому поводу сегодня пьëм?       — Празднуем, что меня пока не убили, — угрюмо бросает Коннор. Джош хмыкает. Ждëт пояснений. — Я сегодня провëл интервью с теми, с кем не должен был проводить, и выяснил то, что не должен был выяснять. — Джош вздыхает.       — Я подарю тебе пистолет на день рождения, Коннор. — Отпивает виски.       — Он меня не спасëт, Джош. — Коннор тоже отпивает.       — Ты с суперами связался? — Кивок в ответ. — С хорошими или плохими?       — Зависит от точки зрения. — Молчание. Коннор сжимает подлокотник дивана. Руки, сука, опять дрожат.       — Я-я-ясно. — Джош ставит стакан на стеклянный столик. — Ты же в курсе, что можешь этим не заниматься, да?       — Ага. — Коннор отпивает ещё виски. — Только мне больше нечем заниматься. Я лишь для этого и гожусь.